Do you love me, want me, hate me?

      Алина юрко запрыгивает в открытый люк, несущая тяжесть взгляда канцлера и сколоченное ещё на Ковчеге, в одиночной камере, своё тяжёлое сердце сплошь из боли, обиды и невысыхающих слёз. Александр приземляется, на удивление, легко и бесшумно, сразу следом, плотно закрывая люк, чтобы ядовитый, вырвиглазно жёлтый туман не просочился за ними.       Алина успевает предупредить Морозова об опасности, о которой он не был осведомлён за счёт недавнего приземления, когда они препираются на узкой тропе, круто уходящей вниз по склону. К счастью, с ними больше никого, иначе они бы вряд ли смогли оставаться внешне такими спокойными.       Но у неё пылает кожа от негодования, она бы предпочла — от жалящего плоть тумана, потому что Старкова, наученная горьким опытом сброшенной для спасения остальных сотни, знает, что ждать от второго, в то время как первое пугает своей непредсказуемостью, своей яростью и мощью.       Внутри затхло и совсем нечем дышать, а дышат они загнанно, сбито, почти в унисон, и стая мурашек ползёт по ней, как вереница муравьёв — по земле у Челнока. Взгляд Александра вбирает в себя все мыслимые и немыслимые оттенки чёрного (она бы не смогла подобрать точный карандаш, чтобы передать глубину), но не становится жёстче, каким неизменно был в лагере, где они насмерть сражались за право быть главным, а смягчается. Как прежде. Словно вот-вот его ладонь по-хозяйски ляжет ей на щёку, притянет в свои объятья, а дрожащая от переизбытка чувств (та, прошлая) Алина, как кошка, какую никто из них не успел застать на Ковчеге, потрётся о его руку, призывая к продолжению ласки.       Нынешняя же Алина откидывает от себя тянущуюся к ней руку.       — У тебя порез на щеке, — тихо, но твёрдо констатирует он.       Наверное, пока они бежали, по ней хлестнула ветка. Алина только сейчас ощущает дискомфорт — лёгкое жалящее покалывание на левой щеке — и инстинктивно стирает кровь, больше размазывая, чем стирая.       — И болезненный вид, —добавляет Александр, начиная исследовать заброшенный бункер. — Когда ты ела в последний раз?       Алина зажигает тусклые лампы, и этот стабильно жужащий звук на миг вводит её в диссонанс — он отсылает домой, на Кольцо.       — Ты тоже не пример здорового человека, — отщетинивается Алина. — Ты не спишь. Толком не ешь. А ещё брился и задел подбородок. У тебя тоже порез.       Она двигается по комнате хаотично, небрежно — проверяет оставшиеся консервные банки с уже скпетическими надеждами на съедобность, безуспешно выискивает завалявшиеся карандаши и другие пригодящиеся в лагере вещи — медикаменты, лишнюю пару вещей. Они с Морозовым могут надолго здесь застрять, ей нужно чем-то занять руки, чтобы унять желание кинуться на него с кулаками.       Александр методично осматривается, присев на диван, и молчит. Сидит воплощение неприступности, надменности, он даже голову повыше задирает и ведёт ею, посмеиваясь, пока она перечисляет его раны.       — Тебе идёт эта прическа, — вдруг замечает он.       Алина ловит в стекле шкафа собственное отражение. Ёжик тёмных, коротких волос. Она ещё помнит, как Женя отрезала её длинные чёрные локоны, как те падали безвольными змеями, и думала: так легче, так менее жарко, так не нужно заморачиваться. Это логично с точки зрения гигиены. Но это не значит, что ей совсем немного, иррационально не жаль.       Затем она изучающе проводит взглядом вниз. Чёрная, с пластинами одежда, больше похожая на солдатскую униформу. Острый взгляд, при другом раскладе способный разрезать стекло. Синяки под глазами и впалые щёки, свидетельствующие о недосыпе и хроническом голоден, соответственно.       — К твоему сведению, это не прихоть, а вынужденная мера.       — Ты похожа на бас-гитаристку. Играешь по выходным в гёрлз-бэнде в гараже отца.       Это старая игра. Игра о том, какую жизнь они могли бы иметь, родись на Земле до сброшенных на неё бомб.       Алина против воли прикрывает глаза, воскрешая по ту сторону век тёплую улыбку отца, шершавые ладони, подкидывающие её к потолку, рисующие вместе с ней, удерживающие в объятьях, когда она ревёт навзрыд, расшибив лоб в кровь — там остались три шрама. Алина трёт их — два мелких, почти незаметных, между глазами и один чуть выше, более явный — что есть мочи и хочет по-детски заткнуть уши пальцами, чтобы не расплакаться.       Он знает.       Он слышит, даже если она молчит.       — По четвергам у тебя занятия в художественной школе, — он медленно поднимается, направляясь к ней. Смакует каждое движение, каждый её рваный выдох. Воздух между ними сгущается. — Ты пачкаешь пальцы в краске, ненавидишь рисовать натюрморты и делаешь шишку из волос, используя карандаш на манер заколки.       Алина сжимает пальцы и упирается тазовыми косточками в угол кухонного шкафчика.       — Ты пачкаешь ею и меня, — его дыхание лижет затылок. Губы мягко, приветствующе касаются ямки за ухом. Алина едва сдерживает рвущийся с губ полувсхлип-полустон, осознавая, как сильно изголодалась по прикосновениям. Они не виделись так долго. — Скидываешь всё со стола, не смотря, наощупь, потому что слишком занята тем, что перед тобой, — его руки не обнимают, не прижимают, они скользят по телу самым бесстыдным образом, странствуя по уже известным тропам. — Мной. Ты тянешь меня за шею, оставляя на горле отпечатки пальцев красной масляной краской.       В подтверждение своих слов Александр сжимает ладонь на её горле, кончиками пальцев поворачивая её голову.       — А мне нужно идти на встречу с инвесторами, но я звоню Жене и всё отменяю. Потому что ты притягиваешь меня к себе, как гравитация, и…       — Прекрати, Александр, — на грани смерти шепчет Алина, накрывая его руки своими и нехотя отталкивает. Он не сопротивляется, замирает.       Александр Морозов — худшая из опасностей, потому что он, зная все её слабости, все заморочки и все мечты, владея её разумом и сердцем, навсегда оттолкнул её от себя — убив её отца.       — В той жизни ты никогда не причинял мне боль, не так ли? — она оборачивается, вся в слезах, дрожащая, бьющаяся в агонии, негодовании, обиде и боли, будто те струятся по её венам и артериям вместо крови. Будто всё, чем она является, это непрекращающиеся электрические разряды от предательства, совершенного мужчиной, стоящим перед ней. — Что насчёт этой?       Всё, как в день её заключения. Он совпал по времени со смертью её отца, когда его по приказу Багры Морозовой выбросили в открытый космос, а она — выстрелила в Александра пистолетом, вырванным из кобуры замешкавшегося охранника. Ей не хватило пары миллиметров — чтобы насмерть. Иван и Нина сумели его спасти.       Зато Алина была отдана под стражу Багрой, занявшей место канцлера.       — После всего, что случилось, как ты смеешь?       Александр буравит её нечитаемым, ничего не выражающим взглядом. Это отстранённость её распаляет.       — Ты никогда не задавалась вопросом, почему твоей матери не было там, когда всё случилось?       Взгляд Алины плывёт. Её реакция затормаживается, она на задворках прокручивает день казни и не может понять, где находится недостающий элемент — где же находится мама?       — …но почему была моя?       — Багра состояла в Совете. Она претендовала на должность отца. Мама… сказала, что были неполадки в другом отсеке, она не могла успеть. Их зажало там.       — Твой отец обнаружил ошибку в системе жизнеобеспечения и хотел рассказать об этом всем. Об этом знали только вы и я. Как оказалось позднее, моя мать тоже.       — Продолжай, — требует Алина.       — После того, как меня выпустили из медотсека, я занялся внутренним расследованием. Наши матери… Ты знаешь, как Багра мечтала о власти. И всё сложилось лучшим для неё образом.       Она задыхается, вцепляясь в ткань его куртки, и ищет ответы в широко раскрытых, больше ничего не утаивающих глазах, и всё вдруг становится на место. Её сердце сжимается до чёрных пятен перед глазами, до дикой нескончаемой судороги, а с губ рвётся:       — Как мама могла так с ним поступить? Как? Зачем?.. Вот почему она не могла смотреть мне в глаза, когда приходила навестить. Святые… Почему ты молчал так долго? Почему позволял винить себя?       У неё дрожит подбородок, по щекам стекают слёзы. Алина жмётся к нему, вжимается лбом в грудь, ладонью нашаривая дробно колотящееся сердце.       — Я едва тебя не убила… Святые, Александр…       — В тот день ты потеряла отца. Разве я мог лишить тебя и матери тоже? Я сделал то, что должно.       Алине хочется рассмеяться, хочется исчезнуть, хочется рассыпаться и стать мельчайшими частицами звёздной пыли — только бы не человеком. Ей хочется вырвать ту штуку из груди, что превращается в клубок из спутанных, перекрученных чувств.       — Эти слова стали мантрой и для меня за то время, что сотня здесь. Теперь я лучше тебя понимаю. То, насколько тяжело бремя власти, — его пальцы массирующе поглаживают короткие волосы у её ушей, губы периодически касаются лба, а руки Алины всё не могут перестать отслеживать звук его сердцебиения.       — Первое время, когда было совсем тяжело, я задавалась вопросом, что бы ты сделал, и это помогало. Всё-таки ты прирождённый лидер, люди всегда слушаются тебя.       — Тебя они слушаются больше, — твердит он. — Ты хорошо справилась, моя маленькая святая.       — Я так по тебе скучала.       Он кладёт ей за ухо найденный желтый карандаш (наверное, тот завалялся в диване между сидением и спинкой). Это заставляет её губы дрогнуть коротко, предвосхищающе.       — Ты не представляешь, как скучал я, Алина.