Do you love me, want me, hate me?

Равки давно не было. Точнее той Равки, разрезанной полосой беспросветной тьмы, кишащей жадными до плоти волькрами, утопающей в гражданских войнах и разделяемой двумя осколками вечности, больше не было. Мир перед ними, наконец, застыл, но и это не надолго, в отличии от них, застывших в янтаре, он остановиться не мог. Стремился вперёд, скидывая кожу прошлого, набивал ссадины, сбивал костяшки в кровь, наращивая броню, но совершал одни и те же ошибки. Войны, как и впредь, стирали с континентов целые города, а то и страны. Однако это не вызывало привычной дрожи бессилия, только отвращение, только презрение, только горечь. Они в своё время были не лучше. Прошли столетия, и в сознании выцвели последние образы друзей и любимых — Жени, Николая и Мала. Почему-то именно они забывались дольше. Может, в силу её большей привязанности. Нью-Йорк гудел за пределами набережной, но шумные вибрации доносились и сюда, в меньшем количестве, в меньшей тревоге, а Алина наблюдала за сухогрузами и мысленно прощалась с Николаем Ланцовым, потому что реки (моря и океаны) в её мире всегда принадлежали ему одному. — Твои мысли снова посвящены щенку Ланцову. Мне давно надо было привыкнуть к этой странной привязанности к отказникам, — на равкианском они давно не говорили, поэтому отзвук общего прошлого прозвучал диссонансом в голове Алины, а вот объятья со спины, сцепленные на её животе холеные руки и подбородок на плече — делом обычным. Старкова думала, что способность связываться, как и силу гришей, они потеряют, но нет — солнце всё ещё текло по её венам, как и тьма — по его. Александр тоже об этом думал, никогда не ставил заслоны в голове, всегда оставался открыт, как книга, к которым она стала питать слабость, жадная до новых знаний, ненасытная и почти зависимая. Старкова же, стоило им вступить в размолвку, открытую конфронтацию или ссору из-за столкновения интересов, касаемых просмотра фильма на ночь, закрывалась. Физически и ментально. Но для Морозова она и без того оставалась уравнением, которое никак не сходилось. Алина поёжилась из-за налетевшего ветра и окинула его взглядом: оставаясь верным своим извечным привычкам, Александр был одет под стать нынешнему времени — в чёрную куртку, брюки и свитер. — Ты выглядишь забавно без кафтана. — Ты выглядишь лет на двенадцать с этой штукой в носу. Алина поморщилась. Место прокола всё ещё тревожило её, кто же знал, что это будет не так просто, как изначально казалось? Но она нашлась с ответом, лукаво усмехнувшись: «Радости бессмертия». — Я не буду целовать тебя с этим, — нарочито серьёзно заявил Александр. — Справедливости ради, это всё ещё приносит мне дискомфорт, поэтому сама целоваться не стану. Но ещё я не буду целовать тебя с дыханием от сигаретного дыма. Брось курить. Разве это тебе не по статусу, с которым так сложно расстаться в своей голове, как ребёнку — с любимой игрушкой? Ты больше не Дарклинг. — А ты всё ещё мой язвительный свет. Смотри-ка годы не идут на пользу твоей скверности. Скоро станешь, как Багра. Это имя без конца половинило его, как разрез. Не все шрамы затягивались с течением лет. Алине ли было не знать. Они не могли завести детей, потому что родителям было суждено их пережить, не могли обосноваться в одном месте на продолжительное время, потому что окружающих рано или поздно начинал тревожить тот факт, что старость не трогала их лиц. Александр и Алина были вынуждены бежать, меняя имена, паспорта, жить без планов на будущее, потому что всё, чем они обладали, словно в наказание за дар и прошлые ошибки, это — настоящее и одиночество, поделенное на двоих. — Завтра твой день рождения. Куда пойдём? В ту пекарню в центре? — Можно не праздновать. Ответ был до простоты одинаков каждый год. Но даже оказавшись в ссоре, Алина отправляла ему открытку и подарок, а если сильно злилась — через связь ворчала «С ещё одним витком вокруг меня, придурок», но смех в ответ был ей домом всю вечность и сглаживал шероховатости характеров и немых битв. — Только не говори, что у тебя развивается кризис среднего возраста. Если поделить твой возраст на человеческий, то ты входишь в эту категорию, — Алина сохраняла смешливость, но затем она покинула её глаза. — Я слишком много читаю. Когда-то это перестанет быть моим оружием. Как-то Александр рассказал ей, что рассудок вскоре может начать дробиться под тяжестью и количеством воспоминаний. У неё было ещё века три, у него времени вовсе не оставалось. Она сжала его пальцы бережливо, но крепко, напоминая, что он не один. — Даже думать не хочу об этом. Мы отпразднуем мой день рождения и переедем в Италию. — поцеловав её в висок, Морозов ничем не выдал своей отрешённости. — Как тебе? — Ты же знаешь, что я за тобой на конец света последую? Знаешь? Александр кивнул. В конце концов, и в горе, и в радости. Во тьме и при свете солнца. В жизни и в забвении. Как и обещали когда-то ещё в отстроенной заново часовне, чей потолок однажды сравняли с землёй, навеки повязав друг друга цепями.