Источник света

Рон не столько спал, сколько находился в отключке, однако Агуаменти заставило его подорваться и с трудом разлепить затекшие веки. Щелочки, которые у него были вместо глаз, сфокусировались на довольной роже Пьюси. Его палочка была направлена Рону в лицо. Он фыркнул, отплевываясь от воды, и тряхнул головой. Из-за того, что в камере стоял зверский холод, тело пробила крупная дрожь. Пьюси это заметил, и его глаза полыхнули садистским огнем. — Правильно, мудила, бойся. Рон никак не отреагировал. Глупо было тратить на это силы, которые и так на исходе. Забавно, он даже не вспомнил имени Пьюси, и тому пришлось представиться. Это случилось, когда он впервые вошел в тесную камеру, по-хозяйски ступая по бетонному полу и скалясь. Казалось, он сгорал от нетерпения, ожидая момента, когда в глазах Рона вспыхнет узнавание. Но даже после убийственной серии Круциатусов Уизли не пожалел, что не удосужился отыскать в памяти смутно знакомое по Хогвартсу лицо. Ущемленная мина Пьюси того стоила. Отсутствие реакции явно не удовлетворило истязателя. Заходив желваками, он отомкнул магические замки на кандалах, прикрепленных к потолку и удерживавших Рона в вертикальном положении, и тот рухнул на пол от болезненной судороги в плечевых суставах. Все то время, что он проводил в камере, напоминающей гроб, Рон не мог даже привалиться к стене, не говоря о том, чтобы сесть или лечь. Он переносил вес на нижнюю часть тела, чтобы не висеть на цепях, но это только немного облегчало его страдания. Каждая мышца ныла от долгого стояния, и все же это не шло в сравнение с болью в выкрученных руках. — Ну, хватит рассиживаться, — буркнул Пьюси, лениво пнув Уизли по голени. — Пойдем. Рон непременно попытался бы напасть, не держи его Пьюси на прицеле своей палочки. Он, может, и тупой, но не совсем. Держась за стену и пошатываясь на нетвердых ногах, Рон встал, и его повели в кабинет для допросов. В нем он почти упал на стул. Руки за спиной сразу же сковала зачарованная веревка. Пьюси занял свое обычное место напротив. Их разделял стол, на котором нередко были выложены ровными рядами атрибуты для истязаний: ножницы, скальпели, зажимы и щипцы. К этому времени Рон уже лишился фаланги среднего пальца правой руки, когда решил продемонстрировать его Палачу, а также части волос на затылке и пары зубов — после этого он завел привычку проводить языком по зубному ряду, то ли проверяя их наличие, то ли удостоверяясь в отсутствии. Пусть Пожиратели отдавали предпочтение заклинаниям, они не гнушались никакими методами, если считали их эффективными, так что пустой стол еще ничего не значил. Рон настороженно ожидал, что предпримет Пьюси, но тот внезапно заговорил: — Знаешь, Уизли, вынужден отдать тебе должное. Ты неплохо держишься. Две недели — это приличный срок. Ты, конечно, предательская мразь, но хотя бы не жалкая тварь, как некоторые из ваших. — Он слегка наклонился вперед: — Будь ты посговорчивее, давно бы догнивал со своими подельниками в башне. Понимаешь? Пожиратель проникновенно взглянул на него, рассчитывая отыскать признаки страха. В отличие от него, Нотт-старший редко смотрел Рону в глаза. Он придирчиво осматривал его, как мастер — свое изобретение, решая, где следует подкрутить, чтобы работало без осечек. Но Пьюси был другого пошиба. Рон таких отморозков презирал. Война в той или иной степени изламывала всех, однако не все могли с этим справиться достойно. В Ордене тоже находились люди, которые теряли связь с человеком внутри себя, но их пытались привести в чувства. Среди волдемортовских прихвостней изощренная жестокость была достоинством. И Пьюси гордился собой. Это читалось в том, как он держался, раздуваясь от собственной важности. Именно по этой причине в их первую встречу он назвал свое имя: Эдриан Пьюси хотел, чтобы его жертвы непременно знали, кто их пытает. — Не понимаешь, — разочарованно заключил он, так и не дождавшись ответа. — Ну и ладно. У меня есть для тебя кое-что особенное на сегодня, — гадко ухмыльнулся он. — Интересно, что именно? Рон ненавидел себя за то, как ускорился его пульс от этих слов. Ожидание пытки даже хуже, чем сама пытка. Методы Пожирателей работали. Им все-таки удалось подцепить его на тот же крючок, на который попадали все остальные. Уизли часто вспоминал, как Гермиона рассказывала, что боль — это просто сигнал организма о том, что что-то идет не так. Она прежде всего в голове: импульс возникает в какой-то части мозга — названия он ни за что не вспомнил бы после часов истязаний, после которых наверняка повредился головой, — и побуждает к реакции. Бей, беги или замри. Обычно Рон выбирал первое, на крайний случай — второе, однако молча терпеть было для него чем-то новым. Он напоминал себе, что это иллюзия. Убеждал, что, имея достаточно стойкий дух, можно убедить организм в том, что боль не такая уж сильная. Но это не работало. — Что-то ты сегодня неразговорчивый. — Пьюси положил руку с зажатой в ней палочкой на столешницу, и Рон на автомате вскинул голову. — Тише, не дергайся. Я правда хочу просто поговорить, — он принялся расслабленно проигрывать древком. Ох, если бы оно попало к Рону в руки, он бы справился без заклинаний: проткнул бы Пьюси глотку. Или через глазное яблоко добрался бы до мозга. Заодно узнал бы, есть ли он. Голос Пьюси отвлек его от кровожадных фантазий: — Знаешь, Уизли, мы ведь проявляем гуманность. Вы достойны самой жестокой смерти, но Темный Лорд дарует вам шанс принести пользу. Работа, конечно, чаще всего тяжелая и.. грязная. — На лице парня зазмеилась ухмылка. — Но ты ведь привык иметь дело с грязью? Рон с трудом улавливал, к чему он клонит. Мысли двигались медленно, неповоротливо и как будто по кругу. Он чувствовал себя псом, запертым в вольере. Однако изнутри его полоснуло внезапное и необъяснимое беспокойство, которое сложно было игнорировать. — У нас в лагере есть одна заключенная. Вернее, была. — Пьюси выдержал паузу, позволив этой мысли укорениться в голову Рона, а потом нанес очередной удар: — Гермиона Грейнджер. Сердце рухнуло вниз. — Что с ней? — Сорванные во время пыток связки подчинялись плохо — из горла вырвался какой-то хрип. Всякий раз, когда его выводили на построение, Рон выискивал лица Гермионы и Джинни среди толпы одинаковых изможденных людей и никогда не находил. Просто не успевал, прежде чем начиналась экзекуция. Это калечило его едва ли не сильнее, чем пытки. Но он знал, что они там, среди людей в одинаковых одеждах, похожих на зыбкие тени. Рон не хотел бы оказаться с ними в одном ряду — он предпочитал карцер с тесными камерами и беспрецедентной жестокостью: здесь он хотя бы мог сражаться. Но в то же время он молился, чтобы Гермиона и Джинни были среди других заключенных: иное означало бы, что они в соседних с ним камерах. Он так часто засыпал под крики, слышимые со всех сторон, что, наверное, просто сошел бы с ума, если бы один из них принадлежал кому-то из них. Уизли неосознанно сжал руку в кулак. О худшем — о том, что бы было, не окажись их ни среди заключенных, ни в карцере, — он просто старался не думать. Но оно настигло его, как внезапный удар в солнечное сплетение, и выбило дух. — Кажется, вас с грязнокровкой связывают особенные отношения? — искренним тоном поинтересовался Пьюси, избравший для сегодняшнего сеанса старую добрую душевную пытку. — Что с Гермионой? — снова подал голос Рон, хотя понимал, что нельзя показывать, как его задевает тема. — Вчера ее забрали в дом Малфоев, — проговорил Пожиратель, наслаждаясь тем, как Рон побледнел. — Из грязнокровки выбили все сведения, и Драко Малфой великодушно забрал ее к себе в качестве, — его губы снова растянулись в ухмылке, — питомицы. Рон взревел как раненый зверь и рванулся вперед, однако бечевка только впилась в запястья, стирая кожу и не сдвигаясь даже на миллиметр. Пожиратель расхохотался, глядя на его бессильный гнев. — Подожди-подожди, я хочу рассказать тебе о перспективах, открывшихся перед твоей подружкой, — заговорщицким тоном продолжил Пьюси. — Малфой сможет творить с ней все что пожелает. Посадить на цепь и заставить лакать из миски, ломать ей пальцы по одному, поить Костеростом — и снова ломать, кромсать ее на кусочки. — Он поманил Рона к себе, как будто собирался рассказать ему секрет, и негромко сказал: — Он мог бы даже отыметь ее, если бы грязнокровные шлюхи возбуждали кого-то, кроме предателей крови вроде тебя. — На лице появилась гримаса отвращения, однако уже в следующий момент он растянул губы в ухмылке и сообщил: — А еще он может ее убить. И никто ему не помешает. В мыслях Рона возникло лицо Гермионы — такой сильной и хрупкой одновременно. Девушки, которая не раздумывая бросилась в самую гущу боя, чтобы удостовериться, что Гарри выбрался и в безопасности; которая рванула спасать Джинни от неизвестной магии; которая хотела пожертвовать своей жизнью, чтобы они сбежали.. Она хотела защитить их. А он ее — не смог. Рон подвел всех. Снова. Жгучая ненависть поднялась дикой волной, сметая все на своем пути. Кровь забурлила, ток прошелся по усталым мускулам. Гнев придал сил. Рон оттолкнулся ногами, напряг шею и ударил не ожидавшего нападения Пьюси головой. Раздался тошнотворный хруст. Звук разлился по сосудам злорадным удовлетворением, которое на мгновение затмило собой охватившую его безнадежность. Лицо Пожирателя исказилось от злости. Схватив Рона за затылок, он впечатал его лицом в стол. Послышался треск ломающейся кости, и переносицу пронзила острая боль. — Какого хера ты себе позволяешь, уебок? — заорал Пьюси. Горячая кровь стекала по губам и подбородку, но Рон все равно криво улыбнулся. Он был даже рад испытать себя, ступив на новый круг ада. Хуже все равно не будет.

***

С другой стороны щита, постоянно оглядываясь и пригнув спины, приблизились два силуэта. Джинни встретила Сириуса и Фреда укоризненным шепотом: — Я думала, вы уже не придете! Она втянула голову в плечи и обхватила себя руками. Октябрьский ветер трепал широкие штанины формы, словно хотел сорвать даже эти жалкие лохмотья, чтобы девушка совсем околела. — У нас устроили проверку, — оправдывался Фред, остановившись с другой стороны условной границы между мужской и женской башнями. — Сегодня перевели шесть заключенных из Абердина, и они попытались сбежать, когда их доставили к воротам лагеря. Ночь была ясной, поэтому Джинни могла рассмотреть уродливый шрам, пересекающий всю левую сторону лица брата. Она никак не могла привыкнуть к его новому внешнему виду. Перехватив взгляд Джинни в ту самую ночь, после которой забрали Гермиону, он почесал щеку и отшутился, что теперь их с Джорджем сможет различить любой. Фред всегда шутил. Даже в такой ситуации. — Так вот почему весь лагерь лишили ужина, — возмутилась она. — Из-за кучки идиотов, которые решили, будто в Стоунхейвене все работает не так, как в других лагерях! — Не вини людей за надежду, — оборвал ее Сириус, и Джинни гневно сверкнула глазами в его сторону. Со своими колтунами в отросших волосах мужчина походил на дворового пса — жалкого, худого пса со злым взглядом. Землисто-серое лицо покрывали глубокие морщины, а острые скулы плотно обтягивала тонкая кожа. Без бороды он казался незнакомцем. — Какое мне до них дело? Мы здесь должны заботиться о себе, — огрызнулась Джинни. Она понимала, что ведет себя жестоко, но выпустила все колючки, стремясь защититься. — Прекрати, Джин. Вполне возможно, ты бы поступила точно так же, — мягко осадил ее Фред, однако это было сродни попытке остановить голыми руками несущийся на полной скорости «Хогвартс-экспресс». Джинни набрала в грудь побольше воздуха, чтобы горячо возразить, но так и застыла с приоткрытым ртом. Был ли смысл им рассказывать, что сегодня от истощения умерла девушка? Она была совсем молодой, почти ее ровесницей, училась в Хогвартсе на год старше и делила спальню с Гермионой. Даже та отвратительная жижа, которой их кормили, смогла бы помочь ей продержаться на сутки больше. Ее звали Фэй Данбар. Душа, вывернутая наизнанку потерями, ныла день и ночь, но возможности унять ее не существовало. Уж точно не в этом месте. Безнадежные мысли терзали непрерывно, как волк пойманную добычу, страх — непрерывный и не имеющий границ, прямо как небо над головой, — мешал ей держать голову прямо. Но выбора не было. Поддаться значило проиграть. Поэтому вместо того, чтобы обрушить на Фреда и Сириуса, которые были такими же жертвами обстоятельств, свой гнев, Джинни протяжно выдохнула, возвращая себе самообладание, и спросила: — Среди них был кто-нибудь знакомый? «Пожалуйста, пусть ответ будет "нет"», — привычно взмолилась она. Блэк покачал головой, и у Джинни на время отлегло на душе. — Их отправили в карцер, — вздохнул Фред, взлохматив волосы на затылке. — Слышно что-нибудь сверху? — поинтересовалась она, имея в виду администрацию лагеря. — Рвут и мечут, — сказал очевидное Сириус, взглянув в сторону поместья, устрашающе темнеющего на фоне ясного ночного неба. — Естественно. Но вопрос, чем это грозит нам? Если они и дальше продолжат морить людей голодом, заключенные начнут умирать пачками. — Однажды они продержали нас без еды три дня, — пожал плечами Фред, выглядя довольно легкомысленно для человека, который вел речь о таких серьезных вещах. — Один — это еще ничего. Они с Сириусом угодили в лагерь после вылазки в магический Лондон полгода назад. Тогда Пожиратели активно применяли отравляющие проклятия, и Ордену нужен был безоар. Много безоара. Он помогал ставить раненых на ноги. Вероятно, на это и был расчет. Очень часто последователи Волдеморта осуществляли долгосрочные миссии, подобные этой: они знали, что Сопротивление станет искать безоар, и были готовы к этому. Хотя Сириус и Фред находились под оборотным зельем, когда отправлялись в Косой переулок, и не делали крупных закупок, слухи о подозрительных покупателях быстро разошлись, и их схватили. — Тебе известно что-нибудь более конкретное? — повернулась Джинни к мужчине. Блэк завел знакомство со всеми надзирателями мужской башни и даже кое с кем с кухни. Она до сих пор не понимала, каким образом он смог наладить связи, но факт оставался фактом: они не были изолированы полностью, как Джинни думала в первую неделю. Лагерь жил. Практически без еды, в крови, ежедневных побоях и унижениях, но жил. Это обнадеживало. — Только то, что рядовых, которые сопровождали тех ребят, уже наказали, — хриплым голосом ответил он. Джинни кивнула, слегка удивленная. Она не ожидала, что жестокость Пожирателей работает в обе стороны. Это было чем-то новым. Но потом Уизли вспомнила, как темная магия в Уэйбридже косила всех подряд, своих и чужих, и тряхнула головой, сбрасывая оцепенение. Этим Орден и отличался: они не оставляли своих. Никогда. Подумав об этом, Джинни в который раз завела старую тему: — Что мы будем делать с Роном? Фред и Сириус обменялись взглядами, как ей показалось, загоревшимися довольством. Джинни не заметила, как затаила дыхание. Раньше, когда она заводила эту тему, они всегда просили ее подождать. Это было хорошим знаком. — Я переговорил с одним из надзирателей. Пареньку едва стукнуло восемнадцать. Немного разумных аргументов — и вот он уже не понимает, почему носит черную мантию Пожирателя, — ухмыльнулся Блэк, довольный собой. — Он согласился передать сообщение? — загорелась Джинни, однако уже в следующий момент засомневалась: — Мы можем ему доверять? — В этом мире ты можешь доверять только себе самой. И то не всегда, — с иронией отозвался Сириус, но тут же посерьезнел. — Поначалу он боялся связываться с нами. Рон — ценный пленник, пожалуй, самый ценный после того, как Гермиону забрали. И если его поймают.. — Он покачал головой и признал: — Парень действительно рискует. — И что же заставило его передумать? Глаза Сириуса, с такого расстояния казавшиеся черными, по-звериному сверкнули в темноте. — Среди тех Пожирателей, которых сегодня подвергли Круциатусу, был его брат, — со значением пояснил он. Джинни удивленно выдохнула и вскинула брови. Теперь она ощущала жгучий стыд из-за того, что винила несчастных за бессмысленное проявление отчаяния. Ведь если бы не они.. Не было бы шанса помочь Рону. В душе робко начала проклевываться надежда, которую она так отрицала, потому что боялась разочароваться. Тонкие, нежные ростки, которые так легко затоптать грубой подошвой. Джинни пообещала себе, что будет их беречь. Иначе здесь не выжить.

***

Прошло две недели. Две бесконечные недели заключения в небольшой комнате, в которой, кроме кровати и платяного шкафа ничего не было. В скудном интерьере было мало общего с помпезным холлом, и, если бы не такие неуместные детали, как дорогие шелковые обои на стенах, Гермиона легко забыла бы, что ее новой тюрьмой стал Малфой-мэнор. Пейзаж за окном не отличался разнообразием — простирающийся на много миль вперед густой ясеневый лес наполовину сбросил листву и, казалось, впал в спячку. Гермиона глаза проглядела, высматривая в нем признаки жизни, но, казалось, даже птицы избегали этого холодного и мрачного места. Первые дни девушка почти не спала и беспокойно бродила из угла в угол. Она была полна сил и энергии, чтобы размышлять о словах Багры и рисовать в сознании самые ужасные сценарии того, что с ней будет делать Малфой или другие Пожиратели, когда явятся. Она ожидала допросов и издевательств, но и их отсутствие оказалось той еще пыткой. Ожидание и страх перед неизвестным сделали Гермиону мнительной. Стремясь избавиться от бурлящей внутри нервной энергии, она прошлась вдоль стен, выстукивая тайные ходы, заглянула в каждый уголок, до последнего дюйма исследовала половицы, но не обнаружила ни одной лазейки. Пусть комната не походила на камеру, Гермиона была словно замурована. Она довольно скоро осознала, почему ее поселили именно здесь: эта часть мэнора была не самым проходным местом. Никто, кроме Тинки, личной эльфийки Малфоя, не пытался войти к ней. Поначалу это успокаивало Гермиону, но уже через пару дней почти полной изоляции она готова была лезть на стену. Трижды в сутки появлялась Тинки с едой. Она не использовала дверь, а аппарировала в комнату, и со временем Гермиона прекратила напряженно прислушиваться, когда кто-нибудь проходил мимо, и начала воспринимать ее как декорацию. Эльфийка всегда оставалась на время всех приемов пищи. Вероятно, чтобы Гермиона не навредила себе столовыми приборами. Напрасное беспокойство. Она потянулась бы к этому тупому столовому ножу, только если бы задалась целью умереть как можно мучительнее. Гермиона пыталась разговорить Тинки, выведать что-то о Малфое или хотя бы узнать, что происходит во внешнем мире, но быстро поняла, что это бесполезно — эльфийка почти плакала, отказывая ей, но упрямо молчала. Для надзирателя она была слишком вежливой — например, всегда сообщала Гермионе о своих планах относительно нее, чтобы та не чувствовала себя совсем никчемной, и с удовольствием выполняла просьбы, которые могла. Благодаря мазям, которые Тинки регулярно втирала в ее кожу, следы от укусов совсем испарились. Белая сеть сосудов тоже потускнела, и только метка продолжала мозолить глаза. Всякий раз, принимая душ, Гермиона ожесточенно терла ее мочалкой, но это ни к чему не приводило. Впрочем, душ она принимала все реже. Это было тревожным признаком. Как и то, что световой день перестал иметь для Гермионы значение. После эмоционального всплеска она рухнула в яму, выбраться из которой не было мотивации. Куда бы она ни подалась, везде путь перекрывали стены. Она так устала разбивать о них лоб, что, спасаясь от разочарования, не отказывалась от зелья сна без сновидений, если Тинки предлагала. Мысли, неизменно перетекающие по одному и тому же заколдованному пути, занимали Гарри, Сопротивление, обитатели лагеря, метка на плече и ее дальнейшая участь. И так по бесконечному кругу со все уменьшающимся радиусом, в центре которого вопрос: что будет дальше? Большую часть времени Гермиона пребывала в оцепенении, однако порой срывалась: рыдала, кричала, рвалась куда-то, умоляла Тинки помочь. Она не считала, что имеет право ставить себя в ряд с заключенными лагерей — им приходилось гораздо хуже, чем ей, — но те вещи, что происходили с ее разумом, мало отличались от слома личности в лагере. Как-то Лаванда пожаловалась на боль в пояснице из-за отсутствия матраса, а Джинни возмутилась ее нытьем и говорила, что лучше уж так, чем боль от Круциатуса. «Если тебе больно, значит, тебе больно, — прервала их Полумна. — Нет смысла сравнивать одну боль с другой, от этого никому легче не станет. Это не соревнование». Но Гермиона сравнивала и стыдила себя за слабость. Наверное, Малфой предвидел это ее состояние, поэтому и пальцем ее не тронул — знал, что ее мозг сделает грязную работу за него. Он ждал, пока Гермиона сгорит сама. Или дойдет до того, что пойдет на все, лишь бы прервать свое заключение. От этих мыслей по сосудам горячей волной поднималась ярость, а потом опадала, не находя точки приложения. Гермиона пыталась почувствовать отголоски той силы, которую Багра разбудила своим прикосновением, но внутри было глухо и пусто. Ни намека на ощущение ликования и тепла, заполняющего с макушки до пяток. С каждым днем это все больше походило на сон, рожденный ее истощенным разумом. Она слабела и физически. Прошло уже несколько дней с тех пор, как Гермиона совсем потеряла аппетит. Она едва вставала с кровати, проводя дни за созерцанием запертой двери или унылого пейзажа за окном, и чувствовала себя так, словно подхватила сильную простуду. — Мисс нужно поесть, иначе она скоро станет прозрачной, как привидение, — беспокойно проговорила Тинки, когда Гермиона вышла из ванной. Она собрала себя по кусочкам только к вечеру, и это было победой воли над апатией. Правда, стоило ей это всей энергии. Гермиона чувствовала себя вымотанной. — Тинки приготовила кашу. — Загляни позже, — привычно повторила она, натянув поверх домашнего платья из легкой ткани кардиган, но вдруг встрепенулась: — Хотя нет. Можешь высушить мне волосы? Без палочки это превращалось в сущее мучение. Эльфийка была рада услужить Гермионе. Она усадила ее на постель и, колдуя над ней, даже попыталась вовлечь ее в беседу, рассказывая о гномах, которые воровали тыквы с огорода в задней части сада, но девушка мрачно молчала. Настроения для болтовни не было никакого. Закончив, Тинки испарилась, чтобы час спустя предпринять новую попытку. Гермиона с раздраженным вздохом упала спиной на кровать. Она снова покосилась на окно: на небе собрались тучи, и неясно было, сколько сейчас времени. Гермиона скользнула взглядом по деревянной раме, которая выглядела довольно крепкой, хотя и старой. Мысль пронзила сознание, подобно стреле: дверь заперта, но.. Что, если она попробует окно? Грейнджер резко села, не глядя сунула ноги в домашние туфли и подошла рассмотреть крепления. Ручки, конечно, не было, но она могла разбить стекло чем-то тяжелым. Она огляделась, но не нашла ничего подходящего. Тогда, цокнув языком, окинула пространство вокруг себя, чтобы определить расстояние до земли: страх увеличивал его как минимум вдвое. Зажмурившись, Гермиона призвала себя успокоиться и мыслить рационально. Ее поселили на втором этаже, и отсюда совсем не просматривался забор, но он должен опоясывать территорию по периметру — иначе какой в нем смысл? Идти к главному входу было бы самоубийством, Гермиона еще не настолько сошла с ума. Наверняка с обратной стороны поместья, прямо у кромки леса, есть что-то вроде калитки. Должно быть.. «А что, если шум привлечет домовиков? Есть ли в мэноре другие Пожиратели, кроме Малфоя?» Она не знала, совсем ничего не знала. Гермиона закусила губу. Потом, повинуясь возникшей в голове идее, заглянула в шкаф. В нем было стопками разложено выглаженное нижнее белье и полотенца, одежда висела на вешалках, но они были деревянными. Не подойдет. Раздраженно хлопнув створкой, Гермиона метнулась в ванную. Здесь обстановка была не менее скромной и аскетичной, чем в комнате. Каменная ванна, полка с баночками из легкого материала — им явно не разбить стекло. Она вернулась обратно. Варианта лучше, чем вешалка, не было. У нее хотя бы был железный крючок. «Это безумие. На стекле могут быть чары», — мысленно вопила Гермиона, стягивая вещи с плечиков и швыряя их на пол. «Даже наказание лучше бездействия, — шептал внутренний голос, поразительно напоминающий то ли Гарри, то ли Рона. — Сделай это, хотя бы попытайся, пока не ослабла совсем. Другого шанса может не представиться». Гермиона напрягла руки и, вложив в удар всю свою силу, разбила окно. Послышался звон стекла, и от этого громоподобного звука сердце зашлось в груди. Она быстро сбила самые крупные осколки той же вешалкой, шумно делая для себя проход. Они падали и рассыпались на мелкие кусочки — и в комнату, и наружу. Подтянувшись на руках, она взобралась на подоконник и в панике оглянулась на дверь. Пульс гремел в ушах до того сильно, что Гермиона вряд ли расслышала бы чьи-то шаги. Она не стала смотреть вниз, чтобы не передумать, набрала побольше воздуха в легкие и прыгнула.

***

— Ну, это даже как-то несерьезно, — проговорил Тео, удостоверившись, что и этот орденовец мертв. Он поднялся на ноги и повернулся к Драко. — Я не верю, что базу охраняли только эти сопливые новички. Перевалочный пункт Ордена в Брокенхерсте, пригороде Лондона, вспыхнул, как факел, пропитанный горючей смесью. Языки пламени пожирали деревянную постройку. Столпы едкого черного дыма взмывали вверх, заслоняя собой затянутое облаками небо. Пахло пеплом и горелой плотью. Драко еще раз осмотрел три тела, облаченных в остатки подпаленной и почерневшей от копоти одежды. Пришлось поджечь дом, чтобы выманить их. Простой рационализм: это было быстрее, чем разбираться с защитными чарами. Если бы он не пошел на этот шаг, они успели бы сбежать через каминную сеть. Или с помощью порт-ключа. Хотя вряд ли он у них был. Как правильно заметил Тео, эти птенцы только вылетели из гнезда, и им не грозит полетать высоко. Больше нет. — Ты посмотришь воспоминания? — предложил Нотт, поднимаясь с колен и отряхивая подол мантии от пыли и пепла. — Не хочу тащить их в лагерь и делать вскрытие, но эти протоколы, будь они неладны.. Может, просто бросим их в огонь? Он, конечно, шутил. Но Драко задумался. Он предпочитал как можно реже сталкиваться с надоедливой бюрократией, хоть и признавал, что без нее воцарился бы бардак. Любой упрекнул бы его в излишней самонадеянности, но Драко счел бы это комплиментом. Ему закон не писан. Особенно когда дело касалось разменных пешек вроде этих парней. Так он думал. Драко погрузился в сознание каждого из парней поочередно, сдерживая сжимающие горло рвотные позывы. Рыскать по сознанию мертвецов — то еще удовольствие. Как будто продираешься сквозь слои дряблой мягкой плоти. Отвратительно. Бесполезные разговоры, тренировки и какая-то бессвязная чушь — ничего, что могло бы привлечь его внимание.. Но потом Малфой заметил нечто, что заставило его насторожиться. Едва заметная рябь пространства, словно кто-то вырезал из полотна приличный кусок, а потом сшил заново, натянув оставшуюся ткань. Чем глубже он погружался, тем больше было этих склеек, но потом материя вновь стала гладкой. Неприятно признавать, но Драко подобные возможности ментальной магии были пока недоступны, хотя он был исключительно хорош в ней. Переключив себя в режим усиленного внимания, он начал дотошно рыскать по воспоминаниям орденовца, но больше не заметил стыков. Еще раз маниакально все перепроверив, Драко заключил, что изменения охватывали промежуток времени примерно в месяц, и это наводило на определенные догадки — с Уэйбриджа прошло примерно столько же. Сделав мысленную пометку, он тут же выдернул себя из сознания последнего мертвеца. — Сожги их, — бросил он Тео и посмотрел в сторону дороги. Вдалеке виднелось несколько черных точек, быстро передвигавшихся от одного дома к другому. Драко отправил пару рядовых позаботиться, чтобы в памяти местных жителей не отложилась короткая битва. Если ее можно так назвать. Если Нотт и удивился, то мимолетно: перспектива ковыряться в чьих-то внутренностях ради никому не нужного отчета не слишком его прельщала, и он отлевитировал тела в огонь. Оказавшись в пламени, они взметнули в воздух целый сноп искр и едкого дыма. — Что ты об этом думаешь? — спросил он, опустив палочку. Малфой снова обвел глазами догорающее здание и недовольно повел плечом. — Откуда пришла наводка? — Около тренировочной базы, расположенной неподалеку, засекли подозрительную активность. Гарнизон стал прочесывать местность и обнаружил этот дом. Установили слежку, убедились, что в нем обитают орденовцы, и сообщили выше. Ну, дальше ты знаешь. Верно. Дальше на них натравили Драко. — Над воспоминаниями одного из них поработали, — сообщил он и нехотя добавил: — Причем так, что я чуть не пропустил это. — Как такое возможно? — спросил Тео без доли иронии. Отстраненно Драко ощутил, как его внутренний хаос пришел в движение. — Как видишь, возможно, — сухо ответил он. — Думаю, они рассчитывали, что появлюсь именно я. Вероятно, подобные наводки в ближайшее время будут появляться регулярно. — Думаешь, прощупывают почву после Уэйбриджа? — спросил Тео с тем же сомнением, которое испытывал Драко. Оба невысоко оценивали способности Сопротивления к долгосрочному планированию. Не потому, что были излишне самонадеянны, — просто до этого момента с их стороны не наблюдалось удачных маневров. Это легко объяснялось тем, что Пожиратели захватили всю существующую инфраструктуру и Ордену приходилось выстраивать свои процессы с нуля. Именно поэтому они иногда демонстрировали успехи в тактике и очень редко — в стратегии. Но времена менялись. В Драко боролись две стороны. Одна, азартная, желала принять вызов. Другая хотела того же, но с более разрушительными последствиями. — Похоже, совсем скоро я перейду в авангард, — заключил он, криво ухмыльнувшись. Произошедшее в Уэйбридже повысило ставки не только для него персонально. Если до этого Драко обучался, осваивался со своими способностями и выполнял редкие миссии за границей, где стал кем-то вроде жуткой истории, которую передавали из уст в уста, то теперь о нем стало широко известно в Великобритании. Вернее, он и был известен, но как наследник древнего рода и подающий большие надежды Пожиратель смерти, а не как оружие массового поражения. Дни перед тем, как забрать Грейнджер из лагеря, Малфой провел во Франции, куда его отправили сразу после собрания. Снейп занимался продвижением режима Волдеморта довольно продолжительный период времени, и наконец ему удалось прогнуть под себя парижское министерство магии. Война в стране вступила в активную фазу. Чаша весов очевидно сместилась в сторону новой, лояльной Темному Лорду власти, однако ситуация оставалась нестабильной. Если в Великобритании столкновения вспыхивали точечно и в стратегически важных местах, то французское Сопротивление действовало стихийно и хаотично. Они были полны праведного гнева, поэтому в знак протеста взорвали фонтан Уоллеса на площади Фюрстенберг. Это был не единственный вход в министерство, но количество пострадавших оказалось слишком велико, чтобы не отплатить им той же монетой. Прибыв на место взрыва, Драко внимательно осмотрел изувеченные останки, бывшие когда-то людьми. Еще несколько лет назад его бы выворачивало при виде разорванных взрывом тел, но теперь он почти равнодушно взирал на руки, ноги и даже оторванные головы. Орден уже практиковал подобное в Великобритании. Малфой пробыл в Париже целую неделю, но выследил их. Десяток местных активистов действовал с молчаливого согласия министерских крыс, не теряющих надежду переиграть ситуацию в свою пользу. Они прокололись на том, что купили порох в самом обычном магазине во французском аналоге Косого переулка. Слишком много пороха. Идиоты. Драко нашел их в Булонском лесу и похоронил под чудовищным теневым валом, после которого его узнаваемость в Европе сильно повысилась. Официальные газеты назвали бойню проявлением силы, но в народе Малфоя стали именовать не иначе как новым Мефистофелем. Это было бы смешно, если бы не было близко к правде. Так или иначе, слава Драко шла впереди него и достигла Ордена, и они вознамерились понять, что он такое. Несмотря на склонность поддаваться гневу, им правил холодный расчет. Драко знал, что если не будет позволять себе контролируемо терять самообладание, то рано или поздно вспыхнет и сгорит дотла. Только полное спокойствие и отрешение от эмоций и желаний позволяли оседлать волну бьющей в него силы, а не оказаться погребенным под ней. Во Франции Драко увлекся, подошел опасно близко к рубежу, за которым маячила потеря контроля, и вернулся обратно в страну раздразненным, но, увидев Грейнджер в лагере, ощутил на себе, что значит, когда мир, вздрогнув, встает на место. Можно сколько угодно отпираться, но факты налицо. Только по этой причине она все еще жива. Память услужливо подкинула воспоминание о том, как Грейнджер трясло, когда остатки скверны в ее теле собирались в слабую ничегою. Тварь была безобидной, чем-то вроде фантома, и Малфой откровенно наслаждался, вслушиваясь в неровное сердцебиение грязнокровки. Настолько сосредоточился на этом, что в какой-то момент рефлекторно сжал кулак сильнее, ощупывая границы дозволенного и заставляя ее кричать от боли. Драко, возможно, подвел бы ее к самому краю, разозленный тем, что она — это именно она, но.. Не убил бы. Он искал внутри себя отторжение, но находил одну только злость. Самую примитивную человеческую злость. Хаосу не нужна грязнокровка, ей нужны все остальные. Это Драко мечтал свернуть ей шею и забыть о ее существовании, как о страшном сне, однако его тьма встречала Грейнджер с распростертыми объятиями. Это не мешало пружине внутри него затягиваться все туже с каждым днем. Перед Драко маячило множество дилемм, и добавлять к ним изрезанные воспоминания орденовца не было никакого желания. — Мистер Малфой, мы закончили, — приблизилась к ним группа рядовых Пожирателей, уже успевших прошерстить все дома в деревне, и выдернула его из неприятных размышлений. — Мы должны доставить тела.. — Говоривший опустил взгляд и запнулся. — А где они? Драко на мгновение прикрыл глаза, борясь с желанием заставить кретина давиться кровью. Если бы подопечные Флинта не полегли в Уэйбридже, он решил бы, что это один из плодов его командования. — Сгорели, не видишь, что ли? — Он небрежно кивнул на пожар, который Тео как раз тушил с помощью Агуаменти. — Сообщи, что вылазка не принесла результатов. — Но.. — Живо! — рявкнул Драко, и парни, переглянувшись, аппарировали почти одновременно. — Почему ты решил не докладывать об остальном? — Тео неопределенно обвел рукой Брокенхерст, подразумевая все, что они обсуждали ранее. — Потому что нам не нужно, чтобы данная информация разошлась по казармам, — отрывисто ответил Малфой. — Будет лучше сначала переговорить с Волдемортом. Ночью должно было состояться плановое собрание, на которое он заявится без приглашения и доложит о произошедшем. К чему спешить и сеять панику раньше времени? В этот момент послышался хлопок, и около них возникла Тинки. Драко сразу отметил ее отчаянный, полный слез взгляд и неконтролируемую дрожь. — Х-хозяин, — едва выдавила она. — Мисс Грейнджер.. — Что она сделала? — мгновенно вспыхнул Малфой, отчего трясучка эльфийки только усилилась. Грязнокровка находилась взаперти уже две недели, и его вполне устраивало, что она не мозолила глаза. Но затишье перед бурей не могло длиться вечно. — Я тебя спрашиваю, что она сделала? Вскрыла вены пружиной, торчащей из матраса? Упала в ванной и разбила голову? Повесилась на полотенце? — Не думал, что ты способен проявить такую изобретательность в этом вопросе, — одобрительно хмыкнул Тео. — Мисс.. сбежала, — на выдохе пропищала Тинки. Поток, бьющий из сердца вселенной, усилился в интенсивности, уплотнился и приобрел очертания неведомых тварей. Скалясь и нетерпеливо перебирая лапами, они замерли в ожидании отмашки. В этот раз Драко не стал их сдерживать.

***

Гермиона никогда не изучала вопрос, как правильно прыгать с большой высоты. Просто не было нужды. В реальности падение закончилось молниеносно. Она инстинктивно прикрыла голову руками, надеясь хотя бы уберечься от сотрясения, но не успела толком сгруппироваться, как коленные чашечки пронзило, будто железными штырями. Раскинув руки для равновесия и по инерции сделав несколько шагов, Гермиона застыла, пытаясь сориентироваться и привыкнуть к боли. Она приземлилась на клумбу, немного смягчив столкновение с землей. От удара туфли с нее слетели, и Гермиона, переставляя ноги, как будто они были палками, подошла к ним и поспешно обулась. Если кто-то выглянет в окно поместья и заметит ее — всему конец. В том числе и ей. Не желая больше оставаться на виду, она запетляла между грядками и скрылась в лесу. Правое колено пульсировало тупой болью, левое ныло, но пока удавалось игнорировать это. Адреналин в очередной раз сыграл ей на руку. Гермиона петляла между деревьями, взметая в воздух сырую листву. Она напрягла память и припомнила, что на глаз ворота Малфой-мэнора были в два раза выше нее. И это при том, что она видела их с приличного расстояния. Вряд ли Гермионе хватит сил перемахнуть на ту сторону.. Точно нет. Но должно быть что-то вроде заднего входа, калитки или прохода.. Она бы вырыла подкоп ногтями, если бы в распоряжении было больше времени! Но оно утекало, как вода сквозь пальцы. Не имея представления, где пролегают границы поместья, Гермиона просто бежала. По крайней мере пыталась. Ее окружали одинаковые ясени — те самые, за которыми она так долго наблюдала из окна своей комнатки-тюрьмы. Они грозно нависали над головой Гермионы, как стражи, потрепанные первыми заморозками, но не сломленные ими, а только ожесточившиеся и покрывшиеся шрамами. Она казалась себе ребенком, который мешается под ногами у взрослых. Шорох в поредевших кронах звучал насмешкой над ее потугами сбежать. В какой-то момент у Гермионы закружилась голова и ей показалось, что лес зачарован и она ходит кругами. Это породило другую тревожную мысль — ворота может защищать родовая магия, — но Грейнджер решительно отмахнулась от нее. Сейчас это ни к чему, только подтачивает силы, которые и без того тают на глазах. Боль в мышцах от непривычной нагрузки и в коленях — от удара о землю — настигла с удвоенной силой. Гермиона слышала собственное тяжелое хриплое дыхание и ненавидела свою немощность. Увидев вдали забор, она едва не всхлипнула от облегчения и почти врезалась в него на полном ходу, обхватила проржавевшие от дождей прутья. Кованая решетка справа и слева от нее словно уходила в бесконечность. Подумав, Гермиона решила держаться севера — противоположного направления от главного входа — и со все нарастающим отчаянием двинулась вдоль забора. «Быстрее, быстрее», — лихорадочно подгоняла она себя. Тревожная тишина давила на ушные перепонки, поэтому невнятное жужжание, которое поначалу было очень тихим, но стало быстро нарастать, Гермиона различила сразу, как только оно появилось. Она резко обернулась, успев уловить боковым зрением несколько темных силуэтов, и застыла, всматриваясь в стаю.. волков? Собак? Более всего они походили на гончих — те же тощие тела, вытянутые морды и жажда крови в глазах. Бесспорно, твари являлись порождением тени. Подлинные преследователи, а она — добыча. От ужаса у Гермионы на губах застыл вдох и заледенели внутренности. То же самое она испытала при виде ничегой. Они были одной породы. — Святой Мерлин, — проговорила девушка одними губами, вжавшись спиной в забор и мечтая просочиться сквозь прутья. Она на мгновение зажмурилась, чтобы придушить накатывающую истерику, но тут же снова распахнула веки, потому что не могла позволить себе оставаться беспомощной перед ними, и отрыла среди хлама ненужных фактов услышанное где-то правило: «Не делай резких движений, они сочтут их проявлением враждебности и нападут». Но оно касалось обычных собак, а не порождений хаоса! Кроме того, было второе правило: «Не показывай страх». От Гермионы за версту несло ужасом, и гончие заходились в утробном рычании и щерили морды, готовые в любой момент кинуться и вонзить в нее клыки, с которых стекала слюна и черная пена. Когда одна из них бросилась вперед, Гермиона вскрикнула и инстинктивно дернулась в сторону, Вероятно, это был вожак, потому что именно его действия послужили сигналом остальным: они стали окружать ее, активно шевеля острыми носами с провалами вместо ноздрей. Они чуяли ее страх, как обычные животные, но растерзают, как монстры. Та гончая, которая пыталась цапнуть ее первой, встала на дыбы, заставляя Гермиону заметаться по созданному ими кругу. Повинуясь внутреннему порыву защититься, она вскинула руки в отчаянной попытке нащупать в себе свет. Смогла ведь разогнать тьму Малфоя один раз, значит, способна противостоять всем его созданиям! Гермионе даже почудился жар на кончиках пальцев, но он быстро пропал. Она безвольно опустила руки вдоль тела. Секунда, наполненная ожиданием. Гончая бросилась на Гермиону и опрокинула ее на землю. Больно ударившись спиной, девушка вскрикнула. Длинная морда приблизилась к ее лицу, принюхиваясь. Из пасти пахнуло гнилой землей. С такого расстояния Грейнджер могла видеть, что за смолистым туманом животное состоит будто из одних обугленных костей и канатов сухожилий. Оно клацнуло зубами прямо около ее носа, намереваясь впиться в мягкую плоть и разорвать ее на куски, однако вдруг взвизгнуло и, сорвавшись на самой высокой ноте, пропало из поля зрения. Гермиона не успела ничего осознать, как ее подняли на ноги, попутно чуть не придушив воротником платья. Отчаянно кашляя, она впилась взглядом в дикие глаза Малфоя. Глаза, в которых клубились темные тучи и рождались разряды молнии. Гермиона задергалась, не вполне осознавая, что делает, но ее грубо толкнули к забору, вышибая ударом воздух из легких. Она попробовала отбиваться коленями и локтями, но Малфой стиснул ее бедра с двух сторон своими ногами, левым предплечьем припечатал за шею к железным прутьям, заставляя запрокинуть голову и смотреть себе в лицо. Она его разозлила. Очень сильно. — Пусти! — испуганно заверещала Гермиона, тщетно отпихивая Малфоя от себя. В панике она вцепилась пальцами в его горло, но это не принесло никакого результата. Боковым зрением Гермиона заметила, что гончие снова собирались вокруг них, однако держались на расстоянии. Тяжелое тело навалилось сверху, не давая шевелить ничем, кроме рук. Мелькнула мысль дотянуться до кармана Малфоя. Вдруг там была палочка? Она предприняла отчаянную попытку, и он, выругавшись, сменил положение: обхватил ее за плечи и буквально впечатал в забор. Приложившись затылком, Гермиона чуть не прокусила язык. На глазах выступили слезы боли, однако она плотно сжала челюсти, не давая им пролиться, и громко сопела, смотря в бездонные зрачки, окруженные лопнувшими капиллярами, которые в тусклом свете казались черными. — Вздумала испытывать мое терпение, идиотка? — процедил Малфой дребезжащим от ярости голосом. — Да пошел ты! — зло выплюнула Гермиона, однако он был так ослеплен гневом, что не обратил внимания и продолжил: — Я надеялся, что ты способна сопоставлять факты и делать выводы, но ты в очередной раз доказала свою второсортность. Люди вроде тебя умеют только громче всех орать, но суть от вас ускользает. Хорошо, я объясню тебе на пальцах. Как я говорил, ты теперь не человек, а кукла, которую я могу как поставить на свою каминную полку, так и разбить о стену. Забудь о законах и правах. Теперь я устанавливаю их для тебя. Я мог оставить тебя в лагере по крайней мере на время — так мне было бы гораздо удобнее. И знаешь, что тебя там ждало? — спросил Малфой, вкрутившись в нее глазами до того настойчиво, словно хотел убедиться, что каждая фраза достигает цели и наносит урон. И Гермиона поморщилась и зачем-то снова попыталась вырваться, вероятно, желая сбежать от его слов физически, но он только плотнее прижал ее руки к бокам. — Нет, не знаешь. Ни хера ты не знаешь и при этом продолжаешь строить из себя всезнающую, — прорычал Малфой, приблизив свое лицо к ее лицу. — Думаешь, в лагере была бы теплая кровать, регулярная пища и эльфийка, которая всегда готова вылечить твои раны? Еще чего. Там пытки, после которых умереть кажется неплохим вариантом, голод, унижения и смерть. — Как будто здесь меня ждет что-то иное! — возразила Гермиона, пытаясь достучаться до него хотя бы криком. — Оставь эту драму кому-нибудь другому, — перебил Пожиратель, скривившись. — Мне на нее плевать. Взгляд Малфоя все еще был колючим, но становился более осознанным. С Гермионой же все случилось наоборот. В руках Малфоя осталась пустая оболочка, натянутая на кости. Она вдруг ощутила себя обескровленным телом, из которого дементоры высосали всю жизненную энергию. Он не мог не заметить эту перемену, которая прежде всего отразилась в остекленевшем взгляде. В серых радужках тенью мелькнуло отвращение, смешанное с чем-то, что Гермиона не имела ни малейшего желания распознавать. Малфой резко отдернул ладони, и она, не удержав равновесия, упала ему под ноги, в последний момент успев подставить ладонь, чтобы смягчить удар. Всю руку вплоть до плеча полоснуло болью. Гермиона подтянула ее к себе, ощущая на себе пылающий взгляд, от которого кожа как будто шипела и покрывалась кровавыми волдырями. — Какая бы сила в тебе ни таилась, я распоряжусь ею так, как мне необходимо. Даже если для этого придется контролировать каждый твой вдох, — пообещал Малфой, глядя на сжавшуюся в комок у его ног девушку. Вид склоненной макушки не удовлетворил его. Всплеск магии заставил Гермиону вскинуть голову и встретиться с парнем глазами. — В следующий раз, когда надумаешь бежать, вспомни этот момент. И подумай еще раз. Я найду тебя где угодно, ясно? Найду и накажу так, что ты пожалеешь, что родилась на свет. И никто твои мольбы о помощи и избавлении не услышит. Малфой растворился в воздухе, а вместе с ним рассеялись и его твари, оставляя после себя только пробивающий до костей холод и раздирающее душу отчаяние. Гермиону накрыл какой-то новый вид безысходности, с которым она могла справиться только одним способом. Она заплакала.