Источник света

Буря началась внезапно, хоть назревала уже некоторое время. Горизонт окончательно заволокло серым, и ночь наступила раньше времени. Ветер принес снегопад, когда они достигли перевала. Белая пелена бросалась комьями прямо в лицо, снег залеплял глаза, ледяной воздух опалял легкие и норовил стянуть с головы капюшон. Согревающие чары облегчали ситуацию, но дискомфорт все равно был ощутимым. Гермиона поежилась, плотнее кутаясь в мантию. Черепашьим темпом они продвигались к цели. Она механически переставляла ноги, молясь, чтобы крутой участок завершился. Подъем по западному склону Эйгера казался бесконечным. В некоторых местах дорога становилась настолько узкой, что они с Малфоем не смогли бы идти плечом к плечу. Но он держался впереди и расчищал путь, мощными потоками магии сбрасывая снег с пути. Если бы не черный кафтан, она потеряла бы его из виду, но широкая спина служила для нее ориентиром. И это безопасный путь? — Долго еще? Малфой либо не услышал ее, либо не захотел услышать. Гермиона раздраженно вздохнула. Все резервы ее организма были направлены на то, чтобы не поскользнуться и не сорваться в пропасть. Ступая на тропу, отделившуюся от перевала и ведущую вверх по склону Эйгера, она не подозревала, что через некоторое время та резко изогнется и идти придется буквально над бездной. Гермиона ощупью продвигалась за Малфоем, развернувшись вполоборота и почти прижавшись щекой к горе. Она проворно цеплялась за выемки и сколы породы и заставляла себя не думать о том, что дорога под ногами может осыпаться в крошку в любой момент, ведь в таком случае вместе с камнями в долину полетит и она сама. Или ветер не подхватит ее тело и бросит на скалы. Тогда смерть выйдет еще мучительнее. Чтобы не удариться в панику, Гермиона вела мысленные диалоги и убеждала себя, что пустота внизу заполнена чем-то.. безопасным. Ватой? Цветами? Чем-то, что позволит ей забыть о черных камнях. К счастью, постепенно склон становился более плавным, однако Гермиона старалась не совершать лишних движений. Она никогда не понимала людей, которые добровольно идут в горы и претерпевают все сложности, связанные с этим мероприятием: боль в ногах, отсутствие базовых удобств и горную болезнь. И ради чего? Ради минутного чувства удовлетворения от достижения вершины? Гермионе это казалось сумасшествием. От ощущения безграничной пустоты за спиной захватывало дух и слабели конечности. Впрочем, Гарри и Рон обожали летать на метле именно из-за этого. Но не Гермиона. Ей нужна твердая почва под ногами. Она проклинала швейцарцев с их ограничениями, которые в любой другой ситуации назвала бы более чем разумными. Вдруг Малфой остановился. Гермиона нагнала его и, щурясь от ветра, посмотрела туда, куда смотрел он. Внимание Малфоя привлекла внушительная трещина, выглядевшая как старая рана на огромном теле Эйгера. Вряд ли это то же место, где укрылся путник из прочитанной им в кабинете жреца истории, — напоминало выветренное временем ущелье. Для образования подобного ландшафта требовались века неустанной работы природы — так вода медленно обтачивает камень, придавая ему гладкость. При мысли об укрытии Гермиона ощутила прилив воодушевления и оставшуюся часть пути преодолела почти бегом. — Как долго мы здесь пробудем? — спросила она, втиснувшись в довольно узкое, вроде бутылочного горлышка, пространство, и уселась прямо на холодный камень, поджав под себя ноги, — уставшие мышцы отказывались удерживать ее в вертикальном положении. — Пока не станет спокойнее. Даже для драконьих крыльев такая буря — это слишком. Малфой принялся выставлять защитные заклинания, что было по-настоящему иронично: ни одна из тех опасностей, которые могли подстерегать за белой пеленой, не сравнится с монстрами, запертыми в нем и поджидающими своего часа вырваться на свободу. Кого он опасался? Горного козла? Скорее всего, это была привычная мера предосторожности с его стороны. После наложения щита они оказались под куполом, который скрадывал шум непогоды. Гермиона отдаленно слышала завывание ветра, однако куда отчетливее звучали шаги Малфоя и выговариваемые им заклинания. С оттенком зависти Гермиона наблюдала, как он управляется с палочкой. Каменные стены расщелины, покрытые лишайником и мхом, были довольно высокими и, хотя не защищали от снега, падающего сверху, из-за отсутствия навеса, укрывали хотя бы от ветра. Благодаря тому, что проем был нешироким, потоки как бы огибали его по касательной, не проникая внутрь. Ко всему прочему Малфой с помощью незнакомого ей заклинания нагрел заменявшие стены валуны. Из-за своих колоссальных размеров они будут остывать продолжительное время, передавая тепло тому, кто к ним прислоняется. Температура повысилась, и хлопья снега перестали достигать земли, испаряясь прямо в воздухе. Стихия свирепствовала в паре футов, но внутри стало комфортнее. Загорелся огонек Люмоса, озаряя Малфоя бледным светом. Вместо того чтобы придать ему болезненный или жуткий вид, углубившиеся тени лишь подчеркнули правильность черт. Прямой нос с едва заметной горбинкой, изогнутые губы среднего размера, словно готовые в любой момент сложиться в презрительную усмешку, высокие четкие скулы и выразительная линия челюсти вместе создавали отталкивающее впечатление холодной и неживой красоты, как у античных статуй. Все меняли глаза с нависающими над ними массивными арками бровей. Хотя Малфой мастерски умел сохранять равнодушный вид, они всегда выдавали его, сверкая свирепым и по-звериному диким огнем. Поймав себя на разглядывании, Гермиона опустила глаза на скрещенные под грудью руки. — Закончится ли она вообще? — задумчиво пробормотала она, больше рассуждая вслух, чем обращаясь к Малфою. Но тот неожиданно отозвался: — Если тебя интересует, создана ли буря драконом или силами, которые его питают, — я не знаю. — Она начала назревать, когда мы появились в долине. — Она была удивлена тому, что Малфой поддержал диалог. Вероятно, Гермиона очень уместно задала свой вопрос и он оказался продолжением его собственных мыслей. Стоя на другом конце ущелья, Малфой пристально всматривался в закрывающую вход снежную вуаль, словно ожидал, что кто-то появится из-за белой завесы. — Может, это из-за тебя? — предположила Гермиона, и он обернулся. Она смешалась, но все же изложила свою идею: — Предположим, что это место заряжено тем или иным образом из-за проживающего здесь дракона. Но появился ты — и разница потенциалов привела к.. разряду. — Тогда может оказаться, что нам вовсе не нужно идти дальше. Если он среагировал на меня, то должен почувствовать и тебя. — Немного помолчав, он признался: — На это я и рассчитывал. — Ты взял меня в качестве приманки? — вскинулась Гермиона. — Иначе зачем мне вообще было тебя брать? — последовал колкий ответ. Такая предусмотрительность поражала в той же степени, в которой раздражала. Малфой наколдовал несколько стеганых одеял темного оттенка, и одно из них полетело Гермионе в лицо — она едва успела выставить руки и поймать его. — Можно аккуратнее? — недовольно буркнула девушка, расправляя ткань на коленях. — Нельзя, — бросил Малфой, устраиваясь на противоположном конце ущелья. Они были прямо как два часовых, которые стерегли безопасность друг друга. Странное ощущение. Сев, Малфой вытянул руку вперед — и на ладони материализовался пакет из крафтовой бумаги. Палочку с Люмосом он вставил в щель в скальной породе, как будто совсем не волновался, что Гермиона может предпринять попытку ею завладеть. В отбрасываемом заклинанием кругу света Малфой извлек пару сэндвичей, яблоки и стеклянные бутылки с тыквенным соком. Повинуясь его магии, еда легла на колени Гермионы — более плавно, нежели одеяло до этого. Впрочем, сам Малфой все еще выглядел так, словно готов грызть камни. Только вдохнув кисловато-горький запах сыра, Грейнджер осознала, насколько голодна. Количество начинки и ее вкус не оставляли сомнений, что сэндвичи приготовила Тинки, приняв во внимание любовь девушки к сыру. Гермиона понимала, что Малфой взвинчен до предела. Пусть недовольство проявлялось только в яростных взглядах и резком тоне, следовало иметь его в виду. Уже не единожды она становилась свидетелем того, как он за секунду переходил из режима умеренного раздражения к холодному гневу. Представляя себя на его месте, она приходила к выводу, что чувствовала бы себя точно так же. Более того, она и чувствовала, но проявляла нетипичную для себя пассивность. И это давало свои плоды. Малфой разговаривал с ней не сквозь зубы. Он отвечал на ее вопросы. Но Гермиона перешла в глухую оборону не только для того, чтобы показаться безвредной и выведать побольше. Она охотно взваливала всю ответственность за то, что должно было произойти, на него. В конце концов, это и правда было проблемой Малфоя. В Гермионе боролись сразу несколько противоборствующих сил. Ее разум, напичканный информацией из книг Багры, провел анализ и пришел к заключению, что любые усилия тщетны. Но все внутри восставало против. И дело не только в драконе, который должен умереть по чьей-то прихоти, но и в ней самой. До этого момента Гермиона не брала в расчет себя, фокусируясь на других вещах, и все же ее статус подразумевал нечто совсем иное, нежели у заключенных лагерей. Когда ты заперт в комнате, всегда остается шанс открыть замок. Однако Гермиона окончательно и бесповоротно перестала принадлежать себе, когда на ее плече появился знак солнца. Это вызывало желание бежать не оглядываясь. Если бы она поддалась ему, попыталась бы схватить палочку Малфоя. Но рациональная часть Гермионы давно поняла, что, даже если ей каким-то чудом удастся уйти, он станет искать ее даже помимо воли, потому что сам не властен над тем, что над ним довлеет. Малфой тоже приговорен к ней. Вот только он сам сотворил свою судьбу такой, а последствия свалились на Гермиону. Как только в своих размышлениях она доходила до этой точки, в ней поднимался гнев. Истекающая слезами от несправедливости душа рвалась из тела, однако ее сковывали невидимые цепи. Осознание безнадежности положения делало ее страдания еще более невыносимыми. Гермиона лишь корчилась от безысходности, напрасно дергая путы. Но даже погрузиться в мучения с головой она больше не могла. Попробовав однажды, она поняла, насколько это бывает разрушительно. У Гермионы и так слишком много врагов, чтобы она примкнула к их числу. По-видимому, утомленная своими терзаниями, она задремала. Через некоторое время — девушка не могла определить, насколько продолжительное, — ее словно выдернули из глубокой фазы сновидений. Очнувшись, она не сразу осознала себя и часто заморгала, прогоняя остатки сна. От отсутствия движения она замерзла, и это заставляло чувствовать себя беззащитнее. Растирая ладонями окоченевшие плечи, Гермиона пыталась понять, что ее разбудило. Все словно было как прежде, но ею овладело непонятное волнение. Девушка сместила взгляд влево и с неудовольствием отметила, что буря и не думала утихать — казалось, она стала еще плотнее и яростнее. Потом Гермиона повернула голову вправо. Малфой сидел в расслабленной позе, откинувшись спиной на скалу и положив локоть на колено, и смотрел в противоположную от Гермионы сторону. Его нельзя было назвать мускулистым — скорее жилистым. Тело было крепким и гибким, будто у какого-то арктического представителя семейства кошачьих. Лицо Малфоя хотя и утратило мальчишеские черты, но не казалось взрослым. Это было особенно заметно, когда его взгляд не буравил ее насквозь и Гермиона не ощущала себя так, словно ей проводят трепанацию черепа. Ей вдруг отчаянно захотелось узнать, о чем думает Малфой и как вообще работает его мозг. Создавалось впечатление, что совсем не так, как у нее. Гермиона не могла понять его мотивов — и это злило, — но то, что она не могла даже предположить, как Малфой поступит в следующий момент, — откровенно пугало. — Ты убьешь его? — неожиданно даже для себя прервала тишину девушка. Он повернул голову и окинул Гермиону хмурым взглядом, выражая недовольство тем, что она вновь проявила признаки жизни. — Ты же не дура, хоть после некоторых твоих выходок так и не скажешь, — медленно произнес он. — Усилитель твой — значит, и руки пачкать тебе. Не просто так Малфой занимал место среди приближенных Волдеморта: он был обучен наносить удары и без использования палочки. Сделав выпад, он всмотрелся в Гермиону так пристально, словно ожидал, когда она истечет кровью. Его неприкрытая жестокость заставляла ее трепетать. — Разве так важно, кто это будет? — спросила Гермиона дрогнувшим голосом. Губы Малфоя изогнулись в гримасе отвращения. — Хотела выбраться сухой из воды? Гермиона вспыхнула, как лесной пожар в сухую погоду: — Я оказалась втянута в него не по своей воле, а по твоей милости. Слишком болезненную струну он затронул со всей присущей ему небрежной резкостью. Но оказалось, Малфой подразумевал нечто более фундаментальное: — Если бы меня не было, нашелся бы кто-то другой, кого бы ты могла обвинить в своих бедах. Такой гребаной идеалистке тяжело, когда реальность выбивается за привычные рамки, которые ты усвоила из учебников в библиотеке Хогвартса. Там все так удобно разделено на черное и белое, на хороших и плохих, на правых и неправых. Но в жизни прав тот, у кого сила. — Он приподнял подбородок и посмотрел на Гермиону с превосходством. При этом он вовсе не выглядел неуместно. Уверенность Малфоя была чем-то врожденным. — Не существует никаких правил, каждый может изменять историю под себя. Если ты сама не способна стать автором, значит, будет вписана в чью-то чужую. — Свинцовый взор пригвоздил Гермиону к стене. — Грейнджер, очнись, мать твою. Тебе придется принять действительность такой, какая она есть, иначе я заставлю тебя это сделать. Если понадобится — я выжгу эту надпись у тебя на лбу, и ты будешь видеть ее каждый раз, как смотришь в зеркало, но ты усвоишь, что ты не святая дева. Я уничтожу все твои моральные принципы, если они помешают мне. Ты не только убьешь этого дракона, но и освежуешь сама, и обвесишь комнату его кишками, как гирляндой, если я прикажу. Поняла меня? Малфой даже тона не повысил, произнося эту возмутительную речь. Ее трясло то ли от его слов, то ли от сдерживаемого гнева. Гермионе хотелось вскочить, встряхнуть его, заорать в лицо, что он чудовище. Никогда она не встречала настолько испорченных людей. Наверняка если заглянуть ему в нутро, там будет одна сплошная гниль и изъеденный ржавчиной булыжник вместо сердца. Они находились в разных системах отсчета; во вселенных, которые никогда не пересекутся, не нарушив при этом все законы мироздания; в параллельных плоскостях. И он пытался втянуть ее в свое болото, доказать, что все должны вываляться в грязи, как он, и гордо ходить замаранными. Да пошел он к черту. — А ты кем себя возомнил? — зло прищурилась Гермиона, чувствуя, как ярость толкает в спину, придает смелости противостоять ему. — Богом, который может вершить чужие судьбы? Тем, кто решает, что мне думать, чего хотеть и к чему стремиться? Ты можешь контролировать мои передвижения, но не мои мысли. — Да плевать мне, что ты думаешь и кем меня считаешь, — в голосе Малфоя звенел закаленный металл, а во взгляде поселилась бесконечно черная полярная ночь. — Это ничего не меняет: ты принадлежишь мне. Если бы исправить это недоразумение было в моих силах — поверь, я бы предпочел никогда больше тебя не видеть. Но ты здесь, и у тебя всего два варианта: жить по новым правилам или сдохнуть по старым. Выбирай. Гермиона дернулась назад от его слов, будто прямо перед ее носом щелкнул челюстями злобный пес, но за спиной был камень, о который она приложилась затылком. От боли в глазах запекло, и девушка машинально сжала кулаки, не давая пролиться слезам. Ногти впились в кожу ладоней. Она была в шаге от того, чтобы наброситься на него и расцарапать лицо. Это был бы последний безрассудный поступок в ее жизни. Но вместо этого разжала пальцы. — Всегда существует альтернатива, — замотала головой Гермиона, как будто и правда надеялась отогнать от себя подступающую со всех сторон реальность. Ей, всегда острой на язык, больше нечем было возразить Малфою. Нельзя убедить волка не бросаться на овец — это его природа. Так и Малфой, вероятно, родился таким ущербным. Без намека на мораль. — Удачи ее отыскать, — холодно усмехнулся он. Гермиона содрогнулась и отвернулась в другую сторону, не в силах видеть это лицо. До сих пор она не могла сообразить, какую цель преследовал Малфой, взяв ее с собой. Так ли принципиально важно, кто убьет дракона? Казалось, это не имело значения. Носить усилитель придется никому иному, как Гермионе. Неужели, вынудив ее добыть артефакт самостоятельно, Малфой хотел проучить ее после побега? Все это время он ждал случая нанести сокрушительный удар личности Гермионы, ее человечности? В памяти всплыл пульсирующий, прерывающийся помехами вопль ничегои. В каком-то извращенном, вывернутом наизнанку виде она испытывала удовлетворение от мыслей, что Малфой и сам ничем не лучше своих тварей. Кровь уничтоженных им жертв хоть и была тщательно отмыта, но все равно останется на его руках навсегда. Ее ладони тоже не назовешь чистыми, но Гермиона спасала жизни, а не забирала, и намеренно никому не навредила. Чтобы добиться от нее убийства Суртура, Малфою придется использовать Империус. Придя к этому выводу, Гермиона ничуть не успокоилась. Она пообещала себе сражаться до последнего, но разве Малфой не добьется всего, чего хочет, любой ценой? Такой уж он человек. Ее разум метался в поисках какой-нибудь лазейки. Гермиона была близка к самой настоящей истерике, когда внезапно услышала.. Зов. Поначалу девушка решила, что это ее собственный внутренний голос, однако слишком чужды были вещи, которые он ей нашептывал. Она скорее чувствовала, чем разбирала отдельные слова, как нечто злое, ненавидящее, несвойственное ей, диктует свою волю. Внушение древней силы, идущей из сердца мира, захватило ее целиком. Что-то внутри жаждало снова ощутить, как свет пронизывает тело, а потом направить ослепительный луч на Малфоя, ведь он заслуживал гореть, как никто другой. «Нет, тебе это не нужно, не нужно!» — убеждала себя Гермиона, помня прочитанное в книгах Багры, однако пальцы выкручивало от желания коснуться источника. Никогда и ничего она не хотела так сильно, и эта невыразимая тяга, которую Гермиона не смогла бы удовлетворить из-за отсутствия проводника, иссушала ее. А зов был неумолим — он напоминал зуд, существующий где-то вне тела. Девушка машинально потянулась к вискам, надеясь заглушить его. — Что с тобой? — нахмурился Малфой, обратив внимание на этот жест. Гермиона больно закусила изнутри щеку, чтобы переключиться. Нужно отвлечься, иначе она сойдет с ума. «Каким было последнее слово Суртура? — раздался чей-то насмешливый голос, словно кого-то внутри веселили ее метания. — Что может сказать дракон-усилитель? Дракон-проводник? Дракон-несущий-свет?» — Я н-не.. знаю, — выдохнула она, отчаянно ища понимания во взгляде Малфоя, словно только он мог постичь, что Гермиона испытывала. Ее охватил огонь, опаляющий внутренности и обугливающий кости. Гермиона не знала, испытывает ли боль на самом деле, или это просто игры разума, но она пронизывала ее до глубины естества, при этом не оставляя видимых следов на коже. Девушка вскочила и заметалась по расщелине, не зная, куда деться от охвативших ощущений. Запах гари заполнил ноздри, и Гермиона окинула себя широким взглядом, всерьез ожидая увидеть клубы дыма. Ничего подобного. Это напоминало действие Круциатуса, который прежде всего влиял на мозг, а не на тело. «Какое последнее слово Суртура?» Простой, очевидный ответ возник в сознании не как результат размышлений, а просто выплыл из глубин памяти, будто всегда там находился. Оно не являлось заклинанием призыва — оно было приглашением и предупреждением одновременно. «Гори». Малфой тоже оказался на ногах. Его движения стали слаженными и резкими, как будто внезапные нападения были неотъемлемой частью его жизни. Еще не видя угрозы и не чувствуя ее приближения, как Гермиона, Малфой был во всеоружии перед встречей с ней. Перехватив руки Гермионы, он развел их в стороны и пытливо заглянул ей в лицо: — Ты почувствовала его? Однако уже в следующий момент необходимость в ответе пропала. Сквозь чужеродный шепот в ушах Гермиона с трудом различила нарастающий рокот — и пространство за пределами защитного купола раскололось надвое синей вспышкой. Она была устремлена точно в землю, и, стоило разряду коснуться горы, Эйгер содрогнулся до самого основания. Скала завибрировала, откликаясь на удар, ее колебания отзывались в костях. В тот же миг буря словно схлопнулась, тем самым подтвердив свое магическое происхождение. В воцарившейся тишине драконий рев прозвучал оглушительно. Разжав пальцы, Малфой запрокинул голову к краям ущелья. Гермиона последовала его примеру и успела выцепить взглядом промелькнувшую над ними огромную тень. Она с трудом сглотнула, поражаясь ее размерам. Суртур сам нашел их. — Окажи услугу, Грейнджер: не путайся под ногами. — Малфой не глядя поднял ладонь — и палочка тут же легла ему в руку. Он первым направился к выходу из расщелины. Гермиона поспешно протиснулась следом, не зная, что предпринять. Снаружи ее едва не снесло порывом воздуха. Чтобы придать положению устойчивости, девушка уперлась пятками в землю и, закрываясь локтем от ревущего ветра, взглянула на дракона. Суртур парил над их головами, закрывая громадным телом небосвод. Взмахи мощных крыльев насылали потоки воздуха, которые сами по себе могли послужить оружием. Из разинутой пасти, полной острых зубов, доносился громовой звук занимающейся стихии. На фоне ночного неба чешуйчатая кожа волшебно мерцала серебряным, отражая мягкий лунный свет. Гермиона ощутила трепетное восхищение, которое сменилось паническим ужасом, когда он начал пикировать, пыхая огнем и оставляя позади себя полосы обожженной скальной породы. Пламя выглядело ледяным, однако Гермиона откуда-то знала, что оно самое горячее из всех. Все происходило слишком быстро. Малфой метнулся вперед, вскидывая палочку. Повинуясь его магии, ближайшие сугробы принялись подниматься в воздух, собираясь в точное подобие Суртура изо льда и снега. Сквозь рев, треск и грохот Гермиона практически не слышала низкий голос, которым он произносил длинное заклинание на латинском языке. Малфой совершил резкий выпад, и из пасти созданного им дракона вырвалась буря — будто в противовес огненной стихии Суртура. На секунду Гермиона подумала, что силы равны, но столп голубого пламени с легкостью развеял белую пелену. Достигнув ближайших сосен, языки огня пожрали их за секунды и едва не перекинулись на Гермиону, однако в последний момент ударили всей мощью в выставленный Малфоем щит. — Малфой! — выкрикнула она, не зная, что вкладывала в этот крик. То ли хотела выплеснуть охвативший ее ужас, то ли умоляла прекратить. Но он ни за что не остановился бы. Движения Малфоя были четкими и выверенными, хотя ему явно стоило огромного труда управлять громадиной из снега. Она до того легко рассыпалась в снегопад и принимала форму дракона, взметая вокруг себя белые вихри, что какой-то момент Гермиона почти поверила, что преимущество за Суртуром, однако очертания магического зверя Малфоя вспыхнули белым и словно покрылись ледяной коркой. Обретя четкие контуры, дракон набросился на серебряного и впился покрытыми изморозью клыками в место, где крыло соединялось с лопаткой. Суртур резко отпрянул, уходя от преследователя, из его груди вырвался жалостливый рев. Он отчаянно бил по воздуху единственным здоровым крылом, но его продолжали терзать ледяными когтями. Девушка зажала ладонью рот, наблюдая за борьбой зависших в воздухе драконов. На теле Суртура виднелись розовые полосы, однако все его попытки добраться до очередного чудовища, созданного Малфоем, оказались тщетны: ранения того тут же затягивались ледяной коркой. Прошло всего несколько растянувшихся до бесконечности мгновений ожесточенной битвы, прежде чем они, вцепившись клыками в шеи друг друга, в самое уязвимое место, камнем понеслись к земле. Драконий танец. Для кого-то из них последний. Снежный дракон рассеялся прямо в воздухе. Ледяной ветер разнес его останки по всему склону. Безысходный вопль вспорол пространство, и мощное тело Суртура с грохотом упало на землю. Боль пронзила Гермиону, и она, не помня себя, кинулась вперед. Что-то словно потянуло за крючок, прикрепленный к груди, притягивая к дракону. — Мерлин.. — шептала она, рухнув на колени около него, и прижала ладонь к изогнутой шее в том месте, где из рваной раны хлестала кровь. Поток был таким мощным, что под ее руками мышцы конвульсивно подергивались, выталкивая из тела жизнь. Горячие слезы опалили щеки Гермионы. Содрогнувшись, Суртур слегка сдвинул морду. Через влажную пелену она заглянула в его горящий глаз, искоса смотревший на нее. Вместо яростного гула из пасти дракона доносился страдальческий стон. Во взгляде Суртура плескались мудрость и безнадежное осознание, словно все шло по сценарию, который ему давно известен. С ними мешалось уязвленное недоумение — отражение того, что испытывала Гермиона. Дракон роптал на судьбу, но, вероятно, его привел к ней тот же зов, который до сих пор терзал девушку. Они должны были соединиться ради баланса вселенной. Суртур сражался из последних сил, но ему было предначертано проиграть. Хватая ртом воздух и пытаясь не задохнуться от рыданий, Гермиона бережно провела по серебряной чешуе, будто она была не прочнее паутины, оставляя кровавые полосы. Древнее существо, которое дарило веру множеству людей, на ее глазах погружалось в вечный сон. Это было душераздирающее зрелище. — Грейнджер, — раздался напряженный голос справа от нее. — Ты должна прикончить его. Гермиону будто током хлестнуло. Она в панике замотала головой и вскочила на ноги, словно хотела сбежать, но Малфой схватил ее за запястья и потянул обратно. Дракона и без того не спасти, как целитель она отчетливо понимала это. Но неужели он настолько жесток, чтобы издеваться на ней таким образом? — Нет! — выкрикнула Гермиона, отталкивая его руки. — Пошел к черту! Я не стану. Ты меня не заставишь! — Грейнджер.. Блять, Грейнджер! — Пальцы Малфоя железной хваткой сошлись на ее подбородке. Он вынудил Гермиону посмотреть на него. Мгновение слышалось только их тяжелое учащенное дыхание. Серые глаза Малфоя светились в темноте, как у дракона, которого он уничтожил. Гермиона машинально стиснула его запястье. Кольчатые грани браслета впились в кожу, но она касалась не его, а древнего могущества белого оленя, его несокрушимой силы и величия. Сквозь пелену слез девушка видела борьбу на лице Малфоя. Вздохнув как-то устало, он заговорил размеренным тоном: — Это сделаешь ты. Я бы мог сам, но.. — он запнулся, но потерял терпение и рявкнул с внезапной яростью: — Ты ведь не хочешь, чтобы я смог управлять тобой? Ты лучше умрешь, чем позволишь мне, так? Гермиона сама не осознавала, чего хочет, но машинально кивнула, испуганная криком. Она толком не понимала, о чем речь. Взгляд то и дело соскальзывал с непримиримого лица Малфоя на бок дракона, который вздымался все реже. Всем своим существом она ему сопереживала, не зная, чем облегчить страдания. — Ты можешь злиться и кричать, но прекрати рыдать. Выглядит жалко, — вдруг сказал Малфой. Гермиона с трудом сфокусировала расплывающийся взгляд на его лице. — Я ненавижу слабость. — Ты хочешь заставить меня наслаждаться этим? — спросила она сквозь рвущие душу рыдания. — Дура, — взбешенно выплюнул он, а потом в пожар его гнева словно швырнули струей Агуаменти, и клубы черного дыма затянули лицо Малфоя. Он приблизился к ней. — Не смей ни на миг забывать, кто я и кто ты. Я поступаю так, как поступаю, не для тебя. Ты здесь ни при чем, поняла? Но Гермиона находилась в сотнях миль от понимания того, что ей пытались донести. Внезапно Малфой всучил ей палочку. Древко отозвалось теплом и легкой вибрацией, приветствуя Гермиону, однако у нее не было ни сил, ни времени радоваться возвращению оружия. Парень обхватил ее руку, а другую положил на плечо, направляя движение. У Гермионы сердце забилось так, что она ощущала его удары сразу во всем теле. Сердце дракона билось из последних сил. Она напряглась, собираясь оттолкнуть Малфоя, но потом обмякла, придавленная новой мыслью. Если он все равно вознамерился заставить ее совершить тяжкий грех, не будет ли гуманнее помочь Суртуру уйти как можно скорее? Дракон вяло шевельнул крылом и издал жалостливый клокочущий звук. Возможно, ей почудилось в этом жесте нетерпение? Он был таким огромным, в мощном теле таилось столько физической силы, а под кожей струилась первозданная магия.. но он умирал. Окончательно и бесповоротно. Ей и правда предстояло гореть. В аду. Стиснув дрожащие пальцы на древке, Гермиона выдохнула, выпуская изо рта облачко пара. Серебряная молния пронзила тело дракона. Он вздохнул еще раз и закрыл глаза.

***

Грейнджер зажимала себе рот ладонью, все ее тело сотрясалось от рыданий. Драко стискивал зубы и впервые за всю жизнь не знал, что сказать. Он планировал повторить с ней то же самое, что провернул с ним Волдеморт, и обрести над девчонкой абсолютную власть. Даже когда она завела разговор об этом и разозлила Драко своими до блевоты наивными убеждениями, он не отказался от своих намерений. Несмотря на то что перспектива преподать грязнокровке урок выглядела соблазнительной, установить над ней контроль было важнее. Какой бы прирученной и покорной она ни казалась, огонь сопротивления в ее глазах пылал слишком ярко. Обладая значительным боевым опытом, Драко примерно представлял, как ему уложить дракона. Источник питал зверя, увеличивая продолжительность жизни, но не наделял магическими способностями. Сила Суртура заключалась в чешуйчатой броне и пламени, которое он изрыгал. Точно так же, как и Багра, он только проводил первичную энергию, не взаимодействуя с ней напрямую, что делало его вполне смертным. Ранив дракона, Драко собирался его добить. Но передумал. Вряд ли на нем сработал жалкий вид Грейнджер, с которым она пыталась заткнуть рану Суртура. Драко смотрел на нее, а перед глазами стоял тот день, когда Волдеморт заковал его в кандалы из рогов оленя. Не в его характере поддаваться порывам, но именно это и случилось. Как это часто бывает с событиями, которые уже произошли, мозг начинает находить им подтверждения в воспоминаниях. Так и Драко, анализируя все, что помимо воли узнал о Грейнджер, осознавал, что ошейник удавил бы ее. Для него не являлось секретом, как она боролась с собой, оказавшись в заключении. Тинки докладывала обо всем, чем она жила и дышала. Трепыхания Грейнджер доставляли неприятности, однако вызывали в нем невольное уважение. Она приспосабливалась к новым условиями, как демимаска с Дальнего Востока, из шерсти которой изготавливают мантию-невидимку. Но и их можно поймать и убить. В армии Волдеморта Драко отвечал за грубую силу. Пытки не были его специализацией. Но он знал, что суть в том, чтобы подвести человека к границе возможностей, когда ему кажется, что он вот-вот не выдержит. В такие минуты очень легко переборщить. Так и с Грейнджер. Драко шестым чувством ощутил, что если превратит ее в свое оружие — она не оправится. Святой Мерлин, да ведь он в состоянии добиться от нее послушания другими методами и не уподобляться Волдеморту. Но та часть Драко, которая привыкла все контролировать, бесновалась и заставляла его злиться на себя. А Грейнджер все продолжала всхлипывать, только подпитывая его недовольство. Отчего-то это так раздражало, что хотелось рявкнуть на нее, чтобы заткнулась. Драко злился и из-за этого скулежа, и потому, что на кончиках пальцев покалывало, будто от желания коснуться плеча в утешающем жесте. Он убил стольких людей, но до сих пор не выносил рыдающих женщин. Во время боя Драко умел отключаться, однако теперь голос в голове, напоминающий Нарциссу, нашептывал слова, которые он мог произнести. Все они были до нелепого неуместны, если учитывать их отношения, а вертевшееся на языке «не вой» едва ли сработает успокаивающе. — Грейнджер, — хрипло позвал он, стоя на колене около рыдающей девушки. «Давай же, блять. Ори на меня, умничай, задавай вопросы, на которые я не собираюсь отвечать, напади на меня, — мысленно подначивал Драко. — Что угодно, только не будь такой». Но она дернулась, как от удара, и отчаянно замотала головой, хотя он не сказал больше ни слова. Драко силился рассмотреть что-то осознанное в пустом, полубезумном взгляде. Он так стремился надломить ее, но, когда это произошло, понял, что почему-то не хотел знать Грейнджер такой — терзающейся и перепуганной. Было отвратительно наблюдать, как она перестала светиться. — Возьми себя в руки, — угрожающе процедил Драко сквозь стиснутые зубы скорее от растерянности, чем от злости. — Нужно вырезать чешуйки и.. — О Мерлин.. Нет! Ни за что, — замотала головой она и зарыдала еще более горько. — Грейнджер, — очередная попытка достучаться. Вероятно, она что-то расслышала в его тоне, потому что оторвала взгляд от Суртура и повернула голову в его сторону. Малфой приготовился столкнуться с волной ненависти, в которой смог бы с чистой совестью захлебнуться. С этим он хотя бы знал, что делать. Но Грейнджер посмотрела иначе. С горечью, отчаянием, тоской. И в Драко против воли что-то отзывалось. — Я не хочу этого делать, — сдавленным голосом сказала она. — Пожалуйста, Малфой, не заставляй меня.. Грейнджер не сказала больше ни слова, но парень понимал, о чем она просит, так ясно, будто хотел этого сам. Ее приводила в ужас перспектива прикоснуться к мертвому дракону, она хотела, чтобы он сделал это вместо нее. Малфой молча наблюдал, как девушка перебирала ногами и руками, отодвигаясь. Она и не подумала воспользоваться палочкой, которая все еще была зажата в ее руке. Дура. Конечности плохо подчинялись Грейнджер, движения выходили резкими и неуклюжими, и в какой-то момент она сдалась и просто сжалась под его взглядом, со страхом ожидая, что он заставит ее сделать по-своему силой. Он ведь действительно мог. Но продолжал молча смотреть в ее лицо, искаженное страхом и мольбой о помощи, что-то взвешивая в уме. Кинжал гоблинской работы материализовался раньше, чем Драко успел всерьез о нем подумать, словно только и ждал своего часа. Парень испытывал ярость и ужас от самого себя. Он пропустил через металл поток магии, делая его еще смертоноснее, и тот мерно засветился, разгоняя ночную тьму. «Крошечная уступка, чтобы она прекратила так раздражающе рыдать», — убеждал себя Драко, с мерзким чавкающим звуком вонзаясь острием кинжала между чешуйками. Они были довольно мелкими для такого огромного тела, но очень твердыми. Сопротивления он почти не встретил — плоть легко поддавалась магическому оружию. Если бы не этот звук.. Он действовал на нервы не меньше, чем всхлипывания Грейнджер. Драко коротко осмотрел ее — девушка выглядела так, будто он нанес раны ей лично. Кинжал исчез. Драко выставил руку в перчатке — и чешуя закаменела и приняла круглую форму без каких-либо усилий с его стороны. Кольцо, значит. Грейнджер смотрела на него с немым страхом во взгляде. Левитируя его к ней, Малфой затаил дыхание от охватившего его болезненного предвкушения. Он не подозревал, что хотел этого так сильно. Все его естество замерло в ожидании. Когда усилитель впервые соприкоснулся с кожей девушки, сердце пропустило удар, и это было иначе, чем когда от Драко отделялись ничегои. Весь его мир сузился до Грейнджер. Кольцо вспыхнуло, принимая форму ее пальца. И щит, сдерживающий хаос, пропал.