Источник света

Гермиона не могла оторвать взгляда от длинных бледных пальцев Малфоя, окутанных трепещущими тенями. Там, где слой мрака пронзили лучи света, зияли неровные дыры, будто рваные раны, но они затягивались прямо на глазах, и вскоре от повреждений не осталось и следа. Его рука слегка дрогнула в призывающем жесте, и тьма стала быстро концентрироваться, уплотняться, поднимаясь все выше и выше, как смоляные перчатки. Мгновение — и она растворилась в верхних слоях кожи. — Это все? — равнодушно спросил Малфой. Гермиона неосознанно отступила, ощущая, как жар с ладоней перетекает прямо в район щек. Несмотря на все приложенные усилия, она не достигла почти никаких результатов, и демонстрировать свою несостоятельность Малфою было.. унизительно. Она вскинула подбородок, силясь этим жестом придать себе уверенность, и посмотрела на него. Его взгляд был тяжелым и безличным, словно сама темная материя смотрела на нее из глубины зрачков. Но когда весь ее вес перекочевал на хрупкое тело Багры, та не дрогнула и с готовностью донесла на Гермиону: — Она сдерживает себя с упорством, достойным куда лучшего применения. — Женщина упиралась ладонями в круглый набалдашник трости с таким видом, будто происходящее шло четко по сценарию в ее голове. Скорее всего, так оно и было. После завтрака Виксен пригласил Гермиону в ее комнату, что само по себе не было чем-то исключительным, если бы не время дня. Иногда Багра устраивала нечто вроде лекций, когда пребывала в хорошем расположении духа, но это происходило по вечерам, а не сразу после завтрака. Не нужно быть гением, чтобы понять: опозорив Гермиону перед Малфоем, она задалась целью подстегнуть ее перед тренировкой. Девушка поджала губы, ощутив раздражение и потребность хоть как-то отстоять себя. — Я делаю все, что от меня зависит. — И не устаешь повторять это, как пластинка, которую зажевало, — перебила ее Багра с такой небрежностью, что в Гермионе взыграло уязвленное самолюбие. — Как видишь, одних стараний порой недостаточно, — добавила она язвительно и прежде, чем ученица успела среагировать, продолжила, обращаясь к Малфою: — Прошло уже довольно много времени, а мы не продвинулись ни на шаг. Анализируя свои ничтожные успехи, Гермиона понимала, что явно делает что-то не так. Ей было неописуемо трудно, так тяжело, как никогда раньше. Все ее привычные методы усвоения новой информации не работали. На каждый шаг вперед приходилось три шага назад. Гермиона не без оснований считала себя обладательницей интеллекта выше среднего — и дело не в одних результатах СОВ. Она довольно рано пришла к истине, что овладению любого навыка способствуют не только природные способности, которые еще учителя в маггловской школе отмечали, как незаурядные, но также затраченное время, упорство и внимание к деталям, которое помогало погрузиться в тему глубже и постичь ее на более высоком уровне. Такой подход помогал Гермионе добиваться безупречных результатов. Но о свою новую силу она постоянно обламывала зубы. Применяя заклинания, она сталкивалась лишь с видимыми результатами волшебства, и, чтобы творить его собственными руками, ей нужно было сломать привычное мышление и собрать заново. По ощущениям, Гермиона пыталась играть с огнем, а подобное было совсем не в ее характере: если правила были обозначены, она старалась их держаться. Например, когда профессор Флитвик объяснял, как взмахивать палочкой и произносить слова заклинаний, она с ювелирной точностью выполняла его указания — и знала, что непременно получит идеальный результат. Только создавая новые формулы зелий, она позволяла себе проявить фантазию, а во всех прочих ситуациях скрупулезно выполняла предписанное. Но в работе со светом было слишком много пространства для импровизации. В теории Гермиона могла «расплести» любой, даже материальный предмет, а потом собрать его заново. Во что угодно. Для этого требовалось большое мастерство, но, имея в распоряжении чистую энергию, девушка была способна на это. Ее мозг бунтовал. — Я не понимаю, какой прок от усилителя, если он ничего не усиливает, — напряженно сказала она, уставившись в пространство перед собой, чтобы не встречаться глазами ни с кем из присутствующих. — Он усиливает твои природные способности ко взаимодействию с первичной магией, а не ее течение. Ты должна сама учиться выделять и притягивать нужные потоки. — Но почему у Малфоя получается так легко? — Гермиона ненавидела себя за обиду в голосе. Ей претило вслух признавать, что он более умел, чем она, но это было правдой. — Потому что тьма более подвижна и хаотична по своей природе. Я делаю то же самое, просто потоки липнут ко мне сами, а тебе их нужно обнаружить и притянуть. Для этого требуется некоторая дотошность. Но в тебе ее с избытком, — внезапно ответил Малфой, наступив себе на горло, судя по подрагивающим от раздражения уголкам губ. Гермионе стоило больших усилий не измениться в лице, не уловив злой насмешки в свою сторону. Но она тут же возразила себе: «Он заинтересован в успехе не меньше тебя». Может, не так уж ошиблась Багра, устроив для нее сессию унижения. И следующие слова Малфоя прозвучали в унисон с ее мыслями: — Мы просто сосуды, которые по воле случая еще и сообщаются, влияя друг на друга в той мере, которая приводит меня в бешенство. — Он на мгновение сжал губы в тонкую линию, и, глядя ей в глаза, припечатал: — Поэтому я не позволю тебе утянуть на дно нас обоих. Несмотря на смысл слов и жесткий, даже жестокий тон, она ощутила облегчение. Хотя должна была бы разозлиться, ведь именно его решение привело к первому витку вихря, в котором закрутило и ее. Порядком разочарованная в своих способностях, Гермиона хотела верить, что Малфой не допустит, чтобы она облажалась. Что бы это ни подразумевало. — Рвется там, где тонко. Если контроль с твоей стороны будет недостаточным, от этого пострадает баланс, — проскрипела Багра, глядя на Гермиону. — Он просто не сойдется. Девушка вышла в коридор, ощущая себя полностью измотанной, и решила, что для нее этот день подойдет к концу, едва начавшись. Следовало уложить в голове события утра и свыкнуться со своим невежеством. Возможно, составить какой-то план действий.. Это всегда ее успокаивало. Малфой молча последовал за ней и прикрыл дверь, приложив к этому немного больше силы, чем следовало. Звук заставил Гермиону вскинуть голову и посмотреть на него. Лицевая кость четко очерчена и выдается немного вперед, словно парень стиснул зубы. Недоволен. Он был закован в форму, как в броню: ни кусочка голой кожи. У основания шеи, над воротником, виднелись побелевшие молнии шрамов. Малфой скептически приподнял бровь, ожидая, что Гермиона пройдет к своей комнате: поворот, ведущий к главному крылу, находился в противоположной стороне, и если бы они оба двинулись к своим целям, то неминуемо столкнулись бы или начали суетиться, не зная, в какую сторону шагнуть. Представить Малфоя в такой нелепой ситуации было тяжело. — Твои шрамы заживают, — сказала Гермиона, указав глазами на его шею. Кажется, ей удалось удивить его. По крайней мере, брови Малфоя приподнялись, он моргнул, как бы не до конца веря, что она и правда произнесла подобное вслух, но уже в следующий миг его лицо снова стало непроницаемым. — Я надеялся, что тебе хватит такта навсегда забыть об этом дне, но не учел, с кем имею дело, — медленно, с расстановкой проговорил он. — Как это называется, Грейнджер? А?Синдром спасателя? Или какое-то расстройство, связанное с желанием совать нос куда не следует? Так я вызову для тебя Нотта — пусть разберется, если у тебя способность к самокритике исчезла. Гермиона нахмурилась, пытаясь осознать, как он мог обернуть самый обычный вопрос против нее самой. Это был даже не вопрос, а констатация факта. — Извини, — процедила она, чувствуя себя задетой. — В следующий раз, когда я решу проявить человечность по отношению к тебе, вспомню этот разговор и передумаю. Это обычная вежливость. — Это желание вынюхать что-нибудь, — отрезал он. Гермиона изменилась в лице. Она, конечно, не упускала возможности оставаться в курсе всех событий, однако в этот раз ничего такого не не планировала. Но Малфой воспринял ее растерянность как признак того, что он ее подловил. — Скажешь, что я не прав? Мне не нужно читать твои мысли, чтобы знать это, достаточно базовых знаний психологии. Создавалось впечатление, что до этого момента ему стоило больших усилий сдерживать себя, а теперь он нашел повод сцепиться с ней и отводил душу. — Я не глупа и прекрасно осознаю, что дело уже давно не в войне или в нас с тобой, — гневным шепотом, чтобы Багра не услышала, проговорила девушка, оставаясь при этом разумной, но балансируя на грани. — Мы находимся в одинаковых условиях и.. Она хотела закончить чем-то вроде «должны сотрудничать», хоть и отдавала себе отчет, как нелепо это прозвучит, но Малфой стремительно шагнул к ней, заставляя запнуться на середине фразы. Гермиона подавила желание отступить или сбежать в свою комнату. Так или иначе, запереться она все равно не смогла бы. — Мы никогда не будем в одинаковых условиях. — Гнев заострил его черты, добавил им резкости и жесткости, делая похожим на готового к атаке хищника. При виде свирепого лица Малфоя предыдущие полчаса казались сном. — Ты в плену, и не смей забывать об этом, потому что ты, кажется, уже забылась. Собственное презрение и злость зудели под кожей, умоляя ответить в той же манере, но Гермиона проявила чудеса сдержанности. — Не думала, что самообман — это твой метод успокоения, — сухо сказала она. Хоть сцена в поместье Реддла низвергла Малфоя в глазах Гермионы со статуса главного злодея до уровня жертвы обстоятельств, его подавляющая аура оставалась неизменной. Факты разрушили ореол всесильности, но от этого он не стал менее опасным, особенно когда нависал на ней, подавляя своим ростом, в то время как она была безоружна. Ему не требовалась ни палочка, ни сила, чтобы свернуть ей шею, — и Гермиона хорошо это понимала, поэтому неосознанно вжала голову в плечи, глядя на Малфоя исподлобья и прислонившись спиной к стене коридора. Возможно, она недооценивала, насколько изуродована его личность. Он был испорчен, уже когда принял метку в шестнадцать и носил ее с гордостью. Тяжело представить, что его вели убивать оленя на привязи. Наверняка Малфой охотно шел на это сам. Что же там произошло? Почему он его не убил? Это не так важно. Хаос всего-то усилил его природные склонности и извратил их еще больше. Однако на этих деталях, о которые постоянно спотыкалась ее совесть, Гермиона старалась не фокусироваться. Она хорошо понимала, что существуют вещи, неподвластные ей, подавляла свой внутренний протест и делала то, что требовалось. Но Малфой не собирался ущемлять свою теневую сторону. — Нет, самообман — это по твоей части. Это ведь ты все еще рассчитываешь сбежать, поэтому ни черта и не получается. — Пропитанные ядом слова обездвижили Гермиону, но она зашипела ему в лицо: — Я делаю все, что могу. Ты не знаешь, что я испытываю, и не смей обесценивать мои усилия.. Малфой едко рассмеялся, обесценивая ее саму. — Как тогда, когда пыталась залечить раны, вызванные скверной, бинтами? — спросил он, а потом неверяще покачал головой и повторил: — Блять, бинтами! Кем ты там была в Ордене, целителем? Тогда неудивительно, что вы продолжаете проебывать. Сказанное выбило из Гермионы возмущенный выдох, и она пошла в ответную атаку, не заботясь о том, что парень мог ее прихлопнуть одним движением: — Но это ты позволял мне это делать! — Малфой будто споткнулся о свою гневную речь и застыл, ошарашенно глядя на нее. Чтобы закрепить успех, она продолжила обличать его: — Ты не хуже меня знал, что тебе не помогут никакие бинты и пластыри, что здесь нужно общеукрепляющее и время, чтобы организм справился сам, но ты остался. — Ей не хватало воздуха, но она продолжала говорить, потому что не могла больше вариться в этих мыслях самостоятельно. Высказанные вслух, они выглядели более неприглядно, чем в ее голове. Но Гермиона не остановилась и поставила точку: — Ты делал вид, что тебе нужны чертовы бинты, потому что хотел остаться рядом со мной. И если ты еще не понял, то да, черт возьми, мы в одинаковых условиях! Девушка тяжело дышала, чувствуя себя так, будто пробежала марафон. Она определенно перегнула палку. Малфой смотрел на нее с ненавистью и молчал, и это было дико и жутко, потому что ему всегда было что ответить. Гермиона вроде как одержала над ним верх и ощутила прилив удовлетворения, но он схлынул так же быстро, как накрыл ее. Малфой вдохнул и тут же выдохнул, будто успокаивая себя. Вероятно, он уговаривал себя не убить ее. А потом Малфой резко развернулся и ушел, оставив ее с дрожащими коленями и четким ощущением, будто, уйдя, он спас ей жизнь.

***

— Я надеялся, что ты окочурился. Еще никогда не испытывал такого разочарования, — прорвался сквозь гул в голове Рона чей-то ленивый голос. Веки налились свинцовой тяжестью из-за отеков, но он все же попытался открыть глаза. Вышло не с первого раза. Другие органы чувств дали понять, что он все еще в карцере: холодный сухой воздух, раздражающий слизистые; слабый запах керосина из коридора, проникающий через отверстие в верхней части двери. В этот день кандалы прикрепили к полу, а не к потолку, поэтому боль в теле была чуть менее мучительной, чем обычно, но Рону все равно приходилось стоять, так как камера была крошечной. Правый глаз заплыл, однако щелочка на месте левого позволила рассмотреть армейские ботинки с тяжелыми подошвами, подбитые железом. Избивать ими полуживых скелетов вроде него можно было не прилагая особых усилий. По мере того как взгляд поднимался выше, он увидел форменные брюки, кожаный ремень с пряжкой, подпоясывающий мундир, и, наконец, лицо очередного истязателя. Рон видел его несколько раз на допросах. Судя по тому, что он никогда не пачкал руки, явно не относился к числу пешек, выполняющих грязную работу. Вряд ли его появление в камере сулило что-то хорошее. Рон сглотнул горькую, вязкую слюну. Ему хотелось пить. Он приоткрыл рот, хотя не планировал ничего отвечать по двум причинам: во-первых, за время, проведенное в заключении, его вспыльчивость пообтесалась о непрерывную череду пыток, а во-вторых, дышать носом было тяжело из-за непроходящей простуды. Но Забини этого не знал. — Облегчи нам обоим задачу — держи пасть закрытой. От тебя несет, как от паршивой свиньи. Он вскинул руку с палочкой. Рон загремел цепями, по инерции дернувшись в сторону. Отросшие сальные волосы упали на глаза, делая и без того плохой обзор еще хуже, но боли не последовало. Кандалы раскрылись. Послышались шаги, а после тяжелая железная дверь камеры глухо ударилась о стену коридора.  — На выход. Рон знал, что у него нет выбора, но тянул время, насколько это было возможно. Он сделал шаркающий шаг вперед, преодолевая болезненные ощущения, однако из-за онемевших конечностей почти выпал из своей клетки. Пожиратель цокнул языком и выругался, глядя на его попытки собрать себя по кускам. — Иди в канцелярию. Хочешь — ползи. Мне плевать. Главное, поставь у секретаря подпись в приказе, а дальше они разберутся, что с тобой делать, — раздраженно бросил он. Уизли с трудом мог уловить смысл его слов — они разбредались по сознанию, как стая взбесившихся пикси. В душе слабо зашевелилась надежда, что его переведут в башню, но парень тут же отринул ее. Скорее всего, его направят в другой лагерь, подальше от Лондона, где он окончательно одичает. При мысли об этом рот наполнился едкой горечью. Один Мерлин знает, какие методы там будут использовать и сможет ли Рон их вынести. — Что? — голос с трудом поддавался ему и звучал как скрежет камня о камень. — Куда меня переводят? — Тебе жить надоело, рыжий мудила? Слишком много вопросов, — сощурился Забини. — Шуруй в канцелярию. Ты ведь был там однажды, когда тебя регистрировали, дорогу должен знать. Ты понял меня? — Не дождавшись ответа, он угрожающе добавил: — Я не слышу. — Понял. Забини на мгновение задержался, остановив взгляд на разбитом лице Рона, а потом развернулся и ушел. Судя по звенящей тишине, повисшей в карцере, была глубокая ночь или даже раннее утро, потому что с полуночи и до трех часов каратели часто проводили ревизии. Они находили забавным неожиданно наведываться к заключенным, провалившимся в полубессознательное состояние от усталости. В такие моменты, даже если к нему персонально никто не заглядывал, Рон не мог абстрагироваться от чужого страха и боли и не спал вместе со всеми. Ему понадобилась целая вечность, чтобы найти нужную комнату. Канцелярия оказалась затхлым помещением, заполненным полками с папками, которые тянулись от пола до потолка. Воздух здесь пропах кислым запахом чернил и пылью, а еще в комнате было то, чего Рону не доводилось видеть очень давно, — окно. Сияние от магических светильников на мгновение ослепило его, заставляя зажмуриться. Проморгавшись, он смог увидеть, что за стеклом стояла непроглядная темень, как он и ожидал. За столом сидел светловолосый и светлоглазый парень, похожий на призрака, и что-то быстро писал. Забини поднял голову от папки, которую просматривал, и бросил секретарю: — Дай ему подписать приказ. Рон приблизился, когда тот поманил его, и взял в подрагивающие руки листок. Ему не было холодно или страшно — дрожь в пальцах стала его вечным спутником. Перед глазами все плыло, и Рону понадобилось полминуты, чтобы разобрать пляшущие слова. Бесцветные глаза все это время наблюдали за ним, поэтому парню ничего не оставалось, как опустить бумагу на стол и поставить подпись. Однако Уизли успел рассмотреть достаточно, чтобы облегчение отозвалось в висках чувством невесомости. Его переправляли в мужскую башню. Секретарь всучил ему свежий комплект одежды и тут же отошел, брезгливо морщась. Он вышел в коридор, чтобы позвать дежурных, и, судя по недовольному голосу из-за стены, тех явно не оказалось на месте. Рон безропотно начал переодеваться, не заботясь о том, где находится. Старая форма упала под ноги: ткань стала жесткой от грязи, крови и рвоты и пахла соответствующе — кисло и горько. Вряд ли на ней сработает Очищающее. Рон боялся верить в реальность происходящего, но все его мысли уже неслись вперед, к другим пленникам. Что с ними стало, все ли живы?.. — Сегодня на вечернем построении тебя вздернут. — Раздался треск — с кончика палочки Забини сорвался Инсендио, и от лагерной одежды не осталось и следа. Рон вскинул голову, широко раскрыв глаза, и наткнулся на ухмылку на смуглом лице. — Что не так, Уизел? Нервишки шалят? — Новым взмахом древка он захлопнул папку и почти пропел: — Это просто шутка. Шут-ка. Уизли сглотнул колотящееся в горле сердце. — Смешно. Пожиратель подошел ближе, но остановился на некотором расстоянии. Спокойное, даже добродушное выражение ушло с его лица, обнажив холодное презрение. — Так и быть, дам тебе совет, — сказал он и снова вскинул палочку. Рон ощутил, как неведомая, упругая сила ударила его в солнечное сплетение, заставляя согнуться пополам. Он резко выдохнул, словно воздух выпустили из воздушного шара, и попытался снова наполнить легкие кислородом, но спазм помешал это сделать. Забини сделал подсечку, и Рон рухнул на пол, инстинктивно выставив ладонь, чтобы смягчить падение. Все его существо захватила праведная ярость, которая сосредоточилась в пылающем взгляде. Но Пожирателя это не впечатлило. Уизли не пытался встать, потому что знал, как жалко будет выглядеть его кряхтение. А унижаться не хотелось. Не когда приказ о переводе уже подписан. Забини слабо пнул его ботинком в плечо, почти не больно, просто задавая направление и заставляя лечь на спину. Грубая подошва опустилась на грудную клетку. — Запоминай, как нужно смотреть на Пожирателей. Снизу вверх, — процедил он. — Когда в твоей башке возникнут мысли устроить диверсию, вспомни, как унизительно было лежать и смотреть на меня вот так. — Он слегка надавил ботинком, и в глазах у Рона помутилось. — Я понятно изъясняюсь? — Д-да, — просипел он и закашлялся. Злые глаза Забини скользнули по его лицу, и Рон окаменел. В какой-то он был уверен, что Пожиратель пнет его в челюсть или в висок. Однако удар пришелся в область ребер. Рона расколола на части острая боль, словно нож вонзился в бок. Подтянув колени к груди и сжавшись, чтобы защититься от нового удара, он затаил дыхание. Но Забини отступил. — Отведите его в башню, — послышался его приказ. — И не привлекайте внимания — нам это ни к чему. — Неплохо Пьюси этого козла отделал, — захохотал один из карателей, поднимая Рона, который никак не мог разогнуться от боли, на ноги. — По крайней мере, не стыдно за наше подразделение. Вид у него такой, словно его пропустили через мясорубку. — Мистер Забини, так это ж Уизли, — послышался другой, сомневающийся голос. — Куда его в лагерь?.. — Выполнять! — прикрикнул на них Забини, и болтовня тут же утихла. Рона поспешно схватили за руки с двух сторон и выволокли в ночь.

***

— У нас есть немного йода, — шепнул Ли Джордан, однако Сириус решительно качнул головой. — Не переводите зря медикаменты. Молодой парень — все заживет как на собаке, — заверил он, протирая синяки на лице Уизли тряпкой, смоченной в ледяной воде. Рон зашипел, когда тот надавил на глазное яблоко слишком сильно, и движения Блэка стали осторожнее. Вообще-то, в его словах была доля истины. Большинство ран на теле Рона были застарелыми, а если удары Забини вызвали внутренние повреждения — что ж, тогда спасать тем более нечего. Острая боль в боку превратилась в ноющую и напоминала о себе каждый раз, когда он пытался пошевелиться или даже просто вдохнуть глубже. Если появление Уизли в мужской башне и вызвало удивление, то ни у кого не было сил его выразить. Шепоток прошелся по рядам коек, кто-то недовольно рявкнул, чтобы ему не мешали спать, но вокруг кровати Ли и Фреда собралось всего три человека, которые теперь пытались привести парня в чувства. Оказавшись в относительной безопасности, нервная система Рона погрузилась в хаос, мозг вошел в какое-то возбужденное, лихорадочное состояние, и его накрыло странное ощущение болезненной эйфории. Ему хотелось что-то делать, хотя бы просто ходить из угла в угол, только бы не оставаться неподвижным, словно чтобы доказать себе, что он может себе это позволить. Рон мог назвать себя почти счастливым, лежа на твердой, как камень, койке в окружении живых товарищей. — Что с Джинни? — спросил он. — Что с остальными? — Да подожди ты, — сквозь зубы процедил Сириус, снова макнув ткань в миску: в нее начерпали воды из фонтанчика, бьющего из крана у входа. — Габи здесь? — сыпал вопросами Рон, пытаясь подняться и рассмотреть все, что его окружало, но мужчина не позволил, положив ладони ему на плечи и вернув в лежачее положение. Последнее воспоминание, связанное с сестрой Флер, было размытым и туманным. Рон помнил, как девушку сбило с ног Оглушающее, а после его оттеснили от нее, и он уже не мог ничего разобрать среди развернувшейся бойни. — Живы они, живы. — Я верил, что и ты выживешь, братец, — раздался голос Фреда, и Рон повернул к нему голову, подрагивая всем телом то ли от грубого осмотра Блэка, то ли от избытка чувств, то ли от холода. — Им так просто меня не взять, — прохрипел он, глядя брату прямо в глаза и больше не предпринимая попыток встать. — Тебя там хоть кормили? Они нас иногда морят голодом, но, полагаю, для карцера это слишком мягкая мера, — сказал Сириус. — Как давно ты не ел? — Не знаю. Не помню, — рассеянно качнул головой Рон, для которого его расспросы не имели смысла. Разве это важно? — Давали какую-то жижу, вроде бы кукурузную кашу. Иногда хлеб. Вот с водой туго было. — Вот скоты, — выругался Фред, поморщившись, отчего длинный шрам на его левой щеке натянул окружающую его кожу. Сириус жестом заставил его замолчать. — Они говорили тебе что-нибудь, перед тем как выпустить? — шепотом допытывался он, вперившись в Рона глазами. — Что вообще они говорили? — Я плохо помню. — Рон нахмурился, напряженно вспоминая, а потом обратился к брату: — А ты давно подрался с Живоглотом? — В битве с Живоглотом было бы больше чести, — проворчал он, машинально почесав затянувшуюся рубцовой кожей отметину. — Это мне Палач оставил на память в первые дни заключения. Рон даже понимающе улыбнулся, а потом его словно по затылку ударили. — А где Гермиона? Блэк уставился на него с таким растерянным выражением лица, усиленным отсутствием бороды, что Рон ощутил укол раздражения. Создавалось впечатление, словно он давно позабыл, кто она такая и что с ней стало, хотя прошло всего.. сколько времени? Рон не знал. Для него все дни слились в один, длительность которого измерялась высотой волн боли, которые накатывали на него из ниоткуда и утаскивали в небытие. Ему выдохнуть-то было некогда, не то что прожить момент потери: для него Гермиона до сих пор была слишком реальной, чтобы забыть о ней. Вряд ли он имел право упрекать кого-либо здесь в жесткости. Но он упрекал. — Ее нет, — просто сказал Сириус, выдержав его пылающий взгляд. Рон сцепил зубы и кивнул. Он не поверит в это, пока не найдет ее или то, что от нее осталось. — Что слышно об Ордене? — быстро спросил он, задвинув воспоминания о подруге в самый дальний угол сознания. — Тихо ты! — шикнул на него Ли, испуганно озираясь. — Что-то слышно, но ни черта не понятно, — недовольно сказал Фред, покосившись на друга. — То, что долетает до нас, — просто разрозненные отголоски новостей снаружи, в которых от правды только следовые количества. — Меня настораживает, что они решили отпустить тебя спустя столько времени, — признался Сириус. — Что-то здесь нечисто. Из карцера выходят либо через неделю, либо не выходят вообще. Рон это понимал, но свобода после футляра камеры в карцере свела его с ума. Перевод внес яркие вкрапления в безрадостную картину будущего, полного издевательств. Но по мере того, как Рон узнавал новые обстоятельства, светлый оттенок утратил яркость. Он вновь вспомнил, что находится в плену. — Сколько вообще прошло времени? — спросил он. Сириус и Фред обменялись взглядами, будто он сморозил какую-то глупость, но только пожали плечами. Никто не знал наверняка, сейчас конец октября или уже ноябрь, но, судя по первым заморозкам, осень вступила в свои права. Время в лагере текло по своим законам. Внезапно бок Рона распорола резкая боль. Он застонал, скорчившись на койке. Сириус и Фред засуетились, спрашивали, что болит. Руки Блэка уже искали место ранения. Рон слышал их голоса, но не мог разобрать смысл того, что они говорили. В следующий миг в его голове с треском разорвалась тьма.

***

Гравий шуршал под ногами Гермионы. Багра давно ушла, но она оставалась в пристройке до самого заката, отрабатывая концентрацию. Порой ей удавалось почувствовать, выделить и поймать свет, но тот все больше ускользал, подобно дикому животному при приближении охотника. Гермиона вдохнула прохладный вечерний воздух полной грудью, наслаждаясь редкими мгновениями одиночества. Относительного одиночества, потому что у кромки леса и по периметру поместья рыскали Пожиратели в костяных масках: они постоянно следили за ней, но, к счастью, хотя бы держались на расстоянии. Их с Багрой обиталище находилось в восточном крыле — том самом, где располагалась ее прошлая комната. Идя на занятия и возвращаясь к себе, Гермиона проходила мимо клумбы, в которую прыгнула со второго этажа, и поднимала голову, чтобы заглянуть в темный провал окна, которое, вероятно, восстановили эльфы. Нынешняя спальня была совсем недалеко, что делало контраст между ними еще более абсурдным. Собственный вход и лестница позволяли им с Багрой не сталкиваться с другими обитателями мэнора. Лишь Виксен и Тинки, которая — слава Мерлину! — смогла оправиться от отравления темной магией, навещали их. Впрочем, Гермионе нравилась такая уединенная жизнь. Благодаря тому, что окна с их стороны выходили только на восток, внутренний двор с кипящей в нем деятельностью был для нее недоступен, так что создавалось впечатление полной изоляции, при этом наполненной событиями. Иногда она даже ненадолго забывала, где находится. Ноябрь постепенно оголял ветки розовых кустов. У беседки, увитой плющом, тропинка резко сворачивала влево и до самой боковой двери шла, больше не петляя. Иногда Гермиона позволяла себе немного посидеть в ней и подышать воздухом, но взгляды Пожирателей быстро загоняли ее в мэнор. В этот день желанию как можно быстрее оказаться в тепле способствовал моросящий дождь. Гермиона свернула к поместью и приподняла полы мантии, чтобы не запачкать ее в довольно глубокой с виду луже. Ночью был настоящий ливень. Землю в лесу напитала влага, поэтому весь путь из пристройки девушка хлюпала ботинками по грязи. Будь у девушки палочка, она использовала бы Очищающее, но теперь придется возиться с грязной обувью самостоятельно.. — Ничто не нагоняет большую тоску, чем осень в Великобритании, — заставил ее вздрогнуть и резко обернуться приятный голос, раздавшийся из-за спины. В беседке сидела Нарцисса Малфой, одетая в шелковую стеганую мантию, края которой были подбиты белым мехом. В отличие от причудливых беседок из передней части сада, эта была совсем простой и всего лишь укрывала от ветра и дождя. Со своей горделивой осанкой и немного брезгливым выражением лица женщина смотрелась в ней неуместно. Не было ничего удивительного в том, что она решила прогуляться перед сном, но что-то подсказывало Гермионе, что встреча вовсе не была случайной. Помимо воли она напряглась. — Не могу не согласиться, — еле выдавила из себя Гермиона, под пристальным взглядом серых глаз испытывая желание расправить плечи. — Добрый вечер. Она надеялась, что этого окажется достаточно, чтобы откланяться, но миссис Малфой внезапно продолжила диалог: — Добрый, — кивнула она, а после секундной заминки, во время которой она выглядела так, словно сомневается, что казалось странным для такой хорошо владеющей собой женщины, добавила: — Присядете, мисс Грейнджер? Это предложение, похожее на приказ, напомнило ей Малфоя. Гермиона ощущала себя ужасно глупо, поднимаясь по деревянным ступеням и опускаясь на скамью напротив миссис Малфой. Заметив настороженный взгляд девушки, она кивнула, как бы поощряя ее. На несколько минут между ними воцарилась звенящая тишина, прерываемая звуками засыпающего сада и переливами какой-то поздней птицы в лесу. На лице Нарциссы так четко читалась борьба с собой, что Гермиона почувствовала прилив уверенности. Она уже разомкнула губы, собираясь произнести что-то нейтральное, но миссис Малфой опередила ее: — Вы мне не нравитесь. Удивленно вскинув брови, Гермиона так и осталась с разинутым ртом. Потом захлопнула его. — Простите? — выдохнула она. — Да. Не нравитесь, — будто самой себе повторила Нарцисса и кивнула. — И я не планирую унижать вас ложью, делая вид, словно это не так. Гермиона молча смотрела на женщину в ожидании продолжения. Этот вечер по праву мог войти в десятку самых странных в ее жизни. Она была слишком ошарашена и не знала, какого ответа от нее ожидают. Вряд ли подойдет вертевшееся на языке «Вы мне тоже отвратительны, и я с удовольствием подожгла бы ваш дом, если бы могла». — Я.. Спасибо, — сказала Гермиона, не найдя ничего лучше. — Предпочитаю честность притворству, хоть это и не самый безопасный способ общения. — Замечательно, это сэкономит время нам обеим. Плести кружева — утомительное занятие, — спокойно сказала миссис Малфой. От ее видимого дискомфорта не осталось и следа. — Каковы ваши цели? Это было прямолинейно. Память подбросила похожий разговор с Ноттом, который произошел, кажется, много зим назад. «Я лечу подружку Поттера», — сказал тогда он. И только теперь девушка со всей уверенностью могла утверждать, что скрывалось за его шутливой манерой вести диалог. Только теперь. — Я хочу защитить своих близких. Хочу, чтобы они были живы и здоровы, — произнесла Гермиона. Слова о том, что все остальное неважно, застряли в горле комом, душа и мешая сделать вдох. Важно. Еще как важно. Но.. по-другому. Глобальные цели вроде победы добра над злом имели значение, но все же нечто иное приводило в движение механизм под названием «Гермиона Джин Грейнджер». Как бы ее сердце ни болело из-за несправедливости, вовсе не желание добиться равноправия для себя или других магглорожденных руководило ею, когда она не спала, изучая медицину после целого дня тяжелого труда, ломала голову, выдумывая новые составы зелий с теми ингредиентами, которые оказывались под рукой, без потери их лечебных свойств, и изматывала себя, переходя от одного раненого к другому до тех пор, пока не валилась с ног. Желания добиться правосудия для всех угнетенных недостаточно, чтобы три года жить с мыслью, что каждый новый день может стать последним. Гермиона хотела быть подготовленной, если однажды на койке перед ней окажется Рон или Гарри. И окончания войны желала, чтобы у них была спокойная жизнь. Она и вступила-то в нее из-за лучших друзей. Отчасти Малфой был прав. Не так уж много стоили ее моральные принципы. Когда дело касалось самых близких, она была способна переступить через себя. Пожалуй, поэтому она до сих пор не сошла с ума. В глубине души Гермиона таила надежду извлечь выгоду для Ордена из своего плена. Для Гарри и Рона. По лицу Нарциссы тенью скользнуло что-то странное, что девушка не успела уловить и как-то расшифровать. Если бы Гермиона знала ее лучше, то смогла бы определить одобрение. — Я рада, что наши цели схожи. — Чего вы хотите от меня? — прямо спросила она, слегка взбудораженная своими открытиями и умозаключениями. — Я просто хотела напомнить вам, что пленных девушек часто берут в дома в качестве прислуги, — ответила миссис Малфой, и Гермиона нахмурилась, пытаясь сообразить, к чему она клонит. — Никому не пожелаю попасть в дом к Мальсиберу или, упаси Мерлин, Фенриру Сивому, — поморщилась она. — Об условиях у каждого я, конечно, не знаю, но могу поделиться с вами информацией, которая не является тайной, что у Теодора Нотта они не худшие. Помочь всем вы не сможете, но кому-нибудь.. Сказав это, она замолчала, давая Гермионе самой выстроить причинно-следственные связи. — Он никогда не согласится на это, — отрицательно покачала головой Гермиона, а у самой в сердце уже проклевывался цветок надежды. — Вы полагаете? — тонкие брови Нарциссы взлетели вверх. — Я бы не была так уверена.