уехать нельзя остаться

У Антона нет папы — он улетел в космос. Зато есть отчим — лучше бы он тоже был там. Если бы у Антона спросили о самом худшем дне его жизни на данный момент — момент, когда появился отчим. Не неловкие поцелуи, не прожженный сигаретой диван. Тот, когда в квартиру впервые зашёл тучный мужчина с залысиной и мерзкими усиками, закрученными с обеих сторон, словно он стереотипный итальянец. Его глаза отливали скупостью и фальшивой романтикой. Неудивительно, почему для места первого свидания была выбрана квартира самой Марины. Антон долго смеялся, что индивид, имени которого ещё не знал, не смог даже маломальский ужин в кафе оплатить и упросил наивную молодую женщину приготовить рисовые тефтели — единственное его пожелание. Индивид вел себя непринужденно, как дома прямо, изображая доброго семьянина, обращаясь к двенадцатилетнему Антону словом «сынок», на что ребенок фыркал и огрызался, ощущая «самотнiсть», как выражалась его бабушка, то есть одиночество, когда мама целыми днями могла болтать с ним по телефону или пропадать на кухне с ним же за бутылочкой вина (для индивида — это роскошь). Анатолий — так зовут отчима — достаточно заурядный работяга, который, после уговоров Марины, устроился на более адекватную работу в офис, где стал получать нормальную зарплату, в то время как сама Марина — приятные сюрпризы в виде банальных букетов цветов (которые она не любила) или дешёвые безделушки. Затем отчим повышал квалификацию, и вскоре стал уважаемым сотрудником компании, получая приличные деньги. Всё материальное и духовное развитие отчима произошло благодаря крошечной по вселенским масштабам женщине, что была ему и мамой, и женой, и целым миром. Кто знает, как бы сложилась судьба отчима без ее поддержки и пинка под зад. Да спился бы, сто процентов, и помер до сорока. А так, все равно продолжая потихоньку губить жизнь алкоголем, держался молодцом в понимании общества. Но Антону так хотелось разочек врезать ему, так хотелось снова чувствовать себя нужным маме. Ведь он знает…знает то, во что сама мама верить не желает, ссылаясь на простодушность своего избранника, мол, он бы не додумался изменять. А может быть она и знает, но почему-то все ещё с ним. Кто бы мог ответить Антону на этот вопрос. А ещё Антон завидовал. Завидовал семьям, где есть отцы. Примерно до двенадцати, как раз. А потом это чудовище дало понять, что втроем им тоже жилось неплохо: бабушка всегда по-особому вкусно жарила картошку и делилась своей скромной библиотекой, мама отчитывала за разбросанные носки и просила помочь пересадить комнатные растения, и сам Антон, жизнь которого текла сладкой патокой, жизнь, что была розовее румянца на щеках несущегося по площади малыша, цветнее, чем набор карандашей из тридцати двух цветов, громче кошачьих криков в марте. Но все изменилось в один день, как это обычно и бывает. Говорят, что бояться смерти не надо. Мол, все это — неизбежно, и в чем смысл париться, если мы все умрем? В случае Антона дело касалось не только его смерти. Бабушка говорила: «не так смерть страшна, як нікчемне життя». И бабушка прожила долгую, интересную жизнь, по ее словах, и по маминым рассказам. Но для Антона известие о ее кончине было как ударом в самое сердце, ведь с ее душой с планеты испарилась и мамина душа, а за ней вслед — Антона — она так вообще самоубийство совершило на этой почве.

«И вероятно, мы совершаем больше самоубийств, чем полагаем. Просто не знаем об этом».

«Ночь в Лиссабоне» Эрих Мария Ремарк

Антону было интересно прочитать эту фразу в книге и задуматься, что тогда произошло, но, казалось, это уже туманные воспоминания, практически не существующие, замыленные. Всё, что помнит Антон — отчетливо, ясно — отчим пришел практически сразу после кончины бабушки. Мама будто боялась, что женщина увидит этого никчемного подлого несостоявшегося человека и костылем сбросит с балкона. Жаль, что она не дожила до его появления. Теперь их снова трое: лже-человек, мама и сам Антон. — Как педик выглядишь, Тох. Че за джинсы дебильные? Шастун цокает и скрывается в комнате один раз. Второй раз. Пятый. Пятнадцатый. И с каждым днем этих шуток всё больше и больше. Антон скрывается от отчима, клацая по холодной клавиатуре. — Худой, как глист. Ты хоть не носи в обтяжку шмотки — как педик. — Как педик, Тох, ей богу! Достало. Постоянно одно и то же сравнение. Шастун подозревает, что за этими шутками и подколами отчим скрывает свою тягу к лицам своего пола, но стоило один раз заикнуться об этом — Антон получил кулаком в лицо. А потом ссора вечером между мамой и отчимом. Антон понял, что его теория не беспочвенна, но решает молчать. Второй синяк под глазом ему не нужен — от недосыпа и кругов хватает. Туда можно будет сложить все шутки отчима, коих, если перевести слова в вес было бы возможно, накопится под центнер. Однажды Антон проебался сам и больше не смел подкалывать отчима, отказался от своей теории, да и от спокойной жизни тоже. Антон привел в гости мальчика из старшего класса — они на тот момент хорошо сдружились и решили переждать дождь в квартире Шастуна, но Антон не учел, что дома мама с Анатолием, и потому потащил нового друга в спальню, дабы засесть в глупую игру на слабом компьютере. Имя мальчика Антон не помнил. Ему было пятнадцать, а Антону — тринадцать — самый отвратительный и глупый возраст, как потом вспоминал сам Шастун. Мальчик склоняется над Антоном и показывает, как пройти квест. Антон улыбается, как влюбленная школьница, хихикая, когда парень постарше тихо матерится, шмыгая простывшим носом, сталкиваясь с боссом. Не знает он, сколько времени прошло, но дыхание Мальчика ощущалось рядом с ухом, щекоча нежную кожу, переходило на висок, затем на скулу, а потом — снова к уху. Мальчик, как казалось наивному Антону, делал это не специально. Слово он просто активно играет, резко двигается, чего на самом деле не происходило, или может его дыхание такое нервное, потому что он болел и говорит в нос. Это лишь ранний пубертат и, конечно же, максимализм, коего он не лишился и к восемнадцати, играли с его воображением, а затем сразу же давали временные объяснения. Антон знает — так нельзя. Он же не педик. Ему прекрасно знакомо это слово и Антон уверен — ему не нравятся парни. Совсем. Только когда губы сталкиваются с запахом мятной зубной пасты и мутным взглядом Мальчика Антон понял — он хочет этого. Мальчик хочет поцеловать его. Он так нервно смотрит на губы Шастуна, так резко отводит от них взгляд. Но Антон — не педик. И этот Мальчик (Антон почему-то уверен) — тоже. Нет, ему показалось, это ведь так глупо. Мальчик опускает подбородок на макушку парнишки, немного наклоняется, чтобы провести губами по торчащим волосам, а Антон замирает, ощущая касание на своем запястье. Мальчик шептал нечто странное про необычные чувства, про то, что он, конечно же, не гей (что мы и так поняли), и что Антон — причина его утренних стояков. Шастун, заикаясь, было попытался объяснить, что это обыкновенная часть взросления, не имеющая ничего общего с возбуждением или геями. Мол, это у всех есть в их возрасте, почти даже ляпнул, что сам таким страдает — вероятно, чтобы поддержать пункт о нормальности. Но Мальчик уже находился в нескольких сантиметрах от лица друга, и этот момент ощущался даже интимнее, чем горячее дыхание парня постарше в губы испуганному мальчишке. Их губы почти соприкасались. В голове из одного угла в другой метались фразы: «О, Боже, как это неправильно!», «Я не педик», «Как выпрыгнуть с окна пятого этажа и не разбить себе ничего?», «Как ударить человека на голову выше, чем ты?». Антон от нервов почти стучит зубами и, в какой-то момент, забыв о расстоянии, вернее об его отсутствии между ними, и голубых глазах, что уставились на него, облизывает пересохшие от глубокого дыхания губы, и задевает кончиком языка уста напротив. И после этого Антон понял — ему насрать на утренний стояк, бубнеж парня про половое созревание, родителей через стенку. Мальчик искал повод смутить друга, сократить пространство между ними, проникнуть в каждый сантиметр личного пространства. Он нежно, почти невесомо касается верхней губой носа Антона, оставляет влажное касание лишь одними устами на щеке и снова замирает перед губами Шастуна. У того протяжно ноет низ живота, он чувствует, как орган наливается кровью, начинает упираться в ткань джинсов, и от этого коктейля кружится голова. Он не понимает, насколько его возбуждение читаемо. Стояк на парня, отлично, Антон! Мальчик хмурит брови, выдает некий нервный выдох, его зрачки сужаются и глаза больше не смотрят прямо на Антона, и ищут объект, который не выглядит так, словно его хочется трахнуть. Антон в смятении, чувствует себя обманутым. Мальчик резко остраняется, стараясь отвлечься от глубокий зелёных глаз, направленных на него. Он отошёл на три шага назад, облизывая и покусывая губы, словно совершил большую ошибку, и начинает судорожно извиняться. Он поспешил, не стоило так резко открывать свои чувства парню, которого знаешь слишком мало. Антон, как ошпаренный кипятком, вскакивает с компьютерного кресла и в два шага оказывается рядом, быстро целуя куда-то в уголок губ, и, в попытке моментально отстраниться, он садится на кровать и отворачивается. Мальчик снова выдыхает. Он шепотом просит не прятать лицо в подушке, опускается на колени перед Антоном, пока тот в красках представляет продолжение, и получает слабое прикосновение к губам, почти родное, трепетное. Странное тепло разносится по коже, задерживается в груди и животе, пока сердце Антона совершает кульбит и пытается сбежать от своего хозяина. Сухие губы мягко сминают чужие, запуская пальцы в отросшие на затылке волосы. Антон оказался вне времени, вне этой комнаты, будто его и Мальчика не существует: они лишь космические вихри, которые двигаются рядом друг с другом, переплетаясь хвостами. О боже, он это сделал! Он. Это. Сделал. Он же педик, твою мать! Антон не услышал скрипа двери. Он лишь почувствовал, что Мальчик отпрянул, ударившись рукой о стул с тихим визгом. Все границы и устои рухнули, разум в момент очистился и перезапустился. Вмиг под парнями появились и кровать, и пол, и звон пощёчины, кровь из носа. Антон помнил лишь громкий хлопок входной двери и укоризненный взгляд отчима. Антона не было в школе несколько недель. Пока его синяки заживали, тот Мальчик каждый день писал Антону и извинялся, пытался поддержать, узнать про самочувствие после травмы носа, но парень грубо отвечал и, в какой-то момент, просто послал его к чертям собачьим, царапая ручкой, а потом уже и ножницами угловатое «Шаст педик» по краю стенки комода — первая фраза, сказанная отчимом, как только тот вернулся на кухню к матери. Нынешний Шастун уже давно забыл об этом инцидент. Ну, или старается искоренить тот из памяти, чтобы лишний раз не искать повод ненавидеть отчима и себя. Много воды утекло с того периода и парню казалось, что другие парни его совершенно не интересовали…до встречи с Арсом — мужчиной, что щекотил его нервы, не закаленные под дэдди-кинк. И как бы глупо не звучало, но каждый раз эту мысль Антону приходится подавлять. Они знакомы, дай Бог, полтора месяца, и влюбленность в мужчину старше на двенадцать лет в летние планы не входила. «Не факт, что мы можем решать, в кого влюбляться, а кого избегать» — размышлял Антон. Наш организм и гормоны коварные штуки — мы чувствуем первичное влечение, будь оно романтическое или сексуально, но вскоре понимаем, что это лишь влюблённость и ничего более. Влюбленность проходит. Мозг сам создает нам образ человека, идеализирует его. Чтобы мы хоть что-то чувствовали. Кажется, что это совершенно точно пустая трата времени, которую популяризирована для пункта о человеческой нормальности, но что если некоторым людям просто необходимо быть влюбленным? Люди, которые хотят отдаваться другим, забывая о себе, тонуть в чужих ласках, топить свое «я» ради нахождения с одним единственным, или же прося того же у всех, кто лишь немного знаком.

И мы будем бежать к друг другу,

Вокруг не видя ничего,

Мы протянем наши руки к небу,

Нам будет необычайно хорошо.

Уединимся в поле из маков,

Найдём гармонию в тишине,

Но лживо спокойствие, а мир одинаков:

Хрустальная эпоха, гниющая на дне.

несогласие — всё в порядке, всё пройдёт

Влюбленность проходит, и любовь может пройти. Антон хотел бы полюбить, но вероятность влюбленности в Арса его пугает, отрицается. И вот сейчас, перелистывая новую книгу, одолженную у Арсения, то и дело перед глазами скачет его образ, и на каждой странице хоть одно единственное слово да укажет на омут морских грез. Отогревая ноги под новым пледом в такой прохладный день, он ощущал себя «ванилькой», только восседания на подоконнике в дождь и трагичных касаний к стеклу не хватало. Светодиодная лента, что шла по периметру всей комнаты, отливала светло-лиловым оттенком, красиво отпечатывается на щетинистые щеки. Тем утром после выпускного было сложно и стыдно. Начиная от маминых истерических криков, что были ей совсем не свойственны, кривых и почти злых взглядов отчима и его идиотских подколов с одним и тем же словом, заканчивая той самой одеждой, лежавшей на полке в шкафу Шастуна. Именно ее Арс одолжил парню, но тот так и не вернул комплект даже к концу июня. Чем Антон был так занят, что не мог найти время вернуть штаны и футболку? Чтением, чтением, и ещё раз чтением. О, и времяпровождением в компании Димы Позова и Иры Кузнецовой — каждый вечер они встречались в кафе «Чайная роза» и обсуждали насущное. Но сегодня планы изменились. Антон почти жалеет, что не послушал свое внутреннее «я», когда то молило не приближаться к Попову хотя бы до июля…стоп, через пару дней как раз июль. Как первый месяц лета так быстро пролетел? Но суть не в быстротечности времени, а в том, что следовало бы этому «я» продлить сроки. Ведь последние полторы недели план работал замечательно — Арсений поливал цветочки и читал в качели на крыльце, здоровался с родителями Антона и им самим, а парень лишь молчаливо кивал в знак приветствия. И ни одного слова не проронил. Ни разу. За все полторы недели. Даже «спасибо». Шастун все ещё считает ночь в чужой кровати, пусть и без ее обладателя, слишком интимной для обсуждения, и, уже тем более, ситуация выглядит по-пидорски. Мама решила не посвящать отчима в такие подробности, а оно и к лучшему — новой ссоры в доме ей не надо, тем более в такой важный для неё период. Она прекрасно все видит и понимает. Осталось лишь самому Антону дойти до нужной мысли. Антон читает следующее:

«Стоило ему слегка повести плечом, как под тонкой материей начинали играть тугие мышцы. Его тело обладало чудовищной силой, вызывавшей подсознательный страх»

Антон будто читал гейский фанфик (поверьте, ему это сравнение тоже не нравится), но нет, это всего лишь фраза из произведения Фрэнсиса Фицджеральда «Великий Гэтсби». Которое он одолжил у Попова, да! И что вы ему сделаете?

«Он говорил несколько хрипловатым тенором…»

Хрипловатым...Антон представил Арсения вместо Тома, словно ощутил его бархатный голос рядом с собой. Кажется, чтение этой книги пагубно влияет на воображение парня.

«Практически любое проявление самоуверенности каждый раз ошеломляет и обескураживает меня»

— Да ты че, меня тоже, — тихо возмущается Антон. Желательно бы упомянуть, что уверенность именно Арсения производит на него такое впечатление. Нашел себе кумира, так сказать. «А в каждом кумире ты рано или поздно разочаровываешься. Не создавай себе идолов». — С кем ты разговариваешь, Антон? Мама стоит в проходе с бигудями на голове и домашнем халате, благоухая ароматом нового геля для душа с кокосом, что был подарен сыну, но тот оказался слишком приторным и сладким для парня. Она шагает в комнату, тапочками шаркая по полу. С улыбкой вздыхает, замечая в руках сына книгу. — Да так, сам с собой. — Ты давно не читал, — кратко произносит мама. За ее словами прячется тоска по родному человеку, который жил книгами и привил Антону это влечение. Почти страсть. — Да…вот решил, что пора начинать. — Когда ты успел найти здесь книжный магазин? — по правде говоря, в поселке его не было. Книги если и продавались, то в малюсеньких ларьках с канцелярией, бытовой химией и мелочами для дома, и то — это дань от жителей, которым эти книги сто лет как не нужны. — Она…она не моя, это… — Арсения. Знаю, — ласковая улыбка и она продолжает свою мысль, вспоминая, зачем зашла. — Он через пару часов к нам в гости придет. Это наше извинение и благодарность за твой выпускной. Будь готов. Шастун выгибает бровь, словно не понимает о чем речь, но мама уходит, не дав комментарий. Такая быстрая смена настроения совершенно не свойственна маме. Шастун решает, что не стоит с ней спорить. — Мам, где твоя плойка? — Что? — она на секунду заглядывает в комнату. На лице играет легкое недоумение. — Плойка. Волосы накрутить, — почти с шипением выдает Антон. Надо ж такое просить! — Не замечала за тобой раньше страсть к тому, чтобы прихорашиваться. Значит Арсений и правда изумительный, — мама язвительно улыбается и снова уходит. И стоило Антону возмутиться, как она возвращается уже с нужным предметом руках и передает его сыну. — Погладить тебе рубашку? — Да, синюю, — Шастун снимает со стула, который уже заменил ему шкаф, рубашку с сине-голубую клетку и вручает маме, — если не сложно. — В чем вопрос, Антон. Конечно мне не сложно, — мама окончательно уходит, ловко и почти вприпрыжку спускаясь по лестнице на первый этаж. Шастун тем временем пишет в беседу:

антон шастун

сори, я сегодня не смогу прийти

мама тут зачем-то Арса позвала на ужин

капзда

медик нахуй он вам сдался?

антон шастун

а мне покуда знать

иришка ну блиин я б тоже с вами посидеть хотела

антон шастун

а тебе он зачем?

иришка ревнуешь, Шаст?

антон шастун

ТАК

не начинай

медик если б Попов чуть дольше стоял перед нами в кафе тогда — у тебя был бы стояк Антон цокает вслух и печатает:

антон шастун

НУ НЕ ВСТАЛ ЖЕ

медик ТО ЕСТЬ ТЫ НЕ ОТРИЦАЕШЬ??? иришка вот это поворот оаоаоаоа мои мальчики то есть у Антона дэдди-кинк увлекательно!!! Катька должна мне сотку

антон шастун

какая Катька?

иришка девочка, которая со мной работает, и ей нравился он на нее Дима запал, кстати НО НЕ СУТЬ НЕ ОТВЛЕКАЙ МЕНЯ ТЕБЕ НРАВИТСЯ ВЗРОСЛЫЙ ХУЙ медик я не запал на Катю иришка попизди Дальнейшего диалога между Ирой и Димой парень не видел, ведь поспешил уложить свои пока еще мягкие волосы, но когда вернулся в телефону, то увидел следующее: медик поди пошел жопу брить для своего Попова иришка ДИМА медик что я в говнище мне можно

антон шастун

*фотография*

я накрутил волосы скажите я педик или нет

Шастун прекрасно знал как выглядел сейчас. Теперь, смотря на себя в зеркало, Антон видел недовольного львёнка с пушистой гривой. Кудряшки ещё следовало сильнее распушить, как подумал парень. Потому он сбрызнул их фиксирующим спреем и принялся аккуратно разделять крупноватые пряди на более мелкие. Тут главное не перестараться. Тем временем Дима и Ира уже дали оценку причёске: вечно бухой медик если б ты спросил насколько ты гей по шкале от 1 до 10 я бы ввел 20 бальную систему и ответил 40 иришка ОАОАОААООА КАКОЙ КРАСАВЕЦ ОН ВЕСЬ ТВОЙ вечно бухой медик знаешь ты на кого похож на Тимоти Шаламе иришка даже не хочу знать по какому фильму ты его знаешь

антон шастун

персики давно в руках держал?

вечно бухой медик ИДИ НАХУЙ вернее так ИДИ НА ХУЙ Шастун фыркает. Мама заходит в комнату и небрежно кладет рубашку на кровать, а затем, что-то промявлив про стекший салат, уходит, хлопая дверью. Отчим мнется вокруг жены уже двадцать минут, не решаясь сказать, что та все ещё ходит в бигудях, когда гость, которого он совсем не ждёт, придет с минуты на минуту. Ее новое платье в цветочек, розовые щеки и серьги, которые она не надевала со дня рождения своей сестры три года назад — все казалось отчиму до боли знакомым, и тот не мог понять одного единственного и главного. Виновата ли в этом симпатия Марины к проклятому соседу через дорогу от них или это все странное поведения жены можно списать на недавнюю приятную для кого новость? В любом случае, эта симпатия была бы вообще не к стати. Анатолий был против затеи позвать Попова. Довёз этого несносного лба до дома, оставил у себя — и бог с ним. Отчиму противно, какой он весь из себя правильный и гладкий, словно камень, обточенный волнами, или гора, которую шлифует ветер. Не бывают люди такими. Этот сразу видно, что городской, брезгливый. Анатолию остается только догадываться, как этот человек, при всей своей внешней идеальности может столько копаться в саду, травить червяков и ни разу не визгнуть что-то в стиле «ой, я ноготь сломал!». Так еще и пасынок носится по дому, как ужаленный, и кричит что-то о том, что потерял кольцо, которое ему писец как надо, и почему из всех чистых футболок у него осталась только «та самая черная». Отчиму плевать, о какой «той самой» вещи идет речь. Теперь в его жизни появился стимул, смысл жизни, то, чего он так давно желал. А Марина боится сказать сыну, что теперь их быт немного изменится. Боится, потому что никогда не скрывала от сына ничего важного ранее. — Да что в этом доме все такие нервные? — восклицает Марина. — Где мои носки? — Антон вбегает в кухню и плечом цепляет отчима. Он слегка отшатнулся и прошипел: — Куда летим? — Так, — мама останавливает его легким касанием к спине и заставляет посмотреть ей в глаза, — ты поможешь Толе расставить салаты, а я — найду твои носки. И вообще, — мама плавно шагает в ванную на первом этаже, — когда ты научишься сам находить свои вещи? — Ну ма-а-ам! — Вот оболтус, — под язвительный комментарий отчима Антон ловит носки, которые ему бросила из коридора мама. Быстро надев их, парень начал поправлять скатерть, прежде чем на нее опустилась первая миска с салатом. Отчим недовольно бухтел, расставляя тарелки, пока Марина, легонько напевая попсовую песенку себе под нос, снимала бигуди и поправляла укладку так, как ей надо. Марина цветет. Она давно не была так счастлива, но всё еще таит это счастье и не может сообщить сыну. Она выйдет к своим любимым мужчинам на «А»: глянет на Анатолия — тот повернётся к ней и мимикой лишь спросит «что?», глянет на Антона — он не оставит свою маму без улыбки. Возможно, она нужна не столько маме, сколько ему самому. Дать понять себе и окружающим — Антон в порядке, когда по всему телу бегает игривое пламя, что больше всего концентрируется внизу живота и в груди, несильно сдавливая легкие. Марина уймет неспокойное сердце, поправляя складки на платье. В дверь постучат. И из-под ног Антона исчезнет пол. Исчезнут стол и стулья, отчим с мамой, эта дурацкая футболка Арсения под рубашкой Шастуна (а хотелось бы, чтобы там были его руки). В комнате станет на одного мужчину на «А» больше. Мефистофельский огонек вырубит Антона, и тот очнется лишь когда грубая рука пожмет его ладонь, прежде чем легко коснуться плеч и спины парня. Фицджеральд писал, что летом жизнь начинается заново. Пожалуй, комментарии излишни.