Право выбора

      Пропустив майора в квартиру, я оглядела коридор и закрыла входные двери. — Адель, — вздохнул он, снимая ботинки, — я хотел извиниться. Молча пройдя к холодильнику и настенным шкафам, я достала кружки и холодный чай в бутылке. — В кабинете, — плюхнулся по-хозяйвски на диван, — перегнул палку. Извини. — Хо, — улыбаюсь. — Дал волю эмоциям, просто, — вздохнул, — столько всего навалилось. Мне было тяжело сдержаться, когда ты сказала о брате… Я медленно и аккуратно, подкравшись как хищник, села рядом с майором. — Расскажешь? — ставлю на кофейный столик разогретую шаурму и картошку фри из пакета. — Да, — отпивает пиво, — я расскажу. Мы с Максом — близнецы. Полные противоположности друг друга. Как Инь и Ян. — Хорошее в плохом и плохое в хорошем. — Именно, — кивнул, — нас обоих потянуло в органы. Он тушил пожары, я ловил преступников, но, мы оба спасали людей. Гром с каждой секундой своего рассказала о брате, становился все мрачнее и мрачнее тучи. Время идет, а боль не проходит. — Это был август, — пытается держать себя в руках, — горела Карелия, и Максим с группой отправились на пожар. — Если тяжело — молчи. Потом расскажешь. — Мне тяжело, но, — улыбнулся, — я хочу рассказать. — Хорошо, — прошептала в ответ. — Они пытались потушить лес встречным огнем. Не получилось, — смотрит в окно, — пожар разгорелся с большей силой, словно, Адским пламенем всполыхнул. Их лагерь сгорел. Они даже спали на еловых ветках, — смеется, — и вроде бы все хорошо. Группа отправилась в деревню за помощью, у них там свадьба, все дела. А чуть позже, пожар двинулся на деревню. — Боже… — Им срочно нужно было что-то делать, — голос предательски дрожит, — было решено: взрослые идут к реке, пока не поздно, а детей надо эвакуировать. — Но, как? — Я даже не знаю откуда, — смеется, — но, они где-то взяли вертолет времен динозавров, а дед — владелец, называл его, — думает, — Лариса Викторовна или Владимировна… Ну, — вздыхает, — суть в том, что они прицепили грузовик к вертолету, загрузили детей и еле как поднялись в воздух, отправляясь на базу, дабы вызвать подкрепление, ибо вышки сгорели и связи не было от слова совсем. Говоря это, Игорь нервно пил пиво и даже не прикасался к еде. — Во время полёта, — начинает вновь, — трос порвался и им пришлось хоть где-то приземлиться, чтобы Максу удалось зацепить все обратно. До базы осталось немного. Но, — опустил голову, — они не смогли вновь подняться в воздух. Огонь окружал их… — Всё, я поняла… Сама чуть ли не плачу. — Вертолету не хватало мощности, чтобы подняться в воздух. Максим выкинул все из багажника, слил половину топлива, даже, — улыбнулся, — ребята и взрослые скинули куртки и ботинки… Ничего не помогло. Слеза скатилась с кончика носа майора и разбилась об пол. Впервые вижу, чтобы Гром плакал. Это мне напоминало тихий, без грома и молнии слабый дождь, который после перерос бы в целый шторм и бурю. Обняв его, я положила голову на плечо. — Вертолёт взлетел, — усмехнулся, — но, без брата. Он решил остаться в огне, но, дать детям выжить. — Мне жаль, Игорь, — обнимаю крепче, еле успевая смахивать слезы. — Знаешь, — вытер лицо краем расстёгнутой рубашки, — я терпеть не могу эти, — достал из кармана конфетки. Обычная разноцветная карамель в незамысловатой прозрачной упаковке. — Но, — развернул одну и засунул в рот, — не могу перестать их жрать, — улыбается, — у меня везде эти фантики. Вообще кругом. Будешь? — Давай. Развернув обертку, я взяла кисло-сладкую карамельку в рот. — Кисло, — морщусь. — Она еще и шипеть начнет, — вздохнул, — он любил эти карамельки, и потом жаловался, почему у него зуб откололся. Тетя Лена всегда ругалась, когда убиралась в квартире. Улыбаюсь. — Пожар был потушен, — продолжает, — и в части сделали мемориал. Каждый год, на наш день рождения, я прилетаю туда и кладу ему пачку этих конфет. — Кроме этого года. — Да, — вздохнул, — уйду в отпуск, обязательно полечу к нему. Я долго не мог отойти от гибели брата… Погибла лучшая часть меня… — Он всегда будет с тобой, — кладу руку на его грудь, — здесь. Внутри. Он молча накрыл мою ладонь своей. — Спасибо, что выслушала. — Тебе не за что благодарить меня. Гром резко встал и отправился к вешалке. Неужели, он уходит? Майор достал из куртки кошелек и присел рядом со мной. — Вот, — протягивает фотографию, — это наш выпускной из академии. На снимке стояли братья: Игорь в парадной форме полиции, а Максим в форме МЧС. У него были кудрявые, слегка выцветшие локоны и задорная, жутко счастливая улыбка. Даже Гром, который обычно хмурится, улыбался во все 32 зуба. Парни обнимали друг друга, держа в руках дипломы. — Точная копия друг друга, — поражаюсь сходством. — И абсолютно разные во всем. Он играл на гитаре, пел песни, обожал щенят, а еще, — улыбается, — он научил меня стрелять одуванчиком. — Одуванчиком? — Да! Берешь одуванчик в рот, и резко выдыхаешь! — Как дети, — улыбаюсь. — Но, нам нравилось… Адель, — смотрит в глаза, — я посмотрел материалы на флешке, — протягивает мне ее. — И? — Я, — замялся, — верю тебе. — Что? — в полном шоке. — Верю в теорию о том, что Разумовский имеет раздвоение личности, — с трудом, но произнёс он. — Спасибо! — обвила его шею руками, — Игорь, я так ждала этих слов! Спасибо тебе! — Поэтому, расскажу следующее: в этот четверг состоится первое заседание по делу Серёжи. Мне запретили говорить тебе это, но, я скажу. Все экспертизы и проверки говорят о том, что Разумовский — адекватный. Его не признают психически больным. — То есть, — трясет, — его могут посадить? — И посадят по всей строгости закона, — не смотрит мне в глаза, — весомых доказательств, что он болен — нет. — И, — закрыла глаза, — что делать? — Я не знаю. Прокопенко и слушать не хочет о том, что Разумовский — псих и ему надо лечиться. Он лишь верит в то, что он маньяк, которого надо казнить. — Твою мать, — слёзы потекли по щекам. — Почему ты так вцепилась? Брак фиктивный. — Не в этом дело, — пытаюсь успокоить себя, — он и Олег — моя семья. Роднее и ближе чем эти двое — нет. Я пообещала, — смотрю на него через слезы, — обещала быть рядом и помогать. Ты, — вздох, — ты, — выдох, — не видел его глаза, когда я пришла к нему. Столько боли, разочарования и страданий я не видела никогда. Его взгляд просит о помощи. — Верю… Остаток вечера, мы провели вдвоём, слушая смешные истории из жизни друг друга, стараясь не затрагивать щепетильные темы. Игорь еще намурлыкивал песню: - Пожарный, я вас любила...

День первого заседания

      С самого утра я на иголках. Меня трясло настолько, что мне даже не удалось нормально собраться: руки не слушаются. Собрав волосы в хвост, намахнув 50 капель корвалола, я натянула ботинки и поправив кожаную зимнюю куртку, вышла из дома. — Блять, — прошипела, — ключи. Вернувшись домой, я забрала ключи от машины. После, вернулась несколько раз: забыла выключить свет, закрыть балкон, телефон, документы и духовку. Сидя в зале суда, нервно теребя кольца на пальцах, я ожидала того момента, когда появится Серёжа. Рубинштейн тоже присутствовал на закрытом заседании, он моему появлению удивился. Гром сел поодаль меня, как и Прокопенко, который лишь с сожалением взглянул на меня. Завели его. Небритый, волосы не первой свежести и завязаны в хвост, худой и никакой. Но, увидев меня, глаза его загорелись, он даже улыбнулся.

Спустя пару часов

      Заседание было очень долгим и мучительным. Нервы были на пределе. Секунда длилась как час. — Всем встать. Суд идет! — произнес секретарь заседания, вставая со стула. Наконец-то сейчас будет оглашено решение. — На данном заседании, суд не вынес окончательного вердикта. Решение переносится на следующее заседание по делу, — стучит молотком. Выдыхаю, но, осознаю, что перед смертью не надышишься. Сережа довольно улыбался. Он улыбался на протяжении всего заседания, при этом не сводя глаз с меня. Из зала суда мы вышли вместе: охрана, Серёжа в наручниках и я позади него. Разумовский все время оглядывался, проверяя, не забрали ли меня. — Я рядом, — сказала одними губами, когда он вновь обернулся. — Спасибо. Вспышки от фотоаппаратов и свет камер журналистов ослепляли. Когда его посадили в машину и увезли, я достала сигарету и прикурив её, искренне надеялась, что смогу успокоиться. Заседание перенесли, так как во время суда появились новые детали по делу, откуда я знаю? Гром смс-ку написал. Хорошо, что полиция разогнала журналистов. Надоедливые мухи. — Знаете, — услышала мужской голос позади себя, — ваша целеустремлённость поражает, Адель. Вы, подобно танку, — усмехается, — лезете напролом. — У меня нет другого выбора, — улыбаюсь, — а вы, — обращаюсь к Рубинштейну, — как бы поступили на моем месте? — Признаться честно, — немного потерялся, — я не знаю. — Что и требовалось доказать. Делаю затяжку. — Вы действительно удивительная. Говорят, что за каждым великим мужчиной, стоит сильная женщина. — Не знаю, — пожала плечами, — никогда не стояла за мужчиной. Рядом — да. За ним — нет. — Даже эти слова говорят о том, что вы добьётесь своего. Знаете, — замялся, — я верю вашему мужу. — О чем вы? — Те ужасные убийства — не его рук дело. Я посмотрела на него с каким-то шоком и интересом. — У Сергея не тот психологический тип личности. Но, люди все же мертвы и его поймали. Разумовский — интересная персона. — Как подопытный кролик? — Нет, ой, — у него зазвонил телефон, — простите. Мне пора. Сил и терпения вам, Адель. — Спасибо.

Квартира Адель Пару дней спустя

      Не хочу говорить о том, как прошли эти дни.

т я ж е л о

— Иду! — кричу, вставая с дивана, — зачем так в дверь долбится?! Открыв дверь, я увидела дёрганного Олега. — Что случилось? — спросила, когда он залетел в квартиру. — Проблемы. Он сел на стол, схватившись за голову. — Олег.? — Этой ночью, — вздохнул, — Разумовского попытались убить. Заказ от матери Гречкина. — Только… — Нет, — грубо перебил он, — те двое забрались к нему в камеру, но, живыми не вышли. На ватных ногах я доползла до дивана и села рядом. — Он забрал у них нож, выколол им глаза и отрезал головы, — с поразительным спокойствием продолжил он, — а кровью исписал стены. — Охуеть, — прошептала я. — Да, — выдыхает, — нам надо срочно доставать его. — Как? — Насильно, — его передёрнуло, — следующей ночью мы утроим штурм в колонии. — Его перевели?! — Да, — истерично усмехнулся, — в самую холодную и ужасную тюрьму Санкт-Петербурга! — Ты хочешь устроить ему побег, я правильно понимаю? — Он сам связался со мной, — подходит ближе, — завтра мы с парнями ворвёмся туда и заберем его. — Погибнут люди, Олег! — Или погибнет он! — крикнул громче, — мы не можем оставить его там, ибо, Разумовский там медленно, но верно умирает и сходит с ума! Его лечить надо, а не в тюрьме держать! Успокаивается. — Адель, — протягивает руку, — либо ты с нами, либо без нас. Выбирай.