Источник света

— Не думаю, что ты в состоянии оценить степень моего бешенства, — грубый холодный голос Снейпа заставил Драко поморщиться, прежде чем он развернулся и посмотрел на остановившегося у входа зельевара. В раздевалке тренировочного центра Драко был один и не рассчитывал на вторжение. Благодаря приложенным им в Париже усилиям, солдатам лагерного гарнизона было чем заняться: пленные французы, еще не осознав свое положение, пытались договориться и надавить на жалость, и руководством было принято решение провести для них вводный инструктаж по методике Палача. Это вызвало сдвиг в четком лагерном расписании, и Драко воспользовался им, чтобы размяться. Передав дела, он заглянул в кладовую, выбрал учебную метлу, а потом летал до тех пор, пока свист осеннего ветра не заглушил мысли. Судя по тому, что солнце успело опуститься за горизонт, на это ушло прилично времени, но появление Снейпа свело на нет достигнутые успехи — Малфой снова был на взводе и искрил от напряжения, однако старался этого не показывать. Лицо бывшего профессора было лишено какого-либо выражения, но не нужно быть гением, чтобы по сказанной вместо приветствия фразе понять, что он явился читать нотации. — Ума не приложу, как должен поступить с этой информацией, — ровно сказал Драко и продолжил методично расстегивать крепления на перчатках для полетов. Закончив, он бросил их на скамью и несколько раз машинально сжал кулак, наблюдая за передвижениями Снейпа. Убедившись, что в коридоре никого, Северус запер дверь одним резким взмахом палочки и скрестил руки на груди. — Ну и что, черт возьми, произошло? — Презрение в черных вороньих глазах жгло не хуже молочной кислоты в мышцах после нескольких часов полетов. — Почему бы тебе не поделиться, что заставило тебя превратить французское министерство в дымящиеся руины? Малфой окинул мужчину мрачным взглядом. Именно Снейп являлся доверенным лицом Волдеморта на территории Франции и тайно руководил сменой режима. Сначала он был идейным вдохновителем в кругах парижской знати, потом, завоевав доверие сторонников, стал кукловодом, который вносил смуту и умело манипулировал событиями. План был таков: добиться передачи власти лояльным Темному Лорду волшебникам, помочь им ввести в работу инструменты, которые успели зарекомендовать себя в Великобритании, и править из тени. Но протестное движение захватывало Францию, как плесень сырые стены — медленно, но уверенно проникая в каждую трещину, — и дело шло к революции. Французы, как известно, именно так предпочитают разрешать спорные вопросы. Снейп запланировал операцию, призванную снизить накал, убрав лидеров Сопротивления. По сообщениям разведки, ими готовилось новое нападение на министерство. Отряд Сивого должен был схватить преступников и бросить в тюрьму, где они сгнили бы вместе со своими идеями. Снейп все точно рассчитал, однако жестокое и кровавое вмешательство Драко породило в местной прессе миф о британцах-захватчиках, навеянный вековым конфликтом между двумя странами со временам Столетней войны, и это подкинуло пищу для пропаганды, в которую оставшиеся протестанты жадно вцепились. Стоило признать, он и правда усложнил жизнь Северуса. Его злость вполне оправдана. — Это был приказ Волдеморта, — сказал Драко ровным тоном. — Как удобно прикрываться приказами: и совесть не жмет, и спать можно продолжать спокойно, — в своей излюбленной манере выплюнул Снейп. Драко раздраженно повел подбородком вбок, глядя на него исподлобья. Как же он ненавидел Снейпа. И себя ненавидел. И весь мир. Пусть бы он катился в геенну огненную. — Чего ты от меня хочешь? Северус спокойно и холодно встретил разъяренный взгляд Драко и заговорил внятным, профессорским тоном: — Слишком долго мы готовили почву для ненасильственной передачи власти, чтобы так небрежно перечеркнуть все усилия. Когда ты уничтожил подорвавших фонтан Уоллеса протестантов, то отомстил за обычных французов, погибших по вине фанатиков. И это был красивый жест, упрочивший наши позиции в стране. Но в этот раз ты убивал всех без разбора. Что это было? Ты потерял контроль? Сукин сын. Драко почти насильно стиснул зубы, чтобы смолчать. Потому что возразить было нечего, но и соглашаться не хотелось. Вообще-то, даже требовать Снейпа заткнуться он не имел никакого морального права. Тот относился к узкому кругу людей, кому Драко доверял, и знал слишком много информации, к которой часто прибегал, чтобы, как он выражался, приземлить его. Каким только образом Драко ни пытался поставить Снейпа на место, однако тот всегда находил способ обратить его слова против него же. Так повелось с детства и, вероятно, не изменится никогда. — Почему ты вообще так бесишься? — спросил он, дав понять, что не станет вдаваться в затронутую тему. — В кресло министра усадил задницу Руквуд, как ты и планировал. И если не ошибаюсь, даже раньше, чем ты рассчитывал. Чем ты теперь недоволен? В чем разница между одной крупной бойней и парой мелких стычек?  — Первое называется узурпацией, а второе — сменой власти. — Но результат один и тот же, и он был достигнут. Снейп скептически прищурился, осмотрев всклоченного и насквозь пропотевшего Драко с ног до головы, и внезапно спросил: — Когда ты последний раз общался с обычными людьми, а не Пожирателями смерти, для которых убийства — это часть ежедневной рутины? Драко постарался, чтобы его лицо не выражало никаких чувств, хоть слова Снейпа его царапнули. — Это не.. — Ты просто зарвавшийся мальчишка, погрязший в себе и оторванный от реальности. И этот разговор — очередное тому доказательство. В твоих руках огромная сила, но также и огромная ответственность. Ты видишь, как война изменила нашу страну, и то же самое происходит во Франции. Жизнь простых людей зависит от решений, которые принимают люди в форме. И ты олицетворение этой войны. Человек, одним своим появлением на поле боя меняющий нарратив, — выговаривал Снейп тоном, более подобающим прежней должности. — Ты думаешь, что страдаешь сильнее всех, выполняя роль борзой, которую натравливают на уток, но оглянись вокруг — и ты очень удивишься. Драко ощутил, как внутри него закипает гнев. Кулаки неосознанно сжались, а челюсть напряглась. Каждое слово Снейпа ощущалось как отрезвляющая пощечина, однако он не мог не испытывать раздражение от того, что в нем видят капризного мальчишку. Тем не менее сказанное профессором срезонировало в его сознании, и игнорировать правду Драко не мог. Его границы размылись по многим причинам. Свое влияние оказала и война, и тот факт, что ему приходилось каждую секунду бороться за контроль над своим телом с силой, по сравнению с которой человеческие конфликты казались незначительными. Поэтому он был незаменим в том, что касалось стратегии и тактики и их успешного осуществления, но слишком агрессивен для политики. Малфой вздохнул и, хотя в его глазах еще тлели угли, поддел край джемпера, стянул его через голову и бросил на скамью. — Что ты делаешь в Великобритании? — спросил он, взяв из шкафа чистое полотенце и, накинув его на плечи, утер пот со лба. — Уж наверняка ты преодолел полконтинента не для того, чтобы отчитать меня. — Не твое дело, — отрезал Снейп и задал встречный вопрос: — Что заставило Темного Лорда отойти от первоначального плана? — Его ущемленное самолюбие, — нехотя ответил Драко. Хоть это и прозвучало абсурдно, но было правдой. — Как это понимать? Он кратко изложил произошедшее, и с каждым словом и без того угрюмое лицо Снейпа принимало все более хмурое выражение. В этот раз после сотворения Драко не пришлось проходить через горнило забытья, и это можно было отнести к немногочисленным положительным эффектам второго усилителя. Он до сих пор находился не в лучшей форме, но хотя бы мог функционировать. Большая часть воспоминаний о том, что происходило после убийства Суртура, изрешетили пятна беспамятства. Драко смутно помнил насмешливый тон Волдеморта, верещание ничегой и выжигающий сетчатку свет, но этого было вполне достаточно, чтобы восстановить ход событий, и объяснение вышло вполне исчерпывающим. Дав ему отмашку, Темный Лорд осознавал, что Малфой не сможет осторожничать. Если бы он не выплеснул тьму, то она терзала бы его долгое время. В каком-то извращенном смысле он оказал Драко услугу, даже если цель заключалась в другом. Последовавшие за возвращением из Швейцарии события были не только логичным, но и ожидаемым результатом действий Драко. Его разум был давно заточен под мысль о том, что тьма всегда взимает с него плату, так что физическую сторону своего наказания он принял как должное. Сложнее было морально. Драко привык контролировать каждый аспект своей жизни, и это превратило его в реалиста до мозга костей. Он всегда считал надежду допингом для слабаков, а сам предпочитал выдирать все, что ему причитается, из рук судьбы, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Но он так нетипично для себя всей душой захотел поверить в фантазию, что усилитель подарит ему свободу, что позволил себе игнорировал факты. Унизительно сталкиваться с осознанием собственной глупости. Конечно, Драко ненавидел лысую гниду, которая всегда оказывалась на шаг впереди, но себя ненавидел еще больше. Единственным утешением служила потеря Волдемортом контроля над собой. Впервые за долгое время Драко произнес вслух то, что витало в воздухе, и испытал по этому поводу невероятное удовлетворение. Потянув за эту нить, он вернул Волдеморту хотя бы часть страданий, которые испытывал сам. О прошлом Темного Лорда ходило множество слухов, большая часть из которых были ничем не подкреплены. Несмотря на то что теперь среди аристократов он был как рыба в воде, все знали, что он полукровка. В этом контексте неприязнь к грязнокровкам выглядела почти комично. Но насмехаться никто не смел. Волдеморт переработал гнев в энергию. Стремясь развить свои способности, он связался с магией до того опасной, что после этого едва ли мог остаться человеком. Но Драко своими глазами наблюдал, что за стремлением Волдеморта к власти кроется уязвимость. За жутким образом, вводящим в страх его последователей, скрывается полный страха человечек, брызжущий слюной оттого, что ему никогда не получить то, чего он так хочет. Потому что оно у Драко. Ради этого осознания он пережил бы этот день еще раз. Он жалел лишь о том, что поставил под удар родителей. Но не о том, что все-таки добыл для Грейнджер усилитель. Постоянное хождение по краю пропасти задушило юношескую гордыню и взрастило в Драко другое качество: честность. С собой — всегда, с другими — по обстоятельствам. Правда зачастую заставляла его чувствовать себя плохо, однако вместе с тем даровала свободу, к которой он так отчаянно стремился. Драко никогда не воспринимал Грейнджер кем-то значительным. За те годы, что они не виделись, он даже ни разу не вспомнил о ней. Даже являясь подружкой Поттера, она не была важна. Но ненависть к орденовцам была чем-то рефлекторным, поэтому Драко так воспротивился, когда тьма выбрала именно ее из миллионов других людей. Но Грейнджер стоила их всех, потому что с ней он справлялся лучше, чем один. С ней было легче даже несмотря на то, что она ежесекундно испытывала его терпение, и от мыслей об этом отвращение почему-то больше не сдавливало горло. Драко не искал ее, но не жалел, что нашел. — Я не знаю, что заставило тебя скрывать заклинательницу света, хотя догадываюсь, что дело в твоем отвратительном характере, — вдруг сказал Снейп, тем самым вернув его в реальность. — В любом случае теперь Волдеморт будет следить за каждым твоим шагом в ожидании предательства. Он планирует окончательно разбить Сопротивление в Великобритании. Я здесь, чтобы помочь Тео доработать его мазь для защиты солдат от скверны. Это был ключевой момент. Темный Лорд не доверял ему. Больше нет. Уж точно не после слов, которые Драко бросил ему прямо в лицо. Наивно полагать, что Волдеморт прост. Даже несмотря на неожиданную вспышку гнева, он сумел расставить все фигуры на доске самым выгодным для себя образом. Нарцисса заперта в мэноре, как пленница, отец тоже на коротком поводке, так как будет пытаться выслужиться, чтобы не тронули жену. Драко никогда не простит себе, что не настоял на отбытии мамы в Италию. Но все перечисленное не отменяло того, что он оставался главным оружием режима, и после осмотра и испытаний Волдеморт собирался пустить его в ход.

***

Гермиона выдохнула и опустила руку. Всполохи на кончиках пальцев погасли, словно кто-то поднял рычаг и остановил ток электричества в цепи. Мгновение — и от них не осталось и следа. Свет, который ей все же удавалось выдавить из себя, больше всего походил на то, как искры срываются с поврежденной изоляции — тень пугающей силы, которая протекает по проводам. — Еще раз, — расколол тишину хриплый голос Багры. Для тренировок Гермиону уводили из мэнора, наверное опасаясь пожара. Они с Багрой проводили большую часть дня в каменной пристройке на окраине участка, состоявшей из одной комнаты, которая выглядела ухоженной, но была почти пустой, если не брать в расчет стол, два стула и тлеющий очаг, покрытый многолетней копотью, и прихожей. В глубине души Гермионе льстило, что ее силу воспринимали всерьез и опасались, раз уж выделили отдельное помещение, однако реальность была жестока и неумолима: на данный момент у нее получится поджечь разве что спичку — и то в одном случае из ста. Прошло около двух недель с момента начала их занятий, и за это время только мысли о том, что рано или поздно она овладеет силой и сможет спалить свою роскошную тюрьму к черту, не раз вытаскивали ее из ледяных рук отчаяния. — Почему ничего не выходит? — сверкнула глазами Гермиона, взглянув на наставницу. — Прекрати панику, — отбрила ее Багра. — Этот навык, как и любой другой, нужно освоить. Ты не можешь ни с того ни с сего заговорить на французском, если с детства общаешься только на английском. Она недоверчиво сощурилась, потому что сравнение Багры звучало для нее как бред. — Это некорректно, — отчеканила она. — Чтобы освоить новый язык, нужно потратить большое количество времени и сил, изучить лексику, грамматику и наконец перейти к разговорной практике. Именно этим я и занимаюсь. Изучаю основы. Гермиона слышала, что для того чтобы в совершенстве овладеть какой-либо сферой, требуется примерно десять тысяч часов. Но она давно была волшебницей, а ее новая сила — лишь иной формой прежних способностей. Стоило ли говорить, что обычная тактика начинать с азов почему-то не работала? — Нет, ты барахтаешься на мелководье, потому что боишься сделать шаг в глубину. Кто вообще начинает говорить только после изучения всех правил? — Я. — И много языков ты знаешь? — Английский, древний рунический, латинский, — слегка надменно перечислила она и добавила с торжеством: — И да, в маггловской школе я учила французский. — То есть один из них родной, а еще два — мертвые? — едко уточнила Багра, и девушка вспыхнула. — Если освоишь базовый словарный запас, уже сможешь изъясняться хоть на французском, хоть на китайском, а дальше в ход идет практика, — обратив внимание на скептический настрой Гермионы, она закатила глаза. — Для особо одаренных объясню иначе. Тебе необходимо сменить угол зрения и прекратить бояться обжечься. В прямом и переносном смысле. Свет — та же магия, с которой ты имела дело раньше, но в ее чистом виде. Вместо палочки и заклинаний у тебя есть возможность видеть потоки первичной энергии и направлять их так, как тебе заблагорассудится. Сказанное проделало дыру в дамбе, сдерживавшей гнев Гермионы. Впервые знания не помогали, а повисали на ней мертвым грузом, мешающим двигаться вперед. Мозг взрывался от бесконечных размышлений, почему сила не желала ей подчиняться, и частые споры с Багрой не облегчали ситуацию. Наставница постоянно подстегивала Гермиону презрительными комментариями, превращая занятия в сущую пытку, однако она же побуждала девушку, скрипя зубами, пробовать снова и снова — до тех пор, пока силы не покидали ее окончательно. Прямо как сейчас. Плечи Гермионы поникли, словно кто-то опустил на них целую гору, которая тянула ее к земле. Она все еще чувствовала жар в груди и руках, но он становился слабее с каждым торопливым вдохом. Вскоре дыхание Гермионы окончательно выровнялось, и свет в ней будто свернулся в клубок и уснул. Она чувствовала его спокойное дыхание, как биение второго сердца. — Я больше не могу, — твердо сказала она. Они буравили друг друга взглядами несколько долгих мгновений, по истечении которых Багра недовольно сжала губы. — Ладно, — процедила она с таким видом, что Гермиона почувствовала себя никчемной, и, не произнеся больше ни слова, вышла прочь, шурша мантией по каменному полу. Девушка не была уверена в том, что испытывает по этому поводу. Часть нее желала как можно скорее овладеть силой, чтобы прекратить ощущать себя беспомощной, но другую новая магия откровенно пугала. Здесь Багра не ошибалась. Гермиона слишком хорошо понимала, с чем имеет дело, и не могла не бояться мощной своенравной энергии, чье присутствие — хоть влияло на нее иначе, чем на Малфоя, — было ощутимо. Свет бил в нее постоянно, но не терзал изнутри, а как бы изливался в ее тело, словно живительный родник, делая ее здоровее и сильнее. Но чтобы усилить его напор, требовалось приложить определенные усилия. Оказывается, свет вплетен в материю реальности плотнее, чем тьма, и оттого управлять им тяжелее. Но и соблазнов меньше. Малфою было легче извлекать энергию, так как он мог брать ее из воздуха. Со временем, если бы Гермиона познала ткань бытия на тонком уровне, она тоже смогла бы научиться выделять любые потоки, однако пока бралась за самые очевидные — и то без особых успехов. Очаг в пристройке постоянно горел благодаря усилиям эльфов, следивших за порядком, чтобы Гермиона могла тянуть из него свет. Багра объясняла, что также можно брать его из солнечных лучей, звездного сияния и лунного блеска, но такие сложные потоки были недоступны ее пониманию. Зато огонь был инстинктивно понятен. Однако хватать пламя голыми руками мешал инстинкт самосохранения, и вместо сконцентрированных волн у нее выходили беспорядочные вспышки, которые тут же растворялись в небытие. И речи не шло о том, чтобы придать им какую-то форму. Это была стихийная энергия, которую она могла, если повезет, перенаправить, но не более того. И все равно на краю сознания она ощущала давление бездонного источника, к которому стекалась вся энергия в мире. Его величие давило морально. Зачерпнув слишком много, Гермиона попросту лопнула бы под давлением, как яичная скорлупа под прессом. У нее отсутствовало желание увеличить напор, несмотря на эйфорию, которую она испытала, пропуская силу через себя. Конечно, девушке всегда не терпелось приступить к занятию, она ощущала внутренний зуд, но он не отличался от того, что она испытывала, идя на новый факультатив. Ничего похожего на неодолимую тягу, охватившую ее поблизости от Суртура. Тогда дело было в равновесии, которое жаждало восстановления. Но Гермиона успела испугаться и теперь вела себя осмотрительно. Тренировки не ограничивались провальными попытками собрать и направить свет. Багра заставляла ее делать физические и дыхательные упражнения, аргументируя это тем, что по-настоящему концентрированные лучи просто обуглят ее кости с той же легкостью, что и лесной хворост поглотит костер, а после и выжгут все живое на много миль вокруг; строго следила за ее питанием; поила различными чаями и зельями. Из-за последнего Гермиона все еще пыталась спорить, но Багра и слушать ничего не желала, грозя связать ее и влить снадобья силой. В любом случае ничего из этого не работало. Гермиона медленно вышла в прихожую, освещенный лишь одной свечой, закрепленной на уровне ее роста. Пристройка сильно отличалась от поместья и казалась чужеродной ему — более старая, с неотесанной кладкой стен. Она выглядела уродливой бородавкой на теле ухоженной территории мэнора. Домик был неуютным и необжитым, но Гермиона все равно оттягивала момент возвращения в свою комнату, словно несколько минут наедине с собой могли стереть мысли о том, кто она и где находится. Но одиночество сработало по-другому: воспоминания накатили, как внезапный шторм, и погребли ее под собой. Гермиона приказала себе стереть из памяти эпизод из ванной, однако перед глазами то и дело появлялось лицо Малфоя, полное безнадежной усталости и чего-то непонятного, из-за чего ненавидеть его было немного тяжелее, чем обычно. В те несколько минут она стояла не шевелясь и тонула в смятении и ужасе от него и от себя самой. Даже в воспоминаниях сцена выглядела до того абсурдно, что Гермиона не взялась бы утверждать, что не вырубилась в ванной и ее мозг не создал этот странный сон, базируясь на событиях дня. Но тяжесть ладоней Малфоя на ее спине до сих пор ощущалась как нечто реальное. Этот момент мог запросто сломить ее дух, причем с большей легкостью, чем угрозы или пытки. Вряд ли Малфой представлял, что внутри нее размещались лагерем войска двух армий, которым, судя по всему, предстояло очень долго находиться в состоянии боевой готовности и вечной напряженности. Одна из них желала воспользоваться уязвимостью врага и нанести сокрушительный удар. Остатки здравого смысла все еще были при ней. Гермиона рассуждала рационально: если Малфой преодолел отвращение и притронулся к ней, значит, нуждался в ней. Она пока не понимала, как можно воспользоваться этим знанием, однако непременно сделает это. Другая не могла смотреть на чужие страдания без желания их облегчить. Дело не только в совести, но и в принципах Гермионы, которая считала, что у помощи не должно быть стороны. И они схлестнулись внутри, в то время как она стояла и наблюдала за сражением, не зная, чьей победы желает. Малфой оттолкнул ее так же быстро, как притянул к себе, и аппарировал. И это было.. правильно. Единственное, что не вызывало в ней внутреннего отторжения в тот день. Ее глаза слезились от разочарования в себе, ноги подкосились, и, медленно опустившись на пол, Гермиона надолго застыла около забытой одежды с пятнами крови. Несчастная. Жалкая. Растерянная. Она помогла врагу. Дважды. Делало ли это ее плохой? Или хорошей? Спустя две недели к ответу на этот вопрос Гермиона так и не пришла.

***

Когда Пэнси ворвалась в кабинет, Драко уже успел поднять голову от стола, потому что услышал ее гораздо раньше, чем увидел. Паркинсон поручила кому-то из эльфов принести ей вазу, и Малфою стало не по себе, когда он поймал себя на мысли о том, что, если бы не он, это могла бы быть Тинки. Она всегда ошивалась где-то поблизости, готовая выполнить любой его приказ, однако сейчас лежала в своей одинокой жалкой кладовке и боролась за жизнь. Драко посетил ее однажды, когда был уверен, что эльфийка спит после визита Нотта, потому что был не в силах выдержать взгляд ее преданных глаз, полных непоколебимого доверия даже после того, как он с ней поступил. Малфой испытал стыд, как только разум прояснился. Тинки не была ему безразлична. За годы бок о бок он привязался к ней, и меньшее, что он мог сделать, — это переселить ее в более комфортные условия, но был уверен, что этим предложением обидит эльфийку сильнее, чем тем, что едва не убил ее. — Не припоминаю, чтобы у нас была назначена встреча. — Драко откинулся на спинку кресла и провел ладонью по волосам, взлохмачивая их. — Просто соскучилась, дорогой, — почти пропела Пэнси, ослепительно улыбаясь и даже не пытаясь придать голосу искренности. — Я должен в это поверить? — вздернул бровь Драко. Он был даже рад ее появлению — отличный повод отвлечься от утомительной деловой переписки. Потом опустил глаза ниже: — Зачем ты принесла этот веник? В руках Паркинсон была охапка лилий. Она держала их на некотором расстоянии, чтобы не запачкать блузку. Впереди Пэнси мельтешил Лумин с хрустальной вазой с руках — молодой домовой эльф, которого совсем недавно взяли в мэнор. Взгромоздив свою ношу на стол, он вздрогнул, случайно поймав взгляд Драко, и едва не опрокинул ее. Бедняга так запаниковал, что, забыв предложить Пэнси поставить цветы в вазу, аппарировал. — Это никуда не годится, — сокрушенно покачала головой она, подразумевая бегство эльфа, но не стала развивать эту тему и опустила цветы в вазу. Наблюдая за тем, как руки Пэнси порхали над букетом, Драко чувствовал, как она с не меньшим изяществом и легкостью опутывала его своей словесной паутиной: — Прошел месяц с тех пор, как мы виделись в последний раз. Понимаю, ты сейчас занят, но у моих родителей возникают вопросы, почему ты не посещаешь наше поместье, — многозначительно сказала Пэнси, подняв на него глаза. Из ее уст это прозвучало чем-то средним между шуткой, которую Драко должен был непременно понять, и упреком. — А цветы? Ах, цветы.. — Сделав вид, что вспомнила, она взглянула на лилии. — Подумала, может, хотя бы при виде меня с ними в тебе проснется совесть. Обычно джентльмены дарят цветы своим леди, а не наоборот. Сработало? Хмыкнув, Драко напряг память, пытаясь припомнить, когда в последний раз появлялся в обществе, но не смог. Это было слишком давно. Он мотался по стране, отражая бессистемные нападения Ордена на базы Пожирателей. Как Малфой и предполагал, они прощупывали почву, и он намеренно не давал много информации о себе, ограничиваясь обычной магией в стычках с ними. Драко знал, что у Сопротивления нет ресурсов продолжать военную кампанию подобным образом, значит, вскоре ситуация изменится, и он с нетерпением ждал их следующего хода. Пока игра в кошки-мышки доставляла ему удовольствие, однако скоро это могло измениться. — Но я же знаю, что ты всегда начеку, дорогая, — иронично возвратил Пэнси ее же обращение Драко. — Я могу быть спокоен за свой образ в глазах общественности, ведь это то, к чему я стремлюсь: произвести впечатление на них. Глаза девушки опасно сощурились, делая ее похожей на разъяренную дикую зуву; это напоминало то, как змея сбрасывает шкуру, демонстрируя новую личину. — Рада, что это тебя веселит. — Пэнси вскинула ладонь и потрясла ею перед своим лицом. Луч из окна отразился от крупного изумруда помолвочного кольца и придал бледным щекам еще более нездоровый вид. Зато глаза на таком фоне выделялись ярче прежнего. — Но по-моему, тебе стоит освежить в памяти наши договоренности. За нами обоими закреплены определенные обязательства.. — Тогда прекрати отчитывать меня и веди себя так, как и полагается чистокровной невесте. Послушно. Или эта часть обязательств тебе не по душе? — откровенно глумился он, но, видя что она искренне раздосадована, признался: — Я был занят. Что-то случилось? Слегка смягчившись, Пэнси обошла стол и бедрами оперлась о столешницу, сложив руки под грудью. — Отец запрещает мне выходить из поместья, — пожаловалась она. — Он пускает меня только на официальные приемы в дома других Пожирателей, аргументируя это тем, что так может проследить за тем, чтобы мне не навредили. — Но все-таки ты здесь, — заметил Драко, пытаясь понять, к чему она клонит. — Не то чтобы я не был рад тебя видеть. Зрелище неизменно приятное. Но как так вышло? Пэнси кивнула на букет у себя за спиной. — Это для Нарциссы. Я сказала, что хочу проведать ее, и это единственный аргумент, который смог убедить его отпустить меня. — Она медленно склонила голову к плечу, глядя прямо ему в лицо, и спросила, изображая наивное удивление: — Получается, наша свадьба для него важнее моей безопасности? — Забавно, правда? — иронично протянул Драко. Их пара казалась идеальной — за исключением того, что от начала до конца была лишь притворством. Малфой сам предложил соглашение, и в Пэнси оказалось достаточно прагматичности и разума, чтобы согласиться. Кроме очевидного — слияния капиталов семей и рождения чистокровных наследников, достойных обеих уважаемых семей, — брак с ним защищал Пэнси от других союзов, которые мог устроить ее отец. Мистер Паркинсон не слишком заботился о том, как будущий муж будет обращаться с его дочерью; его волновали иные критерии: родословная, величина ячейки в «Гринготтсе» и деловая хватка. Драко всем им соответствовал как нельзя лучше. Но если бы он сам не инициировал помолвку, для Пэнси все могло сложиться весьма печально. Трагедия и прелесть состояла в том, что между ними не было любви — по крайней мере, того ее вида, о котором пишут в сказках. Зато присутствовало уважение — достаточное, чтобы оставаться честными друг с другом. Немногие пары могли похвастаться подобным. Они выросли в одной и той же среде и даже не нуждались в разговорах, чтобы понимать друг друга. Например, Пэнси ни разу не навестила его после возвращения с Эйгера, но Драко было известно, что она была осведомлена обо всем, что произошло, и постоянно справлялась о его здоровье у Тео. В очередной раз Пэнси проявила проницательность, демонстрируя, что выбор Драко был верным, и дала ему пространство и достаточно времени, чтобы он разобрался со своей жизнью. Однако как только ей что-то от него понадобилось, она сразу явилась, чтобы выжать из него все соки. К черту союзы, созданные на небесах. Они с Пэнси основали свой на земле, как бизнес, стремясь достичь наилучшего результата. — Знаешь, почему лилии — мои любимые цветы? — вдруг спросила она. Драко перевел на нее глаза, но Паркинсон отсутствующим взглядом смотрела в окно. — Лилии? — переспросил он, думая, что ослышался. Она кивнула. — Почему? Казалось, она задумалась над его вопросом на несколько секунд, словно не сама завела разговор об этом. Их диалог казался бестолковым, как и все вещи, наполненные смыслом. — Один человек сказал мне, что я похожа на них. — Пэнси перевела блуждающий взгляд на его лицо. — Красивая, но, если нахожусь рядом слишком долго, начинает болеть голова. — Я хотел бы пожать руку этому человеку, потому что он прав. — Драко демонстративно втянул носом воздух, наполненный запахом цветов, и скривил губы. Пэнси фыркнула и заправила короткую прядь за ухо, снова глядя куда угодно, но не на него. — И все же несмотря на то, что я бываю невыносима, хочу тебя настоятельно попросить, чтобы ты вспоминал обо мне почаще. Разве можно скрывать это от мира? — Она обвела себя рукой без ложной скромности. — Я соскучилась по театрам. Выставкам. Магазинам. Да и по нашим посиделкам. Драко усмехнулся. — Ладно, — сказал он и, увидев, как вспыхнули зеленые кошачьи глаза, добавил: — Я подумаю. — Драко! — возмутилась Пэнси.