Источник света

Стены источали промозглый холод, каменная кладка поросла мхом в местах стыков, потому что в башне была повышенная влажность. Из-за нее постельное всегда было немного сырым, но Гермиона куталась в тонкое одеяло, не обращая внимания на неудобства — ее температура была настолько высокой, что все тело сотрясал озноб и зуб не попадал на зуб. Непонятно, почему стало хуже — то ли в отсутствии наблюдения началось воспаление, то ли построение до того выбило ее из колеи, что Гермиона проиграла инфекции, однако факт оставался фактом: с ней происходило что-то плохое. Из последних сил она гнала мысли о заражении, но на ум шли только они. Впрочем, дело могло быть и в самой ране. Гермиона сталкивалась с последствиями темной магии, но с таким — никогда. Наверняка Нотт знал об этом гораздо больше и целую неделю пытался справиться. Он так уверенно рассуждал об укусе ничегои, как будто видел его и раньше. Может, ее случай какой-то особенно тяжелый? Наверняка Гермиону хотели подлатать и устроить ей показательный слом, чтобы подточить боевой дух Сопротивления. Все же она была довольно заметной фигурой в Ордене, даже если формально являлась простой целительницей. Но, осознав, что усилия тратятся впустую, ее отправили гнить от заражения в женскую башню, чтобы не занимала койку. Гермионе самой приходилось иметь дело с безнадежными случаями и проявлять такую же рациональную жестокость, но она хотела уберечь от этого знания девочек. В конце концов, не так страшна сама смерть, как ее наблюдать, осознавая неминуемость происходящего. Так что Гермиона не спешила делиться своими подозрениями и держала рот на замке. Что бы там Джинни ни говорила в порыве отчаяния, надежда — мощное оружие, и не им в их положении воротить нос. Пусть считают, что у нее обычная простуда. Это лучше, чем знать, что ее отправили в башню умирать. «Может, так даже лучше, — думала Гермиона, не испытывая по этому поводу никаких эмоций. — Так меня хотя бы не успеют допросить». Джинни снова приложила тыльную сторону ладони к ее лбу, побуждая Гермиону со вздохом перевернуться на спину, потом поочередно приложила руку к шее и щекам, озабоченно хмурясь. — Я охлажу компресс, — сообщила Джинни и стянула тонкую полоску ткани с ее лица. Вряд ли это имело много смысла. Плечо было крепко забинтовано, но у Гермионы не нашлось ни возможности, ни желания уединиться и оценить внешний вид раны. Все равно у нее ни зелий, ни палочки, ни даже бинтов. Что бы это изменило? После того как подруги совместными усилиями приволокли ее в башню, Гермиона впала в странное онемевшее состояние. Реальность обрушилась волнами-убийцами, несущими с собой цунами, но девушка дрейфовала на поверхности, периодически захлебываясь в накатывающей воде, — и ничего не пыталась с этим сделать. — Поплачь, Гермиона. Поплачь, — уговаривала Габриэль, сжимая ее вялую ладонь в своей. — В этом нет ничего страшного. Тебе станет легче. — Оставь ее в покое, — окрысилась Джинни, подпиравшая плечо Гермионы с другой стороны. — Если расклеится, то потом не соберет себя заново. Нельзя придавать тому, что с нами здесь происходит, слишком большое значение, иначе оно тебя раздавит. — Но, Джинни.. — начала она, но замолчала и сокрушенно вздохнула. Вдыхая смрадный, удушливый воздух башни, Гермиона едва слышала их перебранку. Глаза ее, наоборот, были сухими, словно в них насыпали песка, а виски и лоб ломило, как будто она рыдала несколько часов подряд. По ощущениям ее будто вычерпали до дна. Стремясь уменьшить резь в глазных яблоках, она прикрыла веки, и перед мысленным взором начали проноситься эпизоды: беззвучный крик Рона, ее собственный истошный крик, равнодушие в глазах Палача, полная тишина над колоннами, и какое-то особенное одиночество, словно все вокруг закрылись и в одно мгновение перестали ее понимать. Гермиона прокручивала их почти отвлеченно, как пленку старого проектора с фильмом, который не зацепил, и не понимала, что из них является настоящим, а что — вымыслом режиссера с явными замашками психопата. То погружаясь в забытье, то выныривая из него, девушка с трудом нащупывала грань между сознанием и его отсутствием. Минуты просветления сменялись черными провалами. Притаившаяся на их дне тьма, жаркая и бархатистая, принимала ее в свои нежные материнские объятия, укрывая от невзгод. «Мозг так защищается», — объясняла себе свое состояние Гермиона. Она и не заметила бы, что горит, если бы Джинни, увидев ее болезненный румянец и блестевшие глаза, не положила руку ей на лоб. Отвечая на вопросы о своем самочувствии и рассеянно прислушиваясь к разговору, Гермиона выяснила, что заключенных забирали в лазарет только в случае, если их недуги несли смертельную угрозу и были заразными. Определенно не ее случай. Как только она пришла к этому выводу, организм окончательно сдался. И Гермиона поступила так, как в обычном состоянии никогда бы не поступила: просто позволила этому быть. Уже сутки она пребывала в прострации. Лежала или сидела, с закрытыми глазами или вперившись пустым взглядом в пространство — значения не имело. Кто она? Что чувствует? Все это потеряло ценность. Сил бороться с инфекцией не было. Вскоре Джинни вернулась и осторожно приложила к ее лбу обрывок хлопковой ткани. Скоро он снова нагреется от ее тела, но сейчас приятно холодил разгоряченную кожу. — Эй, ты как? — взволнованно спросила Джинни, в который раз подоткнув одеяло, хотя этого не требовалось. — Нормально, — слабым голосом соврала Гермиона. Дрожь ощущалась во всем теле, даже в кончиках пальцев, и она обхватила себя руками, подтянув колени к груди. Сознание трепыхалось, как огонек Люмоса на сквозняке, грозя погаснуть в любой момент. Если бы она не была так ослаблена, были бы ее мысли настолько безнадежными? Или ее состояние — следствие этих размышлений? Гермиона снова приоткрыла глаза, когда холодные пальцы легли на ее пылающий лоб. Она несколько раз моргнула, фокусируя зрение. Сколько прошло времени? Она опять уснула? — Мы должны сказать дежурным, чтобы Гермионе принесли какие-нибудь лекарства, — услышала девушка эмоциональный шепот Габриэль. — Она горит! — Здесь постоянно кто-то горит от лихорадки, ты хоть раз видела, чтобы им помогали? — набросилась на нее Джинни, вероятно от отчаяния, и прошлась по пересохшим губам Гермионы смоченным в кружке пальцем. Едва отлепив язык от неба, Грейнджер слизнула влагу. — Но ведь.. это Гермиона. — Тем хуже для нее, — мрачно отрезала Джинни и ненадолго замолчала, вероятно осознавая, что перегнула палку, а после безнадежно вздохнула: — Нужно хотя бы осмотреть рану, там наверняка воспаление. Промоем ее водой, сделаем перевязку.. У нас есть еще чистая ткань? — прозвучало громче, чтобы расслышали соседки. — Ага, сколько угодно, — едко произнес кто-то из них. — Сейчас только накрахмалим. Головой думай, Джин. — Попридержи язык и найди мне чертову ткань, — взвилась та, как разъяренная кошка. — Уверена, Данбар, вы припрятали что-нибудь! Уже не в первый раз такое.. — Тихо вы! — раздался другой голос, полный страха. — Вдруг услышат и придут.. — Сейчас ночь, поблизости нет ни одного Пожирателя, — тон Полумны был островком спокойствия в бушующем море эмоций. — Нам нечего бояться. Гермионе вдруг стало смешно от ее слов. Вероятно, ее мозг плавился от жара. Окажись у них под рукой термометр, стеклянный столбик разлетелся бы на осколки от скорости, с какой ртуть взлетела бы по измерительной шкале. — Всегда есть чего бояться, — возразили Луне с такой интонацией, будто сомневались в ее рассудке. Ночью за ними наблюдали с дозорной башни, расположенной в поместье. Вообще-то, в надзирателях не было необходимости и днем, потому что башни обнесены защитными заклинаниями, но дневной караул обитал в них из удобства: они отводили заключенных на исправительные работы и докладывали администрации лагеря обстановку, приносили еду и следили за порядком. — Давай хотя бы промоем ее? — предложила Джинни, не в силах сидеть сложа руки. Гермионе понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что подруга обращается к ней. Она с трудом разлепила веки и встретилась взглядом с Джинни, которая склонилась к ней, опираясь ладонью на второй ярус, и смотрела с волнением. Ее глаза болезненно сияли от недосыпа. Коек не хватало, и, так как Гермиона обосновалась на ее спальном месте, они с Габи делили одну кровать и спали по очереди. Не дождавшись ответа, Джинни разжала пальцы и склонилась ниже, намереваясь помочь Гермионе раздеться, и в этот момент что-то в сознании Грейнджер переключилось. — Нет! — вскрикнула она и резко села, оттолкнув руку Джинни с неизвестно откуда взявшейся энергией, словно та была раскаленной. — Что с тобой? Гермиона? — запаниковала та и забегала глазами по ее телу. — Что-то болит? Что я могу для тебя сделать? Этот вопрос почему-то больно уколол. «Ничего. Ничего ты не можешь сделать для меня, как и я — для тебя», — подумала она, но заставила себя улыбнуться. Судя по тому, как исказилось жалостью лицо Джинни, вышла страдальческая гримаса. — Я.. Мне нужно на воздух, — нашлась Гермиона. — На улице мне должно полегчать. — Желание скрыть неприятную правду оказалось сильнее апатии и плохого самочувствия и придало необходимый импульс, чтобы вырваться из забвения. Надолго ли? — Мы можем выйти? — спросила она более настойчиво и взвинченно. Наверное, во взгляде Гермионы было что-то от помешательства, потому что подруга не отринула идею с ходу, как могла бы, учитывая ее очевидно паршивое самочувствие. — Можем, сейчас глубокая ночь, — медленно проговорила Джинни, переглянувшись с Габриэль, свесившейся с верхнего яруса. — Но разве это не ухудшит твое состояние? Однако Гермиона уже опустила ноги на пол и попыталась подняться, и от этого у нее захватило дух не меньше, чем от внезапного Круциатуса. Мир закружился, и, если бы Джинни и подоспевшая Полумна не подхватили ее с двух сторон, она бы рухнула на пол. Габриэль с проворством спустилась и набросила на плечи девушки одеяло, упавшее с койки, когда Гермиона встала. Разволновавшись, она задышала чаще. Ее вдруг охватил страх: он запульсировал внутри, словно второе сердце. Почудилось, если она не выйдет, не вдохнет полной грудью чистый воздух, то умрет прямо здесь и сейчас. Гермиона не хотела умирать. Ни от раны, ни в лагере, ни на войне. Следом пришла еще одна паникующая мысль: а что, если это и есть агония? Отсюда и внезапная ясность разума, и неизвестно откуда взявшиеся силы. Стремясь уйти от страшных догадок, она ускорилась, насколько могла на ватных ногах. Даже если ей предстояло умереть, пусть это произойдет не в провонявшей страхом и отчаянием башне. Ночью в конце сентября уже холодно, и мало кто решался выйти на улицу в тонкой лагерной одежде. От промозглого ветра вздох застрял в легких, однако чувствовать его дыхание на разгоряченных щеках было очень приятно. Гермиона прикрыла глаза, с жадностью наполняя легкие, как будто стремилась создать резерв на будущее. Будущее, которого у нее, возможно, не было. Девушки замерли, привыкая к температуре, а потом заковыляли от башни. С каждым шагом, удаляющим их от тюрьмы, дышать становилось легче. Гермиона, Джинни, Габи и Полумна переплелись локтями и руками и тесно жались друг к другу, пытаясь делиться теплом. — Мне страшно, — вдруг открыто призналась Гарбриэль. — Мне очень-очень страшно. И я хочу домой. Как же там моя Солли? А Флер и Билл? — Самое главное, что Гарри не схватили, — раздался голос Полумны, который ложился на слух, как Умиротворяющий бальзам. Гермиона повернула голову, чтобы взглянуть на нее, но девушка смотрела в небо — черная бездна без единой звезды. К их страданиям она была безучастна. — Пока он жив и может действовать, мы тоже должны оставаться сильными. — Но мы не можем просто сидеть и ждать, пока нас спасут, — с горечью возразила Габи. — Мы должны делать хоть что-нибудь. — Мы делаем что можем, — оборвала ее решительная Джинни. Вдали от башни в ней начинал просматриваться прежний характер. — Попробуй сохранить здесь рассудок, Габи. Это лучшее, что ты можешь сделать. — Джинни права, — впервые за сутки осознанно подала голос Гермиона. — Бессмысленное геройство ни к чему не приведет. Здесь это самоубийство. Они постояли так еще немного, впитывая в себя этот момент единения, особенно редкий и ценный в лагере. Они вместе. Они живы. Хотелось замереть в этой минуте и каждой клеточкой прочувствовать эти простые истины, которые из них выбивали и продолжат выбивать самыми разными способами. Может, когда-нибудь это воспоминание вытащит кого-то из них из бездны. — Что это там? — вдруг спросила Полумна, сощурив глаза и силясь рассмотреть что-то вдали. Гермиона проследила за ее взглядом и наткнулась на две неясные фигуры, которые приближались к ним со стороны мужской башни. — Нам нужно уходить, — быстро среагировала Джинни. — Если это надзиратели.. — Это не надзиратели. Это Фред и Ли Джордан, — недоверчиво выдохнула Гермиона.

***

— Ведите ее сюда. Резкий мужской голос прорвался сквозь пелену сна, и Гермиона резко распахнула глаза, в панике озираясь. В башне разговаривали негромко, опасаясь привлечь нежелательное внимание, и малейшее изменение обстановки тут же пробудило спящие рефлексы. Но не успела она что-нибудь осознать, как чьи-то руки стащили ее с койки. — Что происходит? Куда вы меня тащите? — завертела головой Гермиона, когда два Пожирателя грубо поволокли ее по проходу. — Замолчи, — одернул девушку один из них и рявкнул на женщин, которые не пытались ему помешать, а просто смотрели: — А вы что вылупились? Тоже хотите прогуляться? Могу устроить! Карцер вас ждет, дамы. Тревожный шепот прошелся по помещению, стремительно теряя свою интенсивность. Прогуляться никто не хотел. Мимо промелькнуло бледное до синевы лицо Чжоу, вцепившейся в Лаванду, которая собиралась броситься на подмогу. Слава Мерлину, что она вовремя вспомнила, где они находятся. Гермиона знала о том, что периодически заключенных выдергивали для воспитательных бесед, но вряд ли она успела отличиться. Скорее дело в том, что еще не допрашивали. Наивно было надеяться, что ее просто оставят в покое. Горячка возобновилась, когда с рассветом они вернулись в башню, и спустя пару часов ее мозг напоминал размокший хлебный мякиш, однако, позволяя тащить себя к выходу, она суетливо искала в голове воспоминания, которые следовало скрыть, чтобы подставить как можно меньше людей. Сопротивляться не имело смысла. Если ее отведут к Беллатрисе Лестрейндж, Гермионе конец. Однако она все еще могла превратить свой разум в Кносский лабиринт, окружить ее паутиной фантазий и домыслов и пустить по ложному следу. Но Гермиона словно пыталась плести узор из воздуха. Даже в обычном состоянии она не была готова к окклюменции такого уровня, не говоря о нынешнем. Мысли в панике метнулись к другой догадке: а что, если они узнали про ночную встречу? — Она же ранена, куда вы ее уводите? — со злостью в голосе крикнула Джинни, вставая у них на пути, и Гермиона мысленно застонала. Уизли сколько угодно могла твердить ей про благоразумие, но в итоге первая шла на линию огня, стоило ситуации обостриться. — Вы не можете пытать ее, это.. Она запнулась. Ужасно? Бесчеловечно? Как будто это имело значение. Над Роном продолжали измываться, хотя он напоминал одну огромную бордово-фиолетовую гематому. Чем Гермиона от него отличалась? Такая же предательница. — Джин, помолчи, — прошипела она, пытаясь перехватить взгляд подруги и вразумить ее. — Ты будешь решать, что мы можем, а что нет? — захохотал тот мужчина, который до этого припугнул заключенных, смотря на Джинни. Она выглядела откровенно жалко в серых лохмотьях, лишенная любого оружия, кроме праведного гнева. — В следующий раз я вернусь сюда уже за тобой. Несмотря на то что тучи над головой Джинни еще не рассеялись, у Гермионы отлегло от сердца: если ночью их не засекли, значит, возможность видеться с обитателями мужской башни никуда не денется. Это открывало новые перспективы, оценить которые по достоинству ей вряд ли удастся. Гермиона до сих пор пребывала не в лучшей форме. По сравнению с ней кончик палочки после Конфринго был не таким уж горячим. Но всплеск адреналина на время разогнал туман в голове и вернул ясность ума. — Вы долго будете возиться? — рявкнул оставшийся у входа Пожиратель, вероятно, слишком высокого ранга, чтобы марать о нее руки. Провожатые засуетились, один из них без каких-либо усилий оттолкнул Джинни прямо на девушек, испуганно замерших на ближайшей койке. Когда она попыталась вскочить, они вцепились в нее, и Гермиона мысленно поблагодарила их. Ее подвели к главному. Забини смотрел на нее так, будто она была тараканом, которого он бы не отказался впечатать в пол подошвой грубого ботинка. Скользнув по Гермионе острым взглядом, он до того очевидно задержал его на плече, что она внезапно поняла: он был тем, кто говорил с Ноттом. Наставником. Если вспомнить, на построении его голос показался ей смутно знакомым.. Пока она размышляла об этом, он уже распоряжался: — Ведите ее в лазарет. Заходите с востока. В сопровождении обладателей метки она без труда миновала все защитные заклинания и оказалась на территории мужской башни. Гермиона не удержалась и заглянула в черные провалы окон. Интересно, кто-нибудь из них видел, как ее уводят? Даже если так, помочь они ничем не могли. Вскоре процессия и вовсе нырнула под раскидистые кроны деревьев, и дубы надежно скрыли их от чужих глаз. Ей бы задуматься, почему ее ведут в карцер не с помпой, а тайно, но Гермиона, судорожно дыша, пыталась удержать в себе горящие легкие. Оставшийся путь прошел мимо нее. В памяти отложилось только теневое кружево, которое деревья отбрасывали на серые стены поместья. По лестнице Пожирателям пришлось ее нести, однако они не выражали недовольство открыто из-за присутствия Забини. Он отставал шагов на десять, но из-за решительной размашистой походки создавалось впечатление, будто он их преследует. Пару коридоров спустя Гермиону втолкнули в какую-то комнату. Она развернулась, чтобы встретить зеленый всполох непростительного лицом к лицу, но нападения не последовало. Голоса двух Пожирателей затихали в глубине коридора, а Забини так и не переступил порог. — Эй, Тео. Я свою часть выполнил. Дальше давай сам. Я не нанимался сторожем, — крикнул он в сторону приоткрытой двери, расположенной в левом углу. Пожиратель как будто забыл о ней, но Гермиона не обманывалась. Продолжая удерживать его в поле зрения, она скосила глаза на проем. В нем виднелись стеллажи со стеклянными баночками, холщовыми мешочками, набитыми ингредиентами для зелий, и пучками сухих трав, нанизанными на бечевку и свисающими с полок, как гирлянды. Охватив взглядом помещение, Гермиона утвердилась в подозрении, что это смотровая. «Госпиталь не слишком подходящее место для пыток», — подумала она, но это мало успокаивало. Послышались шаги, и из кладовки вышел Теодор Нотт. Остановившись, он пристально всмотрелся в нее. Гермиона неосознанно стиснула руки в кулаки, внутренне сжимаясь. Она чувствовала, как его взгляд, словно генератор рентгеновских лучей, вызывает в ней высокое напряжение. Но визуальный осмотр продлился совсем недолго. Нотт взглянул на Забини и проговорил с нескрываемой иронией: — Никто тебя не держит. Ты даже не был обязан сопровождать ее. — Предпочел за всем проследить лично, — сухо сказал тот. Некоторое время они смотрели друг на друга, как будто вели немой диалог. Потом Нотт хмыкнул и направился к стеклянному столику со стерильными расходными материалами. — Какое поразительное чувство долга. — Он обернулся через плечо и вопросительно вздернул бровь: — Ты еще здесь. Если хочешь помочь с перевязкой, так и скажи. В тебе просыпается альтруизм, когда дело касается симпатичных девушек. — Сиськи грязнокровки не стоят того, чтобы любоваться той хренью у нее на плече, — поморщился Забини и захлопнул дверь с обратной стороны. Гермиона содрогнулась то ли от его слов, то ли от резкого звука, и машинально обняла себя в попытке защититься. Вцепившись пальцами в ткань рубашки, она испуганно взглянула на Нотта. Он приблизился и что-то сунул ей — стремительно настолько, что девушка не успела отпрянуть, а только машинально выставила руки. Это была стопка чистой одежды. — Я должен осмотреть твою рану, — спокойно сказал он. — Сходи в душ, он там. — Нотт кивком указал в сторону второй двери. — Но прежде, — он призвал со стола что-то металлическое, сверкнувшее под ярким светом ламп, и ему в ладонь легли небольшие ножницы, — я сниму бинты. — Я могу сделать это без чужой помощи, — ощетинилась Гермиона, не желая, чтобы ее касались испачканные в чужой крови руки Пожирателя, пусть он и был колдомедиком. Он фыркнул из-за подобной щепетильности. — Конечно. Но ты вся дрожишь и можешь случайно вспороть себе горло в процессе, — пояснил Нотт, как и подобало приличному целителю, но потом недвусмысленно добавил: — Или не случайно. Именно так и следовало поступить, однако прошло недостаточно времени, чтобы ее инстинкт выживания притупился. Скорее Гермиона совершила бы самый глупый и безрассудный поступок в своей жизни и напала бы на него. Погибнуть в заведомо проигрышной драке, в которой нет ни единого шанса, — довольно жалкая смерть. И все же лучше так, чем даже не попытаться. Но Нотт не дал ей такой возможности. Он отодвинул ворот рубашки и принялся резать плотные бинты. Гермиона колебалась между естественным желанием отстраниться от опасности и послушно замереть. Вскоре она наконец смогла сделать вдох полной грудью. Странная аура Нотта обволакивала, как анестезия. Он не дал ей жаропонижающего, но в его присутствии она почувствовала себя лучше. Может, это какое-то непроизвольное доверие к врачам? Вопреки ее ожиданиям, от его прикосновений не хотелось содрать кожу. Они были обезличенными. Он вел себя так невозмутимо, что Гермиона невольно проникалась верой, что он может помочь. Наверное, это и развязало ей язык: — Зачем сначала отпускать меня умирать, а потом лечить? — Я не должен отвечать на твои вопросы, — начал Нотт и, в последний раз звонко щелкнув ножницами, поднял взгляд и посмотрел ей прямо в глаза: — Но я не всегда делаю, что должен. — Сказав это, он отошел и выбросил испачканные бинты. — Все предельно просто: ты пока что нужна нам живой. — Зачем? — допытывалась Гермиона. Почему-то его слова ее не обнадежили. За ними могло скрываться нечто похуже смерти. — Я правда хотел бы рассказать тебе, но не могу отобрать эту возможность у другого человека. — У кого? Ничего не ответив, он отвернулся и принялся перебирать склянки, тем самым давая понять, что поставил точку в этом разговоре. Когда Гермиона так и не сдвинулась с места, он неожиданно добавил: — Мой тебе совет — не забывай включать мозг. У тебя это всегда отлично получалось. — О чем ты.. — Иди в душ, Грейнджер. Сейчас это лучшее, что ты можешь сделать. Ей ничего не оставалось, кроме как повиноваться и завернуть в небольшую душевую комнату, где кроме душа, нескольких крючков с полотенцами и небольшой табуретки, было пусто. Гермиона обернулась, собираясь запереться, но замка, конечно, не было. В больницах это было обычной практикой на случай, если пациенту срочно понадобится помощь, но в логове змей она не отказалась бы от приватности. Опираясь на стену и постоянно озираясь на дверь, Гермиона сняла штаны, а после, не тратя времени на пуговицы, с помощью здоровой руки стянула через голову рубашку. Взгляд тут же опустился на рану. Она пораженно застыла, сжимая в пальцах серую ткань. Безобразный шрам с рваными следами от зубов, которые уже успели затянуться, сразу бросался в глаза. Они не покраснели, не покрылись тонкой новой кожей, как следовало ожидать, а почернели. Гермиона выпустила рубашку из пальцев. Ладонь автоматически метнулась ко рту. Мерлин, она будто гнила заживо. На поверхности кожи проступила сосудистая сетка, превратив ее в наглядное пособие для изучения анатомии кровеносной системы. Угольная паутина, казалось, разрасталась прямо на глазах, проталкивая темную магию все дальше по сосудам. И это только то, что она видела. Что происходило в глубине тканей? В обычных условиях магия должна была либо убить ее сразу, либо покинуть организм через выделительную систему, однако ее словно заперли в одном месте. Гермиона впервые столкнулась с подобным. Вскинув руку, она ковырнула ногтем черный струп и убедилась, что это рубцовая ткань. Очевидно, что у нее недостаточно знаний, чтобы предсказать свою дальнейшую судьбу, однако, если оно распространяется.. следующими пострадают легкие. Это верная смерть. Обуреваемая самыми противоречивыми чувствами, Гермиона попыталась взять себя в руки. Нотт сказал думать, и именно этим она и занялась, покрутив краны и встав под упругие струи. Очнувшись в лагере, Гермиона думала, что хуже и быть не может, но почва под ногами стала еще более опасной. Она словно ступила на зыбучие пески, где каждое движение грозило стать последним. В руках Пожирателей оказался новый тип магии, и она от него пострадала. Может, они хотели использовать ее в опытах? Гермиона поежилась, хотя вода, бьющая в спину, была комфортной температуры. Незавидная участь, которая мало чем отличается от пыток, — мучительная для тела и не менее разрушительная для разума. Гермиона отказывалась участвовать в этом даже в качестве подопытного кролика, потому что отлаженное с ее помощью неизвестное оружие в результате направят на Орден. Задержавшись на этой мысли, Гермиона затравленно осмотрелась, но вокруг не было ничего, с помощью чего можно было покончить с собой. Или, возможно, она была недостаточно изобретательной. Никогда еще Гермиона не ощущала себя настолько никчемной, и ей хотелось рвать на себе волосы от отчаяния и непонимания, однако вместо этого она принялась намыливать их с помощью пены от куска мыла. Чтобы как можно меньше напрягать плечо, пришлось наклониться. После такого на голове у нее будет мочалка, но это меньшее, что ее заботило. С какой стороны на эту головоломку ни смотри, у Гермионы недостаточно исходных данных для ее решения. И вопросы задавать опасно для здоровья — здесь не урок у профессора Макгонагалл. Однако Нотт был первым из Пожирателей, кто не смотрел на нее как на пустое место, и даже дал совет.. Может, стоило попытаться разговорить его? — Ты не собираешься бинтовать рану? — нервно спросила Гермиона некоторое время спустя, сидя на кушетке и придерживая спущенный рукав платья. Она то и дело опускала глаза и косилась на укус с расходящейся от него сосудистой сетью, контролируя процесс нанесения мази. — Перевязка была нужна только для того, чтобы не занести инфекцию — в лагере это проще простого. Сейчас в ней уже нет необходимости. Гермиона понимающе кивнула. В тех условиях, в которых содержали заключенных, это было неудивительно. Кран, из которого Джинни мочила компресс, был единственным источником воды на всю башню. С его помощью умывались, стирали одежду и даже постельное, правда, очень редко — с учетом влажности у него было мало шансов высохнуть. Всего раз в неделю их водили в душ. Пожиратели превращали этот процесс в унижение, в открытую наблюдая за ними и отпуская похабные шутки. Из слов Нотта можно было сделать смелый вывод, что возвращать в башню ее не собираются, и все же Гермионе было бы гораздо спокойнее, если бы бинты снова скрыли от нее рану. — Что это? — спросила девушка, указав на баночку, в которую он периодически окунал пальцы. Принюхавшись, она уловила характерный медовый аромат и вскинула брови: — Вербовник? — Да, он лежит в основе, — кивнул он и взглянул на нее с чем-то напоминающим признание. Гермиона порылась в памяти, пытаясь отыскать в ней какое-нибудь зелье, в состав которого входила бы эта трава, но кроме общего описания свойств вербовника и пары легенд, связанных с потусторонним миром, не вспомнила ничего конкретного. Он был не самым распространенным компонентом, почему-то под рукой всегда оказывалось что-то более доступное. Однако с учетом обстоятельств это вызывало в ней досаду и злость на себя. — Ты не можешь просто извлечь из моего организма темную магию, верно? Иначе ты бы сделал это, — принялась Гермиона рассуждать вслух отчасти для того, чтобы успокоиться, отчасти в надежде, что он не выдержит и вступит в диалог. — Что, если я просто не захотел? — беспечно спросил парень. — Но ты целитель, — возразила она. — На службе у Волдеморта. — Мы должны спасать людей, а не помогать им умереть как можно более мучительно, — продолжила Гермиона, проигнорировав уточнение. — Тебе нимб не мешает? — усмехнулся Нотт. Она нахмурилась. — Дело не в том, что я какая-то слишком правильная. Уверена, на моем счету не меньше жизней, чем у некоторых Пожирателей, но я забирала их ненамеренно. В любом случае, это не важно, — оборвала себя Гермиона. Нашла перед кем оправдываться. — Обычно в медицину идут люди, обладающие определенными качествами. Кровожадность к ним не относится. — Как думаешь, много здоровых людей согласятся резать чью-то плоть, пусть даже из благих намерений, ковыряться в зловонных гнойниках и взаимодействовать со всеми возможными физиологическими жидкостями на регулярной основе? Иногда целителями становятся психопаты. — Он встретился с ней глазами и усмехнулся. — Может, я один из них. «Может, и так», — подумала Гермиона, но вслух произнесла другое: — Тебе нужно удерживать меня в этом состоянии? — Замолчав, она покачала головой и возразила сама себе: — Глупость какая-то. Я слишком слаба, чтобы принести какую-либо пользу или тем более вред. Нотт хорошенько ее подлатал и заставил выпить немного пустого бульона, но даже это было в разы лучше той похлебки, которую давали заключенным. Желудок не пытался вернуть пищу обратно, боль и жар притупили зелья, однако Гермиона все еще была далека от нормального состояния. Нотт захватил немного мази, которая имела плотную консистенцию и золотистый цвет, и продемонстрировал ей пальцы. — Вербовник, лунная роса, медовая вода, — начал перечислять он, полностью проигнорировав все вопросы. — Закончишь список? Глаза у него при этом горели неподдельным интересом, и Гермиона невольно заразилась энтузиазмом и принялась размышлять. Лечебные зелья были ее специализацией, и девушка хорошо знала, что лунная роса и медовая вода широко используются в колдомедицине благодаря противотоксичным свойствам. Очень часто — вместе. Но вряд ли мазь Нотта была из обычного арсенала целителя, который был ей так хорошо знаком. Это было чем-то экспериментальным, и следовало мыслить нестандартно.. — Минус пятнадцать очков Гриффиндору. — Он внезапно оборвал интеллектуальную деятельность Гермионы и поднес ладонь к ее подпрыгивающему колену, останавливая нервный тик. Жест был настолько будничным, что она даже не успела испугаться, а потом Нотт сразу же отнял руку. Гермиона несколько раз моргнула, пока до нее доходил смысл сказанного. — Что? — Слишком долго думаешь. Я ожидал от тебя большего. Она поджала губы, чувствуя себя задетой, и даже устыдилась этого: удивительно, как она могла оставаться такой мелочной. — Так что это такое? — Гермиона потянулась и выхватила баночку с мазью, стоящую рядом с ее бедром. Нотт никак не препятствовал, поэтому она позволила себе втянуть носом запах, надеясь с его помощью понять состав. — Мое собственное изобретение, — проговорил он, подтвердив предположения Гермионы и не прекращая втирать вязкую текстуру в ее ключичную кость. — Эта мазь купирует воздействие тьмы локально, не давая распространяться по органам и тканям. Ее царапнуло, что он применил слово «тьма», а не «темная магия», но она предпочла не акцентировать на этом внимание — ни свое, ни его. — И какой в этом смысл? — спросила Гермиона, когда Нотт закончил и отошел от нее, завинчивая крышку емкости. — Дальнейшее поражение необратимо, ты запираешь его в одном месте, как бомбу замедленного действия. — Такая мазь может продлить жизнь. Разве этого мало? — легкомысленно спросил он, и она запнулась. — На самом деле это промежуточный этап. Исследования в разгаре. Но свойство неплохое, согласись? От этих слов Гермиона покрылась холодным липким потом. Значило ли это, что они сами понятия не имели, с чем имели дело? Не в тех руках даже незажженная спичка обладает разрушительным потенциалом. — Почему ты мне это рассказываешь? — не удержалась и спросила она, придвинувшись к краю кушетки. Некоторое время Нотт молча смотрел ей в глаза, а потом притворно вздохнул: — Хороший собеседник в этой дыре — такая редкость. — Но.. — Я закончил, можешь одеваться, — перебил он, ничуть не изменившись в лице, но что-то в его тоне подсказывало, что лучше остановиться. Полностью раздавленная осознанием своего положения, Гермиона едва сдержалась и принялась натягивать на плечо платье. Как назло, застежка была на спине, и пришлось извернуться, чтобы вдеть пуговицы в петли дрожащими пальцами. Закончив, девушка выпрямилась и судорожно выдохнула. Сердце отчетливо билось о грудную клетку, и она принялась считать удары, чтобы успокоиться. Ответы, ей нужны ответы. Но их не будет. Гермиону с головой накрыла тревожная энергия. Она бурлила внутри, как кипяток, готовый рвануть из гейзера. «Прямо сейчас с тобой ничего не происходит», — убеждала себя Гермиона, пытаясь обуздать панику здравым смыслом. Но ее тело считало иначе. Что-то поменялось задолго до того, как дверь отворилась, и, когда это наконец произошло, она была готова. Резко повернувшись, Гермиона встретилась глазами с ледяным взглядом Малфоя.