Источник света

Веки Гермионы дрогнули. Она открыла глаза и судорожно задышала через нос, пораженная собственными ощущениями. Правое плечо пульсировало от боли, будто кто-то всадил в него ржавый гвоздь и несколько раз безжалостно прокрутил. Горло саднило. Почему-то дико болели мышцы пресса, а на грудь словно положили тяжелый камень, мешающий сделать полноценный вдох. Она чувствовала себя избитой. Понадобилась почти минута, чтобы собраться с силами и попытаться поднять руку, но импульс оказался слишком слабым и растворился где-то на половине пути от мозга по разветвленной сети нейронов. Конечности казались неподъемными, словно налитыми свинцом. Просыпающиеся органы чувств дали понять, что Гермиона находится в госпитале: резкий запах медикаментов был ей слишком знаком, чтобы его можно было с чем-то спутать. Затуманенные глаза уставились в потолок, который выглядел слишком белым и незнакомым. Она несколько раз моргнула, фокусируя зрение. На Гриммо потолок был весь в пятнах — за годы войны ни у кого так и не дошли руки избавиться от следов сажи из-за светильников, а домовик Кикимер был для этого слишком неряшлив. Сознание возвращалось со скоростью садовой улитки, но тело пробрала холодная дрожь. Она в плену. Слабая и беззащитная на территории врага, причем в самом ее сердце — в месте, где в людях уничтожали людей. В одном из лагерей. Это хуже, чем смерть. Гермиона задышала чаще, ее мгновенно накрыла удушающая паника, которая усилилась, когда она предприняла новую отчаянную попытку приподняться и.. не смогла. Уронив голову обратно на подушку, девушка постаралась сделать единственное, что было в ее власти: выровнять дыхание. Вдох. Выдох. Медленно. Размеренно. «Просто дыши», — убеждала она себя, как будто это не было самым естественным процессом. Когда пульс немного успокоился, Гермиона обратилась к воспоминаниям. Облик монстра намертво зафиксировался на подкорке. Перед мысленным взором сразу же возникла раскрытая в жутком вопле пасть — картинка словно только и выжидала, когда ее поманят из темных глубин памяти. У существа будто не было плоти — одни кости и жилы, покрытые плотным, густым и тягучим дымом, замещавшим одеяние. Лапы, похожие на паучьи лапы, но такие сильные, что Гермиона до сих пор ощущала их железную хватку. И еще стрекотание, сопровождавшее его передвижение, словно под лохмотьями прятался рой жужжащих насекомых. Она помнила также размытые образы во мраке, чьи-то крики, плач, голоса.. Они звучали слишком безнадежно для тех, кому удалось бы спастись. Гермиона и сама думала, что от концентрации тьмы с нее слезет кожа. Но она жива. «А что же Рон? Джинни? — тут же спросила она сама себя. — Что стало с ними?» Стоило этим вопросам прозвучать в голове, как отчаяние, которому она так стремилась не поддаться, поднялось откуда-то из глубины и сковало внутренности холодом. Друзья бросились ей на помощь, и это было самоубийством: либо теневые твари разорвали их на части, либо они угодили в лагерь вместе с ней. Гермиона не взялась бы утверждать, что из этого хуже. Быстрая смерть или бесконечные страдания? Издалека раздался неясный гул голосов, и девушка, изо всех сил напрягая шею, приподняла голову, с тревогой вслушиваясь в то, как они приближаются. Одновременно она заметалась взглядом по помещению. Это была самая обычная палата — кроме кровати, шкафа без створок с запасным постельным бельем, пустого рабочего стола со стулом и прикроватной тумбочки с какими-то флаконами на подносе, в ней ничего не было. Ничего, что могло бы послужить оружием. Что ж, если Пожиратели пришли за ней, она будет сопротивляться до последнего, но.. святой Мерлин, она ведь и пальцем не могла пошевелить, не испытав при этом адской боли! Гермиона легла и зажмурилась, надеясь, что пробуждение останется незамеченным и ее оставят в покое еще на некоторое время, за которое удастся что-нибудь придумать. Однако ее дыхание было слишком частым для того, кто находился без сознания. Ей жизненно необходимо успокоиться, и это не речевой оборот, а чертов факт. В этот момент в помещение кто-то вошел. — А ты не мог просто повесить на нее мишень? — услышала Гермиона приглушенный, но вместе с тем раздраженный голос, как только хлопнула дверь. — И где вообще Драко? Второй человек наложил заглушающее, что изрядно удивило ее, но не так сильно, как произнесенное имя. Не то чтобы Гермиона была уверена, что речь шла именно о Драко Малфое, однако оба голоса звучали довольно молодо, что позволяло прийти к выводу: они были ее ровесниками или немногим старше, а значит, подобная вероятность существовала. Беспокойство сжало желудок невидимой рукой. — Пытается не сдохнуть, — легкомысленно бросил предусмотрительный Пожиратель, но после паузы добавил: — Кстати, это было приказом Люциуса. Я здесь ни при чем. Гермиона ощутила волну стойкого отвращения, от которой хотелось как минимум поморщиться, как максимум — передернуть плечами, но ни того ни другого позволить себе не могла. Она никогда не испытывала иллюзий насчет личности Малфоя-старшего. Он не скрывал своей ненависти к магглорожденным еще в те времена, когда Волдеморта называли не иначе, чем Тот-кого-нельзя-называть, однако, возглавив самый крупный лагерь смерти, окончательно уничтожил через человека внутри себя. Пугающая слава Стоунхейвена гремела на всю магическую Великобританию, а полные затаенного страха разговоры о нем были слышны далеко за ее пределами. Зато теперь у Гермионы хотя бы было понимание, что она находится на южном побережье Шотландии. Правда, спокойствия и душевного равновесия это знание ей не принесло. — Ты хотел сказать «личным распоряжением»? — вкрадчиво уточнил первый из говоривших. — Хотел бы я увидеть, какое у него при этом было выражение лица. Вопрос содержал такой очевидный намек, что Гермиона была готова поспорить: в этот момент они многозначительно переглянулись. — Как тебе угодно, — прозвучал невозмутимый ответ после паузы. — Не могу сказать, что меня это не устроило. Появление Грейнджер в лазарете вызвало бы ненужный переполох, а это последнее, в чем нуждались мы все и я в частности. Думаю, если кто-нибудь из вышестоящих спросит, на это Люциус и будет ссылаться. — То есть она здесь официально? — Не совсем. — Я из тебя подробности пытками вытягивать должен? — не выдержал и вспылил Пожиратель, и Гермиона мысленно согласилась, потому что испытывала такое же нетерпение. — Оставь этот запал для своих подопечных. «И кого он имеет в виду? Пленных? Это какие-то лагерные надсмотрщики?» — с горечью подумала девушка. — У нас с ними метод кнута и пряника. Это гораздо эффективнее. — Так вот почему они у тебя такие дерганые, — насмешливо проговорил более уравновешенный парень. — Ты о чем? — Когда они приходят, чтобы я их подлатал, потом до последнего не хотят возвращаться в казармы. Я бы на твоем месте задумался. — Наставник я хороший, а вот человек не самый неприятный, — в голосе Пожирателя звучала самодовольная ухмылка, хотя повод для гордости, по мнению Гермионы, был более чем сомнительным. — Все. Возвращаемся к теме. Что там было после бойни? — Все произошло слишком быстро. Отряд из лагеря появился сразу же, как стало относительно безопасно, — начал рассказывать тот, который ранее позаботился о приватности разговора, и она напрягла слух, опасаясь упустить хотя бы слово. — Они начали регистрировать пленных и переправлять их, а я был слишком занят, не давая Грейнджер испустить дух, чтобы переместиться с ней куда-нибудь раньше, чем ее опознали и вписали в списки. — Натасканные шавки, — с неприязнью отозвался «наставник». — Медаль лучшего кинолога можешь вручить моему отцу, — с мрачной усмешкой в голосе проговорил «целитель». Они немного помолчали, и все это время Гермиона умоляла себя лежать неподвижно и ни в коем случае не глотать накопившуюся от волнения слюну. — В любом случае это не то чтобы объясняет ее нахождение в палате для высших чинов. Слишком жирные привилегии даже для грязнокровки Поттера. — Пожиратель замолчал, а потом недоверчиво спросил: — Или ты хочешь представить все так, будто она откинулась от ранения? — Не получится. Новость о том, что среди пленных была Гермиона Грейнджер, успела разойтись и попасть не в те уши. Что касается выбора палаты.. иди взгляни на рану, и все вопросы отпадут. — Это так же паршиво, как выглядит? — раздалось над ней спустя пару секунд, которые понадобились, чтобы пересечь комнату. Брезгливость, которой был пропитан голос «наставника», удивила и испугала. Гермиона почувствовала, как от эмоций дрогнула верхняя губа, но ей снова повезло: вероятно, в этот момент они смотрели друг на друга и ничего не заметили. — У нее была остановка сердца. Потом ее рвало в течение двенадцати часов. Я уже начал опасаться, что она просто выблюет внутренние органы — и этим все закончится. — «Целитель» бегло ощупал кожу вокруг ранения. Совсем недавно Гермиона точно так же ощупывала Кэти. Его руки оказались холодны, как лед. Или это ее кожа была слишком горячей? Приходилось прилагать нечеловеческие усилия, чтобы тело оставалось расслабленным. — Однако рвота была наименьшей из проблем, потому что потом появилось это. — И что это, блять, такое? — У меня есть догадки.. Но чем бы оно ни было, я прикладываю много усилий, чтобы не дать этому распространиться. У Гермионы голова шла кругом. Хотелось бы ей встать, оттолкнуть ладонь проклятого Пожирателя и потребовать ответов. Или хотя бы взглянуть на рану и увидеть «это», чем бы оно ни было, самой! Но это было бы попросту глупым и опрометчивым шагом с ее стороны. Подонки наверняка вооружены, им ничего не стоит оглушить ее. — Она же не умрет? — подозрительным тоном спросил «наставник», но, будто не в силах справиться с отталкивающим зрелищем, не дождался ответа и воскликнул: — Салазар, какая мерзость! — Это укус ничегои, чего ты ожидал? «Ничегои — так назывались те существа». В большей степени чтобы отвлечься от пугающей мысли, что прямо сейчас разлагается заживо, Гермиона напрягла память, пытаясь вспомнить о них хоть что-нибудь, но ничего не вышло. Она совершенно точно не читала и не слышала ни о чем подобном. Она бы, черт возьми, запомнила. — Нужно продержать ее здесь еще некоторое время, пока Малфой не оклемается, — принялся рассуждать Пожиратель, казавшийся более резким, а потом пробурчал с нескрываемым сарказмом: — Готов поспорить, он будет в восторге. Его собеседник хмыкнул, а после вдруг приказал: — Подержи ее. «Мерлин, что они собираются делать?» — успела пронестись в голове единственная мысль, прежде чем Гермиона неосознанно дернулась, стремясь избежать того, что с ней собирались сотворить, и тем самым с головой выдала себя. Она напряглась всем телом, готовясь сопротивляться Круциатусу, однако «наставник» только раздраженно прошипел, что «совсем, блять, не удивлен», опустил ладони на ее предплечья и изо всех сил вдавил в постель. Его физическая сила во много раз превосходила возможности ослабленной девушки, но она не прекращала трепыхаться, придерживаясь данного себе обещания сражаться до последнего — сцепив зубы и преодолевая пронзающую плечо острую боль. Гермиона даже не видела лицо своего истязателя: Пожиратель навалился на нее всем телом, чтобы обездвижить, и обзор перекрывало его обтянутое черной тканью плечо. Сбоку показался «целитель», зажал ей нос, заставляя открыть рот, и поднес к губам флакон. Пряная жидкость потекла по горлу. Не выдержав, Гермиона закашлялась, выплевывая половину на подбородок и тонкую больничную рубашку. Силуэт человека, склонившегося над ней со склянкой в руке, грозно темнел на фоне белого потолка. Гермиона узнала его. Это был Теодор Нотт.

***

Первое, что Гермиона почувствовала, придя в сознание во второй раз, — это затхлый запах. В воздухе будто стояла мелкая взвесь, которая оседала на легких, затрудняя дыхание. Это совсем не походило на аромат стерильности. Может, то пробуждение ей просто приснилось? — Она приходит в себя, — прозвучал прямо возле уха взволнованный голос, в котором Гермиона мгновенно узнала Джинни, и у нее отлегло от сердца. Она с трудом разлепила глаза и уткнулась в ровный ряд грубо сколоченных балок. Собираясь заговорить, судорожно захватила ртом воздух и тут же ощутила прилив тошноты. Пришлось стиснуть челюсти, глубоко вдыхая носом, и зажмуриться. — Слава Мерлину! Я уже не верила, что она очнется, — воскликнул откуда-то сверху высокий голосок, и его обладательница начала копошиться, слезая со второго яруса. При этом несколько опилок приземлилось прямо на Гермиону, которая чувствовала себя слишком слабой, чтобы убрать их. Кто-то — не Джинни, потому что издалека раздался ее голос, раздающий распоряжения, — заботливо смахнул ошметки дерева с ее лица. Оно было настолько трухлявым, насколько это возможно, словно долго подвергалось воздействию высокой влажности. По помещению прошел шепоток — люди передавали новость о ее пробуждении из уст в уста, словно это было исключительным событием. Гермиона слишком хотела осмотреться и узнать побольше о месте, где оказалась, поэтому приподнялась на локте, превозмогая слабость. Голова тут же закружилась, но уже не так сильно. Она ощутила поддерживающее прикосновение и перевела глаза на пальцы Джинни, обхватившие раненое плечо. В голове мелькнула пугающая мысль, — а что, если оно заразно? — но Гермиона почти сразу ее отвергла. Будь это так, Нотт не касался бы ее голыми руками. Переведя взгляд на взволнованное лицо Джинни, она кивнула, как бы говоря: «Я в порядке». На большее пока не было сил. — Лежи, ты еще слишком слаба, — знакомым командным тоном осадила она Гермиону, решив, что тот жест был безмолвной просьбой помочь подняться. — Все нормально, я могу это сделать, — заверила она, удивляясь хриплости своего голоса. Хотя любое движение сопровождалось болью в плече, она была вполне терпимой, но именно благодаря этому Гермиона смогла как следует прочувствовать каждый из своих синяков и ушибов. Она пошевелила увечной рукой, ощупывая пределы возможностей. По крайней мере, ничего не мешало суставу двигаться. Помня, как отзывался о ранении Пожиратель, Гермиона испытывала желание взглянуть на него и самой оценить масштаб катастрофы, однако.. позже. Как только останется одна и подкопит силы — сейчас она слабее новорожденного котенка. — Как она? — спросил кто-то тоном, полным искреннего беспокойства. — Да замолчите вы! — взвыл вдалеке другой, отчаянный голос. — Лучше бы она умерла, чем это.. — Может, что-нибудь нужно? — предложил первый. — Чтобы ты заткнулась! — гаркнули в ответ сразу несколько человек. Собрав все свое мужество в кулак, Гермиона все же оказалась в сидячем положении, почти не вслушиваясь в чужую перепалку. — Я хочу пить, — проговорила она, с трудом размыкая сухие, обескровленные губы. Кто-то передал Джинни жестяную кружку, и она осторожно поднесла ее к подруге. Та сделала жадный глоток и тут же закашлялась, вспомнив, как точно так же давилась зельем, которое ей в рот вливал Нотт. Когда же это было? Сколько времени прошло?.. — Годрик, осторожнее! Делай маленькие глотки, может стать плохо, — предупредила Уизли и обратилась к кому-то вне поля зрения Гермионы: — Принеси сюда мое одеяло, подложим его ей под спину. Перед лицом мелькнула светлая макушка, и уже через мгновение Грейнджер с облегченным вздохом откинулась спиной назад, касаясь затылком твердой перегородки, отделявшей одну кровать от другой. Наконец Гермиона смогла обвести взглядом комнату. Она напоминала казарму, в которой, однако отсутствовала другая мебель, кроме двухэтажных кроватей. На некоторых из них валялись тонкие матрасы, на других лежали свернутые одеяла, однако никогда не встречалось того и другого одновременно. Подушек и вовсе не было. На койках сидели женщины и девушки — все они как одна смотрели в ее сторону: с надеждой, сочувствием, отвращением или любопытством. При самом беглом осмотре среди них было как минимум несколько знакомых лиц. Девушка, принесшая одеяло, села на корточки около Гермионы, держась за кровать, чтобы как можно меньше касаться пола, который не отличался особой чистотой. — Габриэль? — едва выдавила из себя она, явно смутив сестру Флер своим шокированным взглядом. Волосы младшей Делакур — ее прекрасные, длинные, золотистые волосы — были коротко подстрижены. Создавалось впечатление, что человек, сделавший это с ней, намеренно использовал тупые ножницы и выдирал их клочьями, чтобы прическа выглядела как можно более безобразно. Однако не столько внешность Габи привела Гермиону в такое смятение — никто и ничто не могло украсть ее красоту, — сколько мнительная мысль, что та могла спросить о своей сестре. Удалось ли Молли помочь Флер? — Волосы вейл используются в некоторых зельях. Их отрезали, как только я попала сюда. Они даже успели немного отрасти, — неловко пояснила Габриэль, словно оправдываясь. Она машинально коснулась кончиками пальцев прядки за ухом, которая была длиннее остальных, и попыталась ее уложить. Ничего не вышло. Тогда девушка опустила руку обратно на каркас кровати, напряженно и как-то виновато улыбаясь, и Гермиона, опомнившись, сосредоточилась на ее глазах и попыталась сгладить ситуацию, отразив эту жалкую улыбку. Судя по хмурому виду Джинни, со стороны они выглядели не совсем здорово. Конечно, Гермионе было известно о свойствах, которыми обладали волосы вейл, но это было так.. прагматично. Жестоко. Бесчеловечно. Захватить в плен и показать, что у нее больше нет права распоряжаться собственным телом, — наверняка это нанесло Габриэль гораздо более глубокую травму, чем изменившаяся внешность. Гермиона неосознанно сжала руки в кулаки, чувствуя, как тугая пружина внутри закручивается все сильнее. Что же это за место? Куда они попали? — Где мы? — напряженно спросила она. — Это лагерь в Стоунхейвене, — ответила Полумна, вновь подтвердив, что пробуждение в лазарете не было игрой разума. Она присела около Габи, скопировав ее позу, только обхватила коленки руками и едва заметно покачивалась, чтобы удержать равновесие. — Здравствуй, Гермиона. Рада, что ты жива. Лицо Лавгуд парадоксальным образом сохранило выражение полной безмятежности, и на мгновение Гермиона представила, что они находятся в гостиной на Гриммо, где часто устраивали посиделки после тяжелого дня. Но потом она заметила ввалившиеся щеки и заострившиеся скулы, и видение рассеялось. Луна и раньше была тонкой и изящной, но сейчас стала почти прозрачной и утопала в серой лагерной одежде. — Как давно мы здесь? — Мы — неделю, а тебя перевели только прошлой ночью, — подала голос Джинни. — Мерлин, мы чуть с ума не сошли от беспокойства! Ходили слухи, что тебя тоже забрали, но никто толком не знал, в этом ли ты лагере.. — Где Рон? — нетерпеливо перебила ее Гермиона. Поскольку Гарри был в безопасности, она должна была удостовериться, что Рон хотя бы жив. — Он тоже здесь, — быстро ответила вместо нее Габриэль и искоса взглянула на Джинни, которая поджала губы так, что они побелели, и уставилась в пространство перед собой. Они с Гермионой переглянулись. — Мужчин и женщин держат отдельно. Это место.. — Габи прервалась, будто не могла подобрать слов, и просто покачала головой. — Они обращаются с нами как со скотом, — процедила Джинни и, проигнорировав предупреждающее шиканье со стороны сидевшей у ее ног Делакур, упрямо добавила, будто окончательно утверждая произнесенное: — Хуже, чем со скотом. — По крайней мере, мы живы, — спокойно возразила Полумна. — Лучше было умереть на поле боя, чем это, — сверкнула глазами Уизли. Гермиона до крови прикусила щеку изнутри, встретившись с жутким взглядом подруги, но почти не обратила внимания на привкус металла. В нем, этом взгляде, в равной пропорции сочетались растерянность обиженного ребенка, который тщетно задавался вопросом, за что с ним так ужасно поступили, и отчаянная злоба одичавшего зверя, которого загнали в угол и перекрыли единственный путь спасения. Когда враг больше и сильнее, а еще не скован моралью и без зазрения совести переступает любые границы, противостояние с ним представляется чем-то бессмысленным. Да что там, само по себе осознание безнадежности положения, в котором они оказались, можно использовать в качестве пытки. И все же.. «В ней говорит усталость», — убеждала себя Гермиона, но ощущала все возрастающее беспокойство. — Джинни, не говори так! — возмутилась Габриэль раньше, чем она успела открыть рот и сделать это первой. — Пока мы живы, у нас есть надежда. Джинни коротко и очень зло рассмеялась. — Ты слишком наивная. Вы все слишком наивны. Это только в книгах пишут о том, что человека нельзя сломить, что он способен выдержать все, если сила духа достаточно сильна. Но это вранье. В местах, подобных этому, слом личности отработан до мелочей, и никому этого не избежать. — Она кивнула себе за спину. — Каждая минута, которую мы здесь находимся, ведет нас к нашему концу. Эти жалкие одеяла, за которые мы, по их мнению, должны драться, потому что по ночам сами стены источают холод; пища, напоминающая отбросы; проржавевшие тарелки; отсутствие горячей воды. Душ по расписанию. Сон по расписанию. Жизнь по расписанию. Все, чтобы мы почувствовали себя безвольными! И это только начало. Когда у нас не останется сил сопротивляться, мы окончательно опустимся. Вот ты любишь собак? У тебя же во Франции остался шпиц, да? Такая пушистая милашка, — внезапно напустилась на Габриэль Джинни. — Так вот представь, твоя Солли от голода могла бы.. — Довольно, — осадила ее Полумна, положив руку на плечо Габи, которая выглядела так, будто вот-вот упадет в обморок. — Просто хотела доходчиво объяснить, что совсем скоро мы себя не узнаем, — гордо распрямилась Уизли. — Нужно быть готовыми, а не тешить себя пустыми надеждами. Пока Гермиона прислушивалась к полной враждебности и безысходности речи подруги, ее память услужливо подкидывала все те ужасающие слухи о пытках и издевательствах в лагерях, которые постоянно курсировали в рядах Сопротивления. Неужели подтверждались самые худшие из них? И все равно это было так не похоже на Джинни. Может — и даже скорее всего, — ее прогноз был довольно реалистичным, но озвучивать его точно не стоило. Обычно она не теряла самообладания даже в самых критических ситуациях. Однако на свете существовал еще один человек, обладающий схожей манерой изливать эмоции вместе с агрессией, когда они грозят захлестнуть. В голове мелькнула догадка, которой следовало бы возникнуть там намного раньше. — Что с Роном? — требовательно спросила Гермиона голосом, который внезапно обрел силу. — Он дорого платит за свою надежду, — едко отозвалась Джинни, но уже в следующий момент будто растеряла весь свой яд. Выплеснув его, она осталась пустой, и эта пустота отразилась во всем — в глазах, которыми она посмотрела на Гермиону, и в тоне голоса, когда она с ней заговорила: — Ради твоего же блага делай то, что тебе говорят. Я ведь прекрасно знаю тебя, ты захочешь найти лазейку, сделать хоть что-нибудь, но.. нет. Не нужно. Только не здесь. Не сейчас. В лагере работают другие правила, понимаешь? Мы просто должны выжить. — Что они с ним делают? — спросила Гермиона, будто не услышав ничего из речи Джинни, кроме самого начала — того, что в данный момент сочла самым важным. — Увидишь.

***

Гермиона многое знала о лагерях смерти, поэтому считала, что понимает, к чему готовиться, но теперь вынуждена была признать: Джинни не так уж сильно сгустила краски. Ей понадобился день, чтобы прийти в себя окончательно. Все это время Гермиона лежала, укутанная одеялом Джинни, от которого пахло плесенью, и жадно впитывала рассказы о порядках, по которым жил лагерь. Она и правда надеялась, что в будущем найдет способ переиграть систему. Наверняка должны быть лазейки. Иначе и быть не могло. Ведь существовали же те, кому удалось выбраться. Некоторых из них Гермиона сама выхаживала. Они называли это удачным стечением обстоятельств или подарком богов. Пусть так, но, если поддаться унынию, она потеряет навык здраво оценивать ситуацию и, когда золотой билет попадет в руки, будет не готова им воспользоваться. Поразительно, насколько оптимистично Гермиона была настроена. Она даже задумалась, не находилась ли под действием опиатов, но чем больше девушка узнавала о лагерной жизни, тем настойчивее в ней проклевывалось зернышко сомнения. Изо всех сил она выдирала наглый росток из своей души, словно сорную траву, зная, что в будущем он способен погубить ее, вытянув жизненные соки и превратив в одну из молчаливых женщин, населяющих женскую башню, но тот упрямо продирался сквозь фундамент ее уверенности в своих силах и надежды на лучший исход — слишком благодатной была почва. Это был идеальный механизм. Точечное, направленное воздействие на психику, которое призвано пробудить естественное желание выжить любой ценой. Она читала кое-что о психологии жертв. В критических условиях, при непосредственной опасности жизни, людям свойственно активизировать спящие резервы и проявлять себя наилучшим образом. Однако при длительном уничтожении даже самые стойкие и непреклонные становятся боязливыми, негибкими и пессимистичными. Обстановка в Стоунхейвене отлично способствовала тому, чтобы выкрутить негативные проявления личности на максимум. Осознавать свое «я» в этом месте было практически нереально. Прежняя жизнь отсекалась, как ненужная конечность, и оставалась гнить за воротами лагеря. Пленники оказывались в новой для себя реальности, где разумное ставили под сомнение, пробуждая инстинктивное, которое тоже жестоко подавлялось. Несмотря на жизнь по расписанию, заглянуть в будущее было невозможно. Никто никогда не знал, что принесет завтра. Несчастные люди пребывали в состоянии перманентного страха перед наказанием, которое могло последовать в любой момент, и были готовы на все, лишь бы выжить. Гермиона наблюдала за Джинни, которая почти искрила от напряжения и бесконечно рявкала на всех и каждого, за испуганной Габриэль, с лица которой не сходила жалкая нервная улыбка, призванная всех успокоить, за ушедшей в себя и молчаливой Чжоу, нервной и дерганой Лавандой, растерявшей свою жизнерадостность, и понимала, что механизм работает. Только безмятежная Полумна была исключением. Она казалась прежней, потому что давно нашла в своем разуме место, где можно периодически прятаться. Девушки и женщины, некогда отчаянно сражавшиеся на стороне Сопротивления, бесцельно бродили в серых одеждах — жалкие тени себя прежних; пустые оболочки, доверху заполненные страхом и отчаянием. Они имели право выйти на свежий воздух, но не имели на это сил. Они могли переговариваться, но большую часть времени молчали. Они были истощены и потеряли веру в лучший исход. Гермиона их не винила. Но поклялась себе не войти в их число и ни в коем случае не дать лагерю затянуть подруг. Она на собственной шкуре ощутила, как мировоззрение зашаталось, однако здравый смысл все еще был при ней. Особенно девушку выбил из колеи момент, когда к вечеру один из надзирателей оставил у порога кастрюлю с едой. Он сделал это до того небрежно, что она удивилась, почему он, ко всему прочему, не пнул посудину. С ними действительно обращались как со скотом. Джинни верно заметила. Но и они вели себя соответственно: пленницы набросились на пищу, пихаясь локтями и пытаясь протолкнуться вперед, и только некоторые, еще не растерявшие чувство собственного достоинства, пресекали тех, кто лез без очереди. Она сама не ощущала голода, но Джинни все равно принесла ее порцию. — Я не.. — Ешь, тебе нужны силы, — заявила подруга. Гермиона сглотнула подкатившую тошноту, опустив взгляд на нечто непонятного цвета и происхождения. Скорее всего, в лазарете ее накачивали зельями с концентрированными питательными веществами, чтобы поддерживать, а теперь нужно было есть. Но проглотить хоть ложку жижи, считавшейся супом, казалось чем-то непосильным. С отвращением повозив ложкой в жутком месиве, она обнаружила кусочки картошки и еще каких-то овощей вроде репы и моркови. Как они должны выживать на этой пище? За стенами лагеря вовсю шли боевые действия, но здесь люди вели собственную войну. Впервые Гермиона вышла из башни к закату, поддерживаемая с двух сторон Джинни и Габриэль. Она еще с трудом держалась на ногах, но построение было обязательным для всех. Тех, кто не мог идти сам, тащили их товарищи. Каждый вечер заключенных пересчитывали по головам, однако собираться на плацу, как сегодня, заставляли не всегда. Чжоу сказала, это из-за перевода Гермионы, за что получила укоризненные взгляды Габи и Луны. — Прошу, веди себя тихо. Молчи, не двигайся, отвечай, только когда спрашивают, и ни в коем случае не выходи из строя, — наставляла Джинни шипящим шепотом, пока они двигались в сторону поместья. — Ты повторяешь это уже в сотый раз, — устало проговорила Гермиона. Приходилось делать паузы между словами из-за сбившегося дыхания. Они поднимались под совсем незначительным уклоном, но даже это усилие для ослабшего тела было ощутимым. — Честное слово, ты недооцениваешь мой инстинкт самосохранения, Джин. Я не стану лезть на рожон. Мне дорога жизнь. — Я прекрасно тебя знаю, — повторила она то, что уже говорила ранее, словно все началось не с того, когда они вместе сорвались в Уэйбридж. Пробормотав что-то, что Джинни сочла за согласие, Гермиона обернулась через плечо. Их держали в пятиэтажных строениях из светлого песчаника. Башни выглядели не слишком опрятными, в отличие от остальной территории лагеря, за которой следили заключенные. Наверное, раньше в них жил личный гарнизон какого-нибудь герцога. Здания-близнецы походили на входные врата. Гермионе объяснили, что по старой планировке так и было, но теперь с другой стороны был еще один вход — обычные кованые ворота, которыми пользовались Пожиратели и все, кто посещал лагерь. Они были новыми, как и забор, который тянулся по всему периметру лагеря. Мужская и женская половины располагались в некотором отдалении от основного здания, но построения устраивали именно около него из-за защитных щитов. Их было несколько для усиления эффекта друг друга. Колонны соединялись только на подходе к площадке, расположенной перед главным входом. По пути девушки пересекли сад, усаженный кустами роз различных сортов. «В один из таких же кустов свалился Симус после того, как получил Аваду в грудь», — вспомнилось Гермионе при виде них. То, как Пожиратели пытались облагородить эти ужасные места, казалось язвительной насмешкой. Свернув с садовой тропинки, они вышли на открытое пространство, где мужчины уже выстраивались в ровные шеренги по шесть человек. Их было больше, они заселяли сразу три этажа своей башни, в то время как женщины занимали лишь один. Даже на плацу они оказались разделены проходом, по которому сновали Пожиратели. Гермиона принялась отчаянно искать взглядом рыжую макушку, но Джинни потянула ее за собой, заставляя встать в ряд, и ко всему прочему впилась пальцами в предплечье, не давая вертеться. — Позакрывали рты! Девушка нутром ощутила, как заключенные вздрогнули в едином порыве, словно были одним организмом. И она тоже уже была его частью, потому что неожиданно для себя подпрыгнула на месте. Это испугало Гермиону даже сильнее Пожирателя, выкрикивающего распоряжения выпрямиться или поправить форму. Он приблизился к их шеренге. Гермиона затаила дыхание и выдохнула, только когда солдат двинулся дальше. Она видела только стриженый затылок, когда что-то заставило его остановиться. Каким-то шестым чувством Гермиона поняла, что это из-за нее. И верно. Пожиратель обернулся и мгновенно нашел ее глазами в толпе. На его лице расцвела мерзкая ухмылка. Обе девушки по бокам от нее как по команде напряглись. — Неужели к нам пожаловала сама Гермиона Грейнджер? — спросил парень, развязно растягивая слова. — Что же будет делать Поттер, лишившись своей драгоценной няньки? — Он понизил голос, однако произнес так, чтобы Гермиона и ее соседки непременно услышали: — Или ты все же раздвинула перед ним ноги? Готов поспорить, ты вполне могла пойти на это из жалости или альтруизма. Глядя прямо перед собой, она сжала губы так, что они побелели. «Молчи, молчи, молчи, — монотонно повторяла Гермиона про себя. — Он того не стоит». Она и не хотела говорить с этим недочеловеком. Она хотела подойти и плюнуть ему в лицо или хотя бы заткнуть рот грязной тряпкой. — Посмотри же на меня, грязнокровка. Я хочу видеть твои бесстыжие глаза, — повелительно сказал Пожиратель, чувствуя себя хозяином положения. Гермиона не выдержала и окатила его презрением, хотя понимала, что на это он и рассчитывал, затевая с ней разговор. На реакцию. Она помнила его. За годы учебы в школе они едва ли перекинулись парой фраз — Гермиона даже имени не знала, только фамилию. Пьюси.. Александр? Адриан? Нет, кажется, Эдриан. Сейчас это было неважно. Сейчас он враг. Пьюси засиял, как новенький галлеон, уловив узнавание в ее глазах. — Что же ты молчишь, Грейнджер? Раньше тебя было не заткнуть, — спросил он, запнулся и, как будто припомнив что-то, понимающе кивнул: — Ах да, тебе ведь не позволено говорить без моего разрешения. Какая досада. — Пожиратель повернулся и рявкнул куда-то в сторону: — Блейз, сюда иди! Ты уже увидел нашу новенькую? Еще одно знакомое имя. Пожиратель с темными, почти черными, глазами приблизился к ним и быстрым взглядом оценил разворачивающуюся сцену. Он казался бесстрастным и сосредоточенным. В облике и манерах, в отличие от Пьюси, отсутствовала расхлябанность. Ясность в глазах, упрямо сжатые челюсти. Вряд ли он откликнулся на призыв, просто как раз проходил мимо. — Чего тебе? — хмуро спросил он. — Гермиона Грейнджер собственной персоной, — представил ее Пьюси таким тоном, словно это было нечто уморительное. Забини прошелся равнодушным взглядом по лицу и телу Гермионы и снова перевел его на Пожирателя. — И? — И? — Тот казался почти оскорбленным, как избалованный ребенок, чью проказу не оценили. — Но.. — Ты хотел удивить меня еще одной орденовской подстилкой? Ну так они поступают к нам пачками, — закатил глаза Забини и махнул рукой на потупившихся женщин. — Если тебе нечем заняться, Пьюси, ты мне только намекни. Я найду применение твоему энтузиазму. — Разве мы не должны устроить грязнокровке особенный прием? — пробубнил тот, выглядя на фоне собранного товарища как сопливый первокурсник, утверждающий, что уже взрослый для посещения Хогсмида. Но Забини все еще не казался впечатленным. Пьюси принялся торговаться: — Мы хотя бы можем обеспечить ее лучшим обзором. Это понравится Нотту. Последний аргумент был добавлен более уверенным тоном, как будто Пьюси усилил сказанное, сославшись на авторитет этого человека. Забини цокнул языком, показывая, что не хочет иметь с этим ничего общего, и направился дальше вдоль колонн, а Пьюси, приняв молчание за согласие, схватил Гермиону за запястье и грубо выдернул из колонны. — Стой здесь, — велел он, поставив девушку седьмой в первой шеренге, склонился к ее лицу и ухмыльнулся так, что кровь застыла в жилах: — Скоро начнется интересное представление. Уверен, тебе понравится. Она испытала облегчение, когда он отошел, хоть и не желала этого признавать. Пьюси не внушал ей ужаса, нет. Скорее это было чувство глубокого отвращения. Гермиона подняла голову и только сейчас, оказавшись достаточно близко, рассмотрела возвышение. Оно было совершенно пустым, за исключением стула сбоку и странной конструкции из дерева и металла, напоминающей виселицу. Слева и справа было несколько таких же, но только с одной балки свисали бечевки, и, сощурившись, Гермиона заметила на их краях петли, завязанные крепким узлом. Тот факт, что они были слишком узкими для чьей-либо шеи, не слишком успокаивал. — Всем встать ровно! — крикнул Пожиратель с узким лицом и волосами пшеничного цвета, прежде бродивший между колоннами и считавший их. Он вышел вперед и отдал честь высокому мужчине, прибывшему со стороны поместья, а после протянул ему кожаную тетрадь, в которой вел записи, но тот лишь отмахнулся. «Тот самый Нотт», — не столько поняла, сколько почувствовала Гермиона. Она вспомнила слова Полумны, что хоть главой лагеря и был Люциус Малфой, но серым кардиналом, внушающим ужас всем заключенным, являлся совсем другой человек. Его называли Палачом, и он выползал из своего обиталища, карцера, по особым случаям. Неужели он явился из-за нее? Гермиона предпочла бы избежать такой «чести». При его появлении и без того гнетущая атмосфера еще сильнее сгустилась. Она не могла объяснить себе, почему по спине пробежали мурашки жути, когда равнодушный взгляд мимолетно скользнул по рядам заключенных. — Все на месте? — спросил Палач. — Так точно, — отрапортовал Пожиратель со списками. Они вместе взошли на помост. Забини и Пьюси стояли по левую сторону от Нотта вместе с десятком Пожирателей. — Возникли какие-нибудь проблемы? — Нет, сэр. — Замечательно. Ведите Уизли, и покончим с этим побыстрее. У меня сегодня слишком много дел. — Приведите, — эхом отозвался светловолосый, обращаясь к рядовым. Из темной массы Пожирателей отделились несколько, и спустя минуту они вывели из пристройки к поместью Рона. Сердце Гермионы сжалось. На его голову был надет мешок, а запястья, скованные кандалами, были скручены под неестественным углом за спиной, но она все равно сразу же узнала его. Не церемонясь, Уизли грубо толкнули, и он, споткнувшись, забрался на помост. Несколько Пожирателей направляли на него палочки, пока один из них освобождал его руки и закреплял теми самыми узлами. Гермиона отметила про себя, что ноги почему-то не обездвижили. Но и Рон не пытался брыкаться, что было на него не похоже. Только когда он оказался подвешен, сдернули грубую материю. Гермиона едва узнала знакомое с детства лицо — сейчас оно было раздуто и изуродовано от побоев. Руки судорожно вцепились в ткань штанов. Она быстро осмотрелась, наплевав на все предупреждения. Мечась по лишенным эмоций лицам орденовцев по бокам от себя, Гермиона надеялась столкнуться с кем-то глазами, отыскать там отражение испытываемого ею гнева, почувствовать, что не одна, но все они либо уткнулись в землю, либо смотрели вперед. Случайность? Или здесь всегда так? Каждый сам за себя. Она выдохнула и заставила себя посмотреть на сгорбленную фигуру Рона. — Сегодняшнее возмездие будет коротким, но наглядным, — неторопливо начал Палач, доставая из кармана мантии свою палочку. Гермиона не поверила ушам. Возмездие? Так они называют пытки, чтобы ночью спать спокойнее? — Сегодня с нами присутствует человек поистине особенный. Но мы должны помочь ей уяснить, что весь ее особый статус остался за пределами лагеря. — Холодный взгляд замер прямо на ней, вызывая под ребрами трепет. — Гермиона Грейнджер. Шаг вперед. Как только услышал ее имя, Рон вскинул голову, которая до этого безучастно свешивалась вниз. Он прошерстил толпу глазами-щелочками, силясь разомкнуть опухшие веки. Когда они встретились взглядами, в них смешались ужас и радость. Она жива! Но она здесь.. То же самое чувствовала и Гермиона. — Выйти из строя! — неожиданно рявкнул Нотт, и Гермиону как на пружинах подбросило, что вынудило ее выступить вперед: ощутив удар тока, тело само собой сделало шаг. Теперь остальные пленники оказались позади. Мужчина опустил палочку и снова заговорил безэмоциональным голосом: — Прекрасно. Это первый урок, который ты усвоишь. Мои приказы должны исполняться без промедления и без единого уточняющего вопроса. Гермиона подняла голову и остановила на нем яростный взгляд. Впалые щеки, пылающие таинственным и пугающим блеском глаза, глубоко ушедшие в глазницы, тронутые сединой виски. Во внешности не было ничего, указывающего на жестокость, но от него исходила непонятная угроза. — Ты осознаешь, почему ты здесь? Она плотно сжала губы, решив не отвечать и хотя бы так выразить несогласие, однако вскоре снова вздрогнула из-за короткого разряда. — Меня взяли в плен, — процедила Гермиона. — Неправильный ответ. Ты здесь, потому что Темный Лорд милосерден. Он не убил всех вас, хотя мог бы. Я бы так и поступил с предателями. Вы заслуживаете только смерти. Но вам дарован шанс измениться и принести пользу своим существованием. Так что ты здесь для перевоспитания. Как вшивая псина, которую нужно обучить перед тем, как посадить на цепь. В следующий раз ты должна ответить так. Второй урок. Надеюсь, это ты запомнить способна? Со стороны Пожирателей раздались подхалимские смешки. В Гермионе все еще был силен дух сопротивления. Если бы она сейчас посмотрела на дрова в камине, они наверняка занялись бы огнем. Каждый из стоящих позади нее чувствовал исходящий от нее жар и отчетливо осознавал, чем это чревато. В свое время все прошли через то же самое. Но лагерный механизм был отточен до мелочей, и Гермиона сама забралась на жернова, чтобы в конечном счете быть перемолотой. Она закипела от сдерживаемой ярости: — Вы пытаете безоружных! Это трусость, а не милосердие. Вы просто жалкие, мерзкие черви. Грязь под ногами нормальных людей. Твари, которые ощущают себя значимыми, только когда.. Следующим, что ощутила Гермиона, была адская боль от Круциатуса. Вспышка оказалась короткой, но свирепой. Она обнаружила себя стоящей на четвереньках и вцепившейся пальцами в увядшую траву, с сердцем, которое гулко стучало прямо в горле. Гермиона как сквозь вату слышала, как Рон кричит ее имя и пытается сорвать с себя оковы, но его голос оборвался на высокой ноте, будто кто-то его выключил. — Для чего ты здесь, грязнокровка? — снова спросил Палач, осматривая ее скучающим и равнодушным взглядом мясника. Ему было плевать на то, кто она и что говорит; он хотел получить нужный ответ. Если понадобится, он возьмет молоток и вобьет его в нее физически. Гермиона попыталась подняться на ноги, но тут же рухнула обратно. Ослабшему телу было достаточно минимального воздействия, и это приводило в бешенство. Такая бесполезная. Слабая. Жалкая.. Девушка вцепилась в траву в поисках хоть какой-то опоры, но только вырвала ее с корнем и неуклюже завалилась на землю. — Что ж, ладно. Молчание тоже своего рода ответ. Я тебя понял. Приступим к наглядной демонстрации. — Потеряв к ней интерес, Нотт развернулся. Гермиона вскинула голову как раз вовремя, чтобы успеть застать тот момент, когда его рука поднялась в воздух. С кончика палочки сорвался красный луч, и Рон скорчился в беззвучной агонии, до предела натянув свои путы. Он забил ногами в воздухе, стремясь сбежать от боли, и Гермиона поняла, почему ему не связали ноги. Теперь каждый пленник смотрел на постамент пустым взглядом, направленным в себя, но все равно видел метания Рона. Сообщение было простым и легко читаемым: «Вам не сбежать, как ни старайтесь; вас никто не услышат, сколько ни кричите». Гермиона не знала, откуда взялись силы вскочить на ноги и броситься к постаменту, но один из Пожирателей грубо дернул ее обратно, и девушка, по инерции двигавшаяся вперед, едва не упала. — Нет! Мерлин, прекратите! Прекратите, больные ублюдки! — вопила она, раздирая горло, но это длилось, и длилось, и длилось.. Бесконечно. Гермиона смотрела на черно-лиловое от побоев лицо Рона, искаженное в гримасе боли, сведенное бесконечной судорогой тело и, казалось, чувствовала его страдания. Она кричала в бессильной ярости и отчаянии, из последних сил стремясь вырваться из чужих рук, но тщетно. Пожиратель легко оттащил ее обратно, задев при этом пострадавшее плечо. Гермиона едва не потеряла сознание, однако тут же забыла об этом. Рону было куда хуже. Слезы брызнули из глаз непрерывным потоком. — Хватит! Кто вы такие, чтобы причинять боль просто так? — огласил пространство вокруг ее надрывный крик — единственный громкий звук в наступившей зловещей тишине. — Пытайте меня, оставьте его в покое! Мерлин.. хватит! Прошу, пожалуйста, хватит! — Нет, не хватит, — возразил Палач, и красный луч, идущий из кончика его палочки, увеличил свою интенсивность. — Хватит будет, когда я решу. Уизли выгнулся под каким-то неестественным углом и затих, повиснув на веревках. Гермиона судорожно всхлипнула и едва не задохнулась. Он.. мертв? Державший ее Пожиратель убрал руки, и девушка рухнула на землю как подкошенная. Она тут же предприняла попытку вскочить, но ничего не вышло. Гермиона достигла своего физического предела. Животный страх за Рона окончательно доконал ее. Она стискивала зубы, шумно дышала через нос, однако двигалась, упрямо рвалась вперед — ползком, ощущая нарастающую боль в плече. В груди было куда больнее. Казалось, сердце лопнет и забрызгает все вокруг кровью, если она не окажется около Рона и не убедится, что он дышит. Что с ней будет, если это не так? Пожиратели молча наблюдали. Люди за спиной, ее вчерашние товарищи, делали то же самое. И все они явились свидетелями того, как последние силы покинули Гермиону. Всхлипывая, она тянула руку к помосту. За гулом крови в ушах девушка не слышала прошуршавшие по сухой траве шаги, но, как только в поле зрения возникли солдатские ботинки, тут же вскинула голову. Свет закатного солнца на секунду ослепил ее, и Гермиона, часто заморгав, тут же ощутила, как щеки опалила новая порция слез. — Для чего ты здесь, грязнокровка? — раздался безучастный голос. И она снова потеряла сознание.