Сад каменных роз

POV Мистер Бэлл       Так приятно покачивает, будто на волнах, только вокруг не вода вовсе. Словно в коконе густого желе, так размеренно и плавно, успокаивающе, что совсем не хочется возвращаться из мира грёз, из сладкого сна, где я в безопасности, укутанный вязким теплом и безмятежностью. Не хочется возвращаться туда, где столько боли, страха и обмана. Ох, если бы можно было остаться здесь и забыться навеки, погрязнуть в этой пучине окончательно. Но голоса… Где-то далеко я слышу такие родные голоса. Зовущие меня, умоляющие вернуться, и я тянусь к ним, выныривая из кокона своеручно сотворённого мира.       Разлепляю слипшиеся от слёз глаза и не сразу понимаю, что вокруг и где я вообще. Сознание спутано словно одурманено, и реальность не спешит взять вверх над грёзами. Самое странное — мне совсем не страшно, в груди железное спокойствие, несмотря на то, что я даже не знаю, где нахожусь и смог ли вообще спастись. Поворачиваю голову в бок. Ноющая боль проносится по онемевшим и ушибленным мышцам, как по струнам, и так же быстро стихает. Понимаю, что лежу на жёстком диване, а вокруг полумрак, разгоняемый только газовыми лампами, стоящими на столике у окна, за которым стремительно мелькают чёрные силуэты деревьев. Вот почему мне снилось покачивание волн. Я в поезде, явно в купе первого класса для знати. Роскошно и красиво. В моём далёком детстве мне довелось пару раз путешествовать в подобном вагоне. Но сейчас внимание привлекает не убранство, а человек, сидящий в кресле напротив, что склонился над книгой, тихо читая очень хорошо знакомые строчки. «Не грусти. Рано или поздно всё станет понятно, всё станет на свои места и выстроится в единую красивую схему, как кружева…» Так вот, откуда эти чувства спокойствия и безопасности. Неосознанно улыбаюсь сухими потрескавшимися губами, глядя, как Хэйл приглушённым голосом читает девочке, посапывающей у него под боком. «Станет понятно, зачем всё было нужно потому, что всё будет правильно…» Замирает, словно чувствует мой взгляд, и поднимает голову от книги.        — Вы проснулись, мистер Бэлл. — Также тихим голосом, в глазах мелькает облегчение. Чувствую, что он бы сорвался ко мне, если бы не Элизабет, уткнувшаяся носом в его бок, — Как себя чувствуете?       — Ещё не совсем пойму, жив ли я, или попал на небеса, или мне снится прекрасный сон, — ещё не до конца верю в происходящее и в полном замешательстве, к сожалению, я помню не всё, что произошло накануне — вспоминать это безумно страшно. Последнее, что есть в памяти: то, как я прыгаю из дилижанса и жуткий страх. Потом темнота и обрывочные картинки, голоса. Я ведь совсем не должен находиться сейчас здесь, и вывод можно сделать только один. Мне не мерещилось тогда его лицо.       — Это не сон, и вы, к счастью, живы. И вы в безопасности. — Его голос дрогнул, и я вижу, как на небритом лице пробежал страх, а в уставших глазах застыла влага, — Я не знаю что бы делал, если бы…       — Если бы что? Если бы не смогли найти меня? Наверное, пришлось бы искать новую гувернантку. — Горько усмехаюсь, всё ещё не желая идти на поводу чувств, — даже в такой ситуации треклятая обида сильнее, хоть он и спас меня, но кидаться на шею никто не собирается.       — Не говорите так, — чуть громче нужного, и тут же осекается, вспоминая, что под боком спит Элизабет, — Вы так и не простили меня… — с обречённым вздохом.       — Как-то не представилось возможности, сами знаете.       — Тогда предоставьте мне эту возможность хотя бы сейчас… — но замолкает, поскольку Элизабет снова заворочалась под боком.       — Папочка? — трёт кулачками глазки и вновь утыкается носиком в бок отцу.       — Я знаю, что не время и не место, но боюсь, если не сейчас — то дальше будет хуже. Прошу только о двух вещах: дать мне пару минут отнести Элизабет спать, а затем выслушать, — с надеждой в голосе. Я просто не могу отказать, лишь киваю.       — Благодарю. — Аккуратно поднимает дочку на руки, — Пойдём баиньки, Элизабет, няня тебя уже заждалась.       — А как же Кейли? — сонным голоском, даже не открывая глазки, лишь удобнее устраивается в руках отца.       — С Кейли всё хорошо, милая. — Мурашки бегут от того, с какой нежностью звучит моё имя на губах графа, — Утром вы увидитесь, обещаю, скоро будем уже дома.       Хэйл скрывается за дверью с дочкой на руках, а я остаюсь лежать под тёплым пледом на жестком диване, пускай и элитного вагона купе. Нужно подняться. В таком положении вести тяжелый разговор совсем некрасиво. У меня есть пара минут собраться с мыслями и подумать. Я не знаю, что мне делать. Сердце разрывается от тяжкого выбора. Я не должен нырять в это море чувств вновь, даже если очень хочется. Даже если безумно хочется. Нам действительно необходимо поговорить, и лучше сейчас расставить все границы окончательно или, наконец-то, признать очевидное.       Дверь купе распахивается в тот момент, когда я смог поднять своё побитое тело с дивана и кое-как усесться, закутываясь плотнее в плед. Как-то странно зябко здесь. Хэйл замирает на пороге, хмуро смотря мне в глаза, от чего становится ещё холоднее. Мы с минуту просто молчим не в силах и шелохнуться, пока он наконец не запирает дверь за своей спиной и резко подходит ко мне, нависая грозовой тучей. На любимом лице застыла уйма чувств, и разобрать все их я просто не успеваю. Граф неожиданно опускается на колени передо мной, невзирая ни на свой титул, ни на абсурдность этого действа. Сгорбившись, прижимается лбом к моим коленям, безвольно опуская руки и не шевелясь. В шоке замираю, глядя на него. Как такое может быть? Несмотря на шум поезда, я отчётливо слышу каждый удар его сердца в такт моему. В этом немом жесте я читаю всё, что ты хотел мне сказать, Дорогой Граф. Ради меня ты готов наплевать на свою гордость, даже вот так встать на колени, словно простолюдин. Ради меня ты действительно готов на всё.       — Если кто-то узнает, что сам граф стоит на коленях перед слугой, это будет скандал. Вы станете посмешищем и каждая собака будет перемывать вам кости.       — Я знаю, — тихий обречённый шёпот, — но прежде чем оттолкнуть меня, прошу, позвольте мне посидеть так ещё немного, насладиться этим мгновением, просто почувствовать, что вы рядом в целости и сохранности. — Он замолкает, и я не в праве сказать нет. Больно. Слишком больно, и не только мне. Хочется разреветься и уткнуться самому носом в его затылок, обнять крепко-крепко и никуда не отпускать. Но как я могу… Рука сама тянется, чтобы опуститься на чужую голову, но замирает, не достигнув цели от следующих слов.       — В тот момент, когда я совершил роковую ошибку, я не осознавал, что без вас мне не жить. А когда понял, что потерял всё и случилась беда, мир окончательно рухнул. Я молился всем богам за вас.       — Посмотрите на меня. — Всё же опускаю ладонь в разлохмаченные чёрные волосы, такие мягкие и длинные. Он вздрагивает и отрывается от моих коленей, поднимая уставшие глаза, в которых плескалась надежда.       — Я лишь смею надеяться, что когда-нибудь вы сможете меня простить, — Осипшим тихим голосом говорит, и я уже знаю, что проиграл самому себе, — обещаю до тех пор больше не приближусь к вам, только…       — Хэйл, умолкните уже. — Знаю, дерзко. Ну и пусть. Обхватываю в ладони небритые щёки и наклоняюсь вперёд, прижимаясь к его губам, и шепчу, — Как же я скучал по вам.       От неожиданности он замирает, не веря, что я сам сделал этот шаг. Простил его, загнал куда подальше свою обиду и гордость, наконец-то перестал искать причины бежать от чувств. Ведь сколько не бегай от себя и своего прошлого — это бесполезно. Нужно быть счастливым здесь и сейчас и не прятать голову в песок. Хэйл приходит в себя и тянется навстречу, беря в крепкие объятия и жмурясь от рвущихся эмоций. Поцелуй, лишённый страсти, только губами. В нём сосредотачивается вся наша боль и усталость, накопленные за все эти безумно тяжёлые дни. Всё становится на свои места и ничего больше не нужно, лишь только чувствовать эти горячие губы на своих и заботливые руки на плечах. Как же ничтожны были все мои обиды и заморочки.       Хэйл крепко сжимает в объятьях, заставляя меня охнуть в его губы. Побитое тело быстро отозвалось резкой болью, которую я упорно игнорировал, боясь, что этот поцелуй прервётся. Что и происходит. Граф, чувствуя свою оплошность, резко отстраняется, отпуская мои плечи.       — Я совсем позабыл о ваших травмах, моя вина. — Виновато поджимает губы и ласково переплетает наши пальцы. Я сразу отмечаю их холод, — Вы замерзли?       — Ничего страшного, через пару дней заживёт, — улыбаюсь, слегка сжимая пальцы в ответ.       — Кейли, вы же меня простили? Я же верно вас понял?       — Верно. Сил просто нет больше злиться… Ради всего святого, встаньте уже с колен.       — Если вы так просите, мой кролик, — такая же счастливая улыбка в ответ. Наверное, со стороны мы смотримся, как два душевно больных человека. Он поднимается с пола, а я подвигаюсь на диване, тем самым предлагая сесть рядом. Он принимает жест и делает именно так, как хочу. Садится рядышком, попутно укутывает меня в плед почти с головой, как ребёнка. Легко приобнимет меня за плечи и я опускаю голову на широкую грудь. Никаких слов сейчас не требуется, просто молчим под шум колёс и размеренное качание. Каждый в своих мыслях, в которых больше нет ни сомнений, ни обид, ни кошмаров случившегося. Пока в голову не приходят несколько тревожные мысли.       — Что с моими вещами?       — Тише… — успокаивающе трётся носом о мою макушку, — Они вместе с другими вещами в багаже вагона. Я лично забрал их с постоялого двора. Ваше жалование за выступление также у меня, и как вернёмся домой, я вам всё отдам. Не беспокойтесь по этому поводу.       — Не в жалование дело, — выдыхаю с облегчением, — Как же кораблик. Как бы я смотрел в глаза маленькой леди, потеряв его.       — Он в целости и сохранности, к тому же, Элизабет вас любит гораздо сильнее, чем думаете, и никакая потеря кораблика на это не повлияет, — чуть с упрёком, но не с желанием обидеть, а лишь наоборот, — Хотя одну вещь вы потеряли. Он лезет в карман брюк и вкладывает в мои ладони то, что я уже и не надеялся увидеть.       — Папины часы, — жмурясь от счастья, я прижимаю их к груди. Не забуду момент, когда они ускользнули из рук.       — Благодаря им я понял, что с вами произошло, — чуть сильнее сжимая в объятьях мои плечи, видно, вспоминая тот кошмар, — это просто чудо, что вы смогли сбежать.       — Чудо, что вы смогли меня найти, — и чуть подумав, — и чудо, что перед выступлением один из музыкантов труппы дал мне булавку, сказав, что это для защиты. Может, он знал что-то. Ведь только благодаря ей я смог сбежать. Кажется, я сильно ранил похитителя.       — Вы видели, кто это был?       — Увы, нет, было очень темно. Человек был в мантии с капюшоном, голос он намеренно менял. Было очень страшно.       — Вы невероятно отчаянны и смелы… — и добавляет сквозь зубы, — И мы найдём того, кто это сотворил.       — И толку то, — горько усмехаюсь, — даже если мы и предположим их личность, ничего доказать не сможем, лишь привлечём к себе внимание.       — Вынужден согласиться с этим. Единственное чего бы я действительно не хотел, чтобы к этому был причастен мой брат.       — К счастью или нет, мы не узнаем. Давайте просто забудем, что было в Лондоне, и впредь будем осмотрительнее.       — Кейли, наверняка вы устали, давайте-ка ложиться спать, совсем скоро будем дома. Уж поверьте, Элизабет покоя вам точно не даст ближайшее время.       — Я готов к этому, но не хочу, чтобы вы уходили.       — Не уйду, — улыбается он, — и буду беречь ваш сон. Отдыхайте. Завтра будет непростой день.       Соглашаюсь и позволяю себя укрыть тёплым пледом. Короткий поцелуй в щёку, и граф, пододвинув кресло, усаживается рядышком. Едва хочу попросить его мне почитать, как книга оказывается в чужих руках. Счастливо улыбаюсь под его тихий и спокойный голос, по которому так сильно тосковал. Никакая обида не стоит этих трогательных моментов.       Как и обещал граф, день действительно выдался насыщенным. Едва я смог продрать глаза и придти в себя, как в купе вбежала моя маленькая воспитанница и сразу бросилась на шею, практически рыдая и не сдерживая чувств. Пришлось долго успокаивать маленькую девочку и обходными путями объяснять, что со мной приключилось. Не для её юного ума эти знания. Всё, что случилось в Лондоне, должно остаться там. Уверен, Хэйл решит этот момент и слухи не поползут. Уж он то умеет убеждать. Поперёк никто и слова не скажет.       — Вы обманщик, мистер Бэлл, — отрываясь от меня, Элизабет трёт глаза от набежавших слёз, — обещали, что с вами всё будет хорошо, что не стоит волноваться за вас. А сами… — губки дрожат, — А сами заболели, и если бы не папа, то как бы вы вернулись?       — Ну, будет вам, миледи. Приехал бы на пару деньков позже, не нужно было волноваться… Ничего страшного не произошло, — а ведь я и правда обманщик.       — Если даже папа волновался, то вы точно мне лжёте, — обиженно упирает ручки в бока, а граф за её спиной усмехается, — не считайте меня маленькой и глупой.       — Никто не считает так, — с виной в голосе, — вот как приедем домой, я обещаю загладить свою вину.       — Конфетами вам меня не подкупить, — деловито вздёргивает носик, уже позабыв на что дулась.       — А новой интересной историей? — и разумеется, это играет свою роль, явно пробуждая детский интерес.       — И какой же?       — А не расскажу, — подыгрываю разыгравшемуся любопытству, — вот приедем домой, получу от вас прощение, а потом уж покажу книгу, которую купил на одной из ярмарок.       — Вы хитрый лис, — щурится: а ведь и правда маленькая леди растёт очень быстро, в этих глазках уже давно блистает острый ум и сообразительность.       На этом разговор вынужденно был окончен, поскольку наш поезд прибывывал на вокзал с громким гудком. Вот и закончилось это бессмысленное и, как оказалось, опасное приключение. Теперь с уверенностью можно сказать, что я дома — и я рад вернуться.       Так я думал первые пару дней. Хотелось летать на крыльях счастья, а пришлось отбиваться от постоянных назойливых расспросов со стороны других слуг, особенно, от Джослина, который практически ходил по пятам, намереваясь выудить, а скольких высокородных дам мне удалось соблазнить своим невинным личиком и «умелыми пальчиками». Что подразумевалось под этим не сложно было догадаться. Но получив очередной подзатыльник от управляющего, он тихонько ретировался, подыскивая более удобный момент. Не могу на него обижаться, парень настолько предсказуем и прост в своём характере, что даже мило, — то, как по-своему он проявляет свою дружбу. К сожалению, всем, за исключением мистера Клейта, было интересно, как прошёл мой дебют в роли музыканта на столь знатном вечере. Никто из них знать не мог, чем обернулся мне глупый поступок прыгнуть выше собственной головы и сбежать от себя. Никто из них не мог знать, что теперь ночами я не мог спокойно спать. Мне из раза в раз снился один и тот же сон. Темнота дилижанса, мерзкие прикосновения и зловещий голос над ухом. Дикий страх и мой вскрик. Вскакиваю в холодном поту на своей узкой кровати каждую ночь, чудом не перебудив половину крыла слуг. К счастью, за стеной лишь комната мистера Клейта, а он, я уверен, знает причину моих кошмаров, поэтому и не спрашивает от чего так часто приходится менять газ в моей лампе, которую я больше не выключаю перед сном, боясь остаться одному в кромешной темноте. Страх быть поруганным и обесчещенным всё сильней и сильней пускал корни во мне. И самое обидное, что тот, кто должен искоренить этот страх, на данный момент, ничего не мог сделать. Хэйла я за эти несколько дней практически не видел, всё же, незапланированное отсутствие в целую неделю нехорошо сказалось на фабрике, и теперь ему приходится разгребать накопившиеся дела. А из-за моих чёртовых кошмаров невозможно пробраться в господские покои под покровом ночи, как бы не хотелось. Я не мог знать наверняка, дома ли ночевал Хэйл. Да и мистер Клейт был всегда начеку, бдил так, словно уже знал все наши секреты, пускай их пока и не так много. Возможно, я накручиваю сам себя и это разыгралось воображение, а старый добрый управляющий просто проявляет опеку над нерадивым, вечно влипающим в неприятности слугой. А с другой стороны, так приятна чужая забота, то самое чувство — быть важным дорогим тебе людям. Так бы всё и продолжалось, если бы я наконец не обнаружил маленький клочок бумаги меж страниц очередной книги, что вчера читал для маленькой леди. Пара строчек, а сердце забилось в радостном предвкушении. Вечером кролика ждёт безумный шляпник. В месте, где живут каменные розы.