Источник света

Любой человек меняется, окунувшись во мрак. Это неизбежно. Возможно, в других обстоятельствах его влияние не оказало бы на Гермиону столь разрушительного действия, но в нынешних условиях у нее не было и шанса выстоять. Образы друзей, поначалу четкие и внятные, со временем стали размытыми. Ее внутренний стержень гнулся и трещал, как тонкое деревце под порывами жестокого ветра. Даже мысленно Гермионе было не на кого положиться. Прекрасный принц не появится от силы мысли; нет Бога; нет мамы и папы; нет Гарри и Рона. Вокруг никого, а ей страшно, так страшно, что хочется забиться в угол и плакать. Стоит отдать Гермионе должное: она долго и упорно сопротивлялась неизбежному. Тьма отвоевывала ее постепенно, откалывая по кусочку за раз: каждый разговор с Малфоем; то, как он заставил ее убить дракона своими руками, хотя, прикончив самостоятельно, мог приковать к себе еще крепче; ее попытки понять и оправдать его. Все это выбивало ее из равновесия, каждый день рядом с ним сеял в ней росток сомнений и подталкивал к размышлениям. А что, если Малфой не так ужасен, как она о нем думала? С этого вопроса и началось разрушение ее личности. — Я жду тебя на тренировке через полчаса. Поторопись, — бросила Багра, возникнув на пороге комнаты и своим скрипучим голосом выдернув ее из тягостных мыслей. Женщина прошлась по бледному лицу Гермионы быстрым взглядом, ожидая хоть какой-то реакции, но ее не последовало. Она продолжала смотреть куда-то сквозь бушующее пламя камина. Волшебница привычно скривилась и ушла, оставив ее готовиться. Гермиона застыла, словно насекомое, отлитое в янтаре. Она была ни жива ни мертва — пограничное состояние, в котором она едва осознавала себя. Эмоций не было. Только отчужденность и апатия. С ней случилось худшее, что может произойти с человеком ее характера: она потеряла всякое уважение к себе. Его просто не стало после поцелуя с Малфоем. Гермиона вмиг лишилась всех иллюзий относительно себя. Всецело осознав полноту своего падения, Гермиона буквально сходила с ума от отвращения и разочарования к себе. В те дни она думала о многих вещах, но только не о Малфое и не о смятении, которое испытала во время поцелуя. Это казалось таким мелким и незначительным в масштабах трагедии ее личности. Она не просто предала Сопротивление — в конце концов, от соприкосновения чьих-то губ не наступил конец света, — она предала себя, позволила слабости затуманить разум, поддалась низменным инстинктам. Она так умело оправдала каждый свой поступок в голове и вместо того, чтобы осмыслить, куда они ее заведут, с готовностью откладывала их в дальний ящик сознания, ведь они мешали приспособиться к новой реальности рядом с человеком, для которого убийства и насилие — обыденность. Именно поэтому так важно было адаптироваться: иное означало неминуемые страдания, а Гермиона хотела их избежать. К чему это в итоге привело? К катастрофе локального масштаба, запертой в теле целительницы Грейнджер. И даже на ненависть сил не было, ведь все их забирало осознание голых фактов. Ей носить клеймо предательницы. Ей до скончания веков ощущать грязь, засохшей коркой осевшую на внутренностях. Ей с этим жить. Заслужить уважение к себе второй раз, зная о своей неидеальности, у нее ни за что не выйдет. Возможно, у кого-то и получилось бы, но Гермиона себя не сможет простить. Она предала себя. Только она. Это сделали не губы Малфоя, не его глупый и странный порыв поцеловать ее, не ее предательски рвущееся из груди в тот момент сердце и даже не усилитель и сила, которой она так яро сопротивлялась. Она сдалась совершенно осознанно, когда не оттолкнула его, ведь возможность была. Она. Предала. Себя. Гермиона на автомате поднялась на ноги, когда дверь в комнату Багры хлопнула, давая понять, что той уже нет в коридоре. Девушка вернула подушку, которую обнимала, сидя в кресле около камина, на место и повернула голову к окну. Время близилось к закату. Застывший, холодный перед наступающей зимой лес казался мертвым, хотя и был жив. Прямо как она.

***

Драко опустил руки, и последние тени растворились в воздухе, словно их и не было. Он слегка поморщился от легкого чувства удовлетворения, которое волной прошлось по сосудам, но тут же улеглось. На увядшей траве лежало несколько трупов: в их широко распахнутых остекленевших глазах отпечатался кромешный ужас, а потемневшие белки однозначно указывали на причину гибели. Орденовским ублюдкам стоило бы поблагодарить Драко за мгновенную смерть. — Это шутка или что? Акция «Засади одного Уизли в лагерь, а всех остальных получи бонусом» начинает мне надоедать, — послышался раздраженный голос Блейза откуда-то издалека. Малфой посмотрел вниз — туда, где темная гладь Черного озера отражала последние закатные лучи. Почти у кромки воды Забини склонился над бессознательным телом. Он слегка пнул его ботинком, но человек даже не шевельнулся. — Надеюсь, этого долбоеба ты не заставишь у себя дома поселить? — скептически спросил парень, когда Драко приблизился. Судя по отрывистой манере речи, Блейз был на взводе, но Малфой принял решение оставить его слова без внимания. Забини определенно имел право говорить ему что угодно по поводу этой семьи после того, как согласился выполнить просьбу Драко, несмотря на то что тот почти напал на него. «В следующий раз хотя бы предупреждай, прежде чем слететь с катушек. Я от страха чуть в штаны не навалил. Было бы неловко так опозориться при Пэнси», — вот и все, что он сказал при встрече. Драко бесконечно ценил друга за понятливость и размытые моральные установки, благодаря которым с ним было легко и приятно иметь дело. Самого понятия обиды в их отношениях не существовало, слишком одинаково было устроено их мышление, однако парень все равно чувствовал вину за срыв. Блейз всего-то оставался верен себе и вел себя, как обычно, высказывая ему то, на что другие не решились бы, а Драко поддался эмоциям и вместо того, чтобы отстоять свою точку зрения, поступил импульсивно и нерационально, лишь подтвердив сказанное Забини. Блейз всегда с хирургической точностью вскрывал его внутренний мир и с удовольствием его анализировал, при этом не вынося оценок. Он был как зеркало, которое без искажений отражало недостатки Драко, оставаясь при этом неизменным. Попытавшись его разбить, Малфой прежде всего сам поранился бы. Его страшно забавляли люди, предполагающие, что он не умеет дружить. Они думали, что все его взаимоотношения строятся на выгоде — отчасти так и было, — но только когда дело касалось тех, кто не входил в круг его людей. И Блейз к ним относился. Так уж вышло, что они оба готовы не задумываясь подставить спины под заклятие, летящее в другого, и ничто этого не изменит. Хотя реакция Забини напоминала легкий хлопок по плечу и небрежное «ну, бывает», Драко все же испытывал сожаление. — Отправим его куда-нибудь в Шотландию, подальше от остальных, — обронил он, глядя на бледное веснушчатое лицо Перси Уизли. Грудь рыжего слабо вздымалась, ясно указывая на то, что он жив. Уизли оказался от него дальше всех, когда Драко аппарировал и с ходу атаковал; наверное, это его и спасло. И все же он мог умереть в любой момент, если ему не окажут соответствующую помощь, поэтому Блейз вздохнул и взмахнул палочкой, намереваясь доставить его в Хогвартс. — Напомни, почему ты его не прикончил? — начал парень, но запнулся. К ним приближались несколько солдат из гарнизона замка. Они остановились, чтобы отдать честь, но тут же были отправлены разобраться с оставшимися орденовцами. — Потому что я уже совершил такую ошибку в Брокенхерсте, — продолжил прерванный разговор Драко. — Что тебя не устраивает? Не тебе же предстоит его пытать. Доставишь в карцер — и свободен. — Но именно мне сейчас с ним возиться, — цокнул языком Блейз, левитируя Уизли в направлении школы. — Если ты такой образец военной дисциплины, почему не взял в плен всех? Это предпочтительнее, чем убийство. «Потому что не рассчитал силу удара», — подумал Драко, но вслух небрежно сказал: — У всех остальных дерьмо вместо мозгов, поэтому мы ничего не потеряли. Только этот и достоин внимания. — В сознании Уизли хотя бы нашлись данные по разработке контрзаклинаний и наметки плана нападения на один из лагерей, в то время как в угасающих сознаниях его напарников не оказалось ничего, что стоило бы упоминания в докладе. — Что они могли вынюхивать около антиаппарационного щита? Не похоже, что их целью было проникнуть на территорию школы, — медленно проговорил Блейз. — Разведчики? — Идиоты с отсутствием инстинкта самосохранения? — предположил Драко в той же манере. — Не знаю. Но усиление активности Ордена в границах Хогвартса настораживает. И не только меня. — О чем ты? — Парень вскинул палочку выше, чтобы мантия Уизли не волочилась по земле. — Обычные дозорные вполне могли справиться с парой орденовцев, не думаешь? — многозначительно вскинул брови Малфой. — Я имею в виду, что этот пустяк явно не стоил моего вмешательства. — Ты заставляешь меня задумываться о вещах, о которых я думать не хочу, — пробурчал Забини после нескольких секунд молчания, и уголки губ Драко дрогнули в ухмылке. Что-то менялось. Это чувствовалось прямо в воздухе и длилось уже некоторое время, словно война подошла к определенной критической точке, за которой следует обрыв. Траектория событий могла резко метнуться вверх, если Пожиратели мобилизуются перед лицом новых вызовов, число которых в будущем только возрастет, либо все пойдет крахом. Сопротивление активизировалось, и это косвенно указывало на то, что Поттер оправился от ранения. Кроме того, недавно Пожиратели взяли пару орденовцев в королевском лесу Дин, среди которых был Дин Томас, и результаты его допроса заинтересовали парня. Драко чувствовал, что это подходящий момент углубиться в тему крестражей. Он не слишком вникал в воспоминания Грейнджер по поводу осколков души Волдеморта, просто принял их во внимание, но, учитывая происходящее, игнорировать их было бы странно. Что-то ценное спрятано в стенах Хогвартса, приводящее Темного Лорда в состояние, близкое к панике, и Ордену об этом известно. Поэтому они прощупывали почву именно здесь, а после станут рыть еще усиленнее. Драко невольно вспомнил, как уничижительно отозвался о системе шифровки Сопротивления во время первой встречи с Грейнджер. Могло ли быть так, что подправленные воспоминания Рона Уизли объяснялись именно тем, что он знал слишком много ценной информации о крестражах? Ведь они больше походили на сито, в отличие от сознания тех рядовых, которых он убил в Брокенхерсте, — у них поработали над совсем небольшим по величине периодом времени. Драко вдыхал влажный осенний воздух, пропитанный запахом леса, и чувствовал слабую пульсацию силы. Он поманил тьму, ни на что особенно не надеясь. По телу привычно прошлась волна боли, когда он попытался совладать с мгновенно поднявшим голову желанием нести хаос. Драко резко выдохнул, прогоняя наваждение и вновь возвращая пазы клетки, сдерживающей его, на место. Контроль Волдеморта над ним не претерпел особенных изменений, но именно сегодня это внезапно сильно выбивало из колеи. Мысли Драко потянулись к Грейнджер, и он убеждал себя, что это было закономерно, ведь десять минут назад он стер с лица земли несколько орденовцев, ее товарищей. Подобные вещи давно не трогали его совесть и не портили сон, не заставляли почувствовать радость, волнение или злость. Только мимолетное удовлетворение от выполненной задачи, от чего она наверняка пришла бы в ужас. Никогда раньше Драко не наступал себе на горло такое количество раз в столь короткий промежуток времени — и никакого результата. Взять хотя бы его уступку с Уизли. Это немыслимо. Может, следовало вернуться к старой тактике? Впрочем, и без излишней жестокости в содержании Грейнджер он преуспел в том, чтобы подорвать ее личность. Драко и не заметил, как все-таки надломил ее. Какая-то часть него ощущала болезненное удовлетворение — та, что хотела получить контроль над единственным человеком в мире, который так рьяно сопротивлялся и не желал признавать его; та, что мелочно желала ощутить моральное превосходство, сломать, разбить, уничтожить; та, которая желала воевать и крушить все на своем пути, оставляя после себя только руины и пыль. Другая же часть болезненно сжималась, когда он замечал, как глаза Грейнджер медленно теряли яркость благодаря его усилиям. Если бы Драко задумался над этим хоть немного, понял бы, что привязался. Больше ему на нее было не плевать. Сложно не проникнуться морфием, который дарит облегчение. Грейнджер все еще не была его человеком, она просто была его. Он не мог видеть в ней врага, который несет угрозу ему и всему, что он знает и что ему дорого. Он даже как Гермиону Грейнджер, целительницу Ордена, ее не воспринимал. Она — это просто она: человек, который никогда не брал в расчет его личные границы, чем невероятно бесил, лез в самое пекло, не боясь ожогов, и сочувствовал даже ему, хотя изо всех сил пытался это скрыть. Драко был не в состоянии ее отпустить. И если для того, чтобы она оставалась рядом, ему придется ее разрушить до основания, значит, так тому и быть.

***

У Гермионы ушло всего несколько секунд, чтобы ощутить тяжесть магии Малфоя, когда она переступила порог пристройки. Она не ожидала увидеть его и с трудом подавила трусливый порыв развернуться и сбежать. Осознав это, она расправила плечи, вошла в комнату и нарочито медленно обвела взглядом помещение. Статная фигура Багры, сжимающая набалдашник неизменной трости, источала холод. Она сидела на стуле. Тени от очага плясали свой танец на каменной кладке стен. За единственным окном застыла кромешная темнота. Малфой безмолвной тенью застыл посреди помещения, привычно собранный и смотрящий так требовательно, будто весь мир ему должен. Один его вид вызвал в Гермионе бурю эмоций. Лавина негодования почти погребла ее под собой, когда по ней скользнули полные безразличия глаза. А чего она ожидала? Что он так же корит и ненавидит себя, как и она, ведь они вместе извалялись в грязи? Какая нелепость. Гермиона совсем забыла, что из них двоих только она потеряла если не все, то многое, а Малфой наверняка подпитывался ее унижением, наслаждался зрелищем бьющейся в агонии гордости и желал только большего. От подобных мыслей все швы из нитей равнодушия, что Гермиона наложила на свою измученную душу, лопнули, очистив путь для внутренних демонов. — А он что здесь делает? — ощетинилась она. — Смотрите-ка, голос прорезался, — издевательски фыркнула Багра со своего места и встала. — Может, дело уже наконец-то сдвинется с мертвой точки, и я смогу уехать из этого забытого Мерлином места. — Считаешь, что твоя жалкая лачуга лучше? — скептически вскинул брови Малфой. — Она больше походила на кладовку, нежели на нормальный дом. Никогда не понимал, что ты там забыла. Если бы Гермиона не находилась на грани срыва, то непременно рассмеялась бы от абсурдности этого диалога. Но ее почти трясло от гнева. — Там я была свободна и вольна делать все, что мне заблагорассудится, — отрезала Багра, находя цепким взглядом свою ученицу: — И там не было девчонки, которую мне хочется стукнуть по лбу тростью по три раза каждый день. — Зачем он здесь? — упрямо повторила Гермиона. — Для проверки? Не думаю, что с прошлого раза что-то поменялось. Я все так же безнадежна, — она надеялась, что ее тон звучит едко, но на самом деле он сочился горечью. Давить в себе силу, держать ее внутри каждый день было очень утомительно, однако принять ее значило совершить еще одну ошибку. Она знала, что умрет рано. Так, может, получится хотя бы своей кончиной нанести удар по кажущейся несокрушимой защите Малфоя? — Твое мнение не учитывается, — в его голосе звучала сталь — ни следа от шутливого тона, каким он разговаривал с Багрой. — Мне надоело ждать, пока ты возьмешь себя в руки.. — А мне надоел ты, — парировала Гермиона, отдаленно понимая, как глупо выглядит, кидаясь подобными заявлениями. — Ни в одном живом существе нет столько упрямства, сколько в тебе, — с издевкой вставила Багра. — В твоих руках почти безмерная сила. Многие за такое не побоялись бы отдать собственную душу.. и даже отдали. — Ее взгляд зацепился за Малфоя и сразу же вернулся к Гермионе: — А ты со всем упорством упорно шагаешь только в могилу. — Если это единственный выход, чтобы освободиться, то да! — запальчиво воскликнула Гермиона. — Я лучше умру.. — Ты не умрешь, пока я тебе не разрешу, — перебил ее Малфой. Гермиона прошлась глазами по его лицу, стараясь не задерживаться на каком-либо одном его участке и уж точно не смотреть на губы. Иначе ее стошнило бы прямо здесь. — И как же ты меня остановишь? — Она искривила губы в ухмылке, чувствуя, что в этом вопросе имеет власть, хоть и эфемерную. Малфой может приставить к ней хоть сотню Пожирателей, привязать к себе цепями, поместить под Империус — она найдет способ это сделать. Это придало ей уверенности: — Ты не можешь мне навредить, потому что сам же пострадаешь от этого. Ты эгоистичен для подобного, правда, Малфой? — вопрос, слетевший с ее уст, не нуждался в ответе. Гермионе необходимо было вызвать его на эмоции, а зачем — она сама не понимала. Просто нужно. — Слишком печешься о своей заднице. — Хочешь проверить? — вздернул бровь Малфой. — Может, я ненавижу тебя настолько сильно, что готов пожертвовать своей задницей, лишь бы никогда больше не видеть твое лицо? — его голос звучал все так же ровно, что только больше выводило из себя. — Почему бы тебе не сделать это? Или пустые угрозы — это все, на что ты способен? Гермионе не стоило играть с клыкастым чудовищем, но она делала это: провоцировала его и ощущала злорадное удовлетворение, глядя на то, как заходили желваки на лице парня. Маска невозмутимости крошилась на глазах, и острые осколки падали прямо ей под ноги. Грейнджер будет счастлива потоптаться на них. Пусть даже сама поранится. Она точно видела, как Малфой дрогнул. И хотя уже в следующий миг его лицо вновь стало каменным, действия кричали о том, что у нее вышло задеть его за живое. Он молниеносно приблизился к ней, обхватил правой рукой лицо и надавил на щеки, заставляя посмотреть на себя. Гермиона попыталась отстраниться, но Малфой сжал сильнее, оставляя белые отметины своих пальцев. — Я уничтожу все, что ты знаешь, и все, что ты любишь, чтобы у тебя не осталось иного пристанища, кроме меня, — сказал он голосом, который мало походил на человеческий. — Я найду каждого дорогого тебе человека. Каждого. Твои родители, Поттер, Уизли — я достану из-под земли их всех и убью у тебя на глазах. Их кровь будет на твоих руках. Ты поняла меня, Грейнджер? Тьма хлынула сразу со всех сторон, мгновенно заслоняя все вокруг: пропали стены, пол и Багра, которая, видимо, на подобное развитие событий и рассчитывала, потому что вмешиваться и не думала. Гермиона поняла это с сокрушающей ясностью, и это почему-то больно полоснуло по ее и без того истерзанному сердцу. Очередное предательство. Тьма проникала через рот, нос и уши, и Гермионе казалось, что еще немного — и она поперхнется своими внутренностями, напитавшимися мерзостью. — Ты не.. — «можешь»? Но он может. Он может и сделает. — Да пошел ты! — крикнула она, чувствуя, как слезы хлынули по щекам (слишком легко и быстро из-за терзающей ее боли) и зажмурилась, словно могла это остановить. Свет бурлил и искрил внутри, желая вырваться на свободу и развеять тьму, но Гермиона не позволяла. Сдерживать его намеренно было мучительно. Но в ее жизни и так мало что поддавалось контролю, поэтому последнюю твердыню девушка не сдаст ни за что. Вряд ли она вынесет это долго, но и проигрывать не намерена. — Знаешь, что я сделаю с Поттером? — продолжал Малфой, отняв руки от ее лица и тут же обхватив плечи. Он притянул Гермиону ближе и почти касался носом ее щеки, чтобы ни одно слово не прошло мимо нее: — Я вырву его глаза и запихну ему в глотку, а потом притащу сюда, чтобы он лично наблюдал, что с тобой стало. А потом.. знаешь, как я поступлю потом? — повысил тон он, разрезая своим голосом рокот тьмы. — Открой, блять, глаза и смотри на меня. Она нашла в себе силы замотать головой, захлебываясь слезами. Теневые солдаты уже формировались вокруг них, вереща и напирая со всех сторон. Гермиона не видела их — чувствовала нутром. — Ты же хотела узнать, на что я способен, — прогремел Малфой, вдавливая пальцы ей в плечи. — Смотри же, я могу сделать вот так. — Девушка закричала, резко распахнув глаза и ощутив, как он схватил нить, которая их связывала. Свет рванул из нее мощным обжигающим потоком и упругой дугой устремился в сторону ничегои. Визжа и трепеща, та рассеялась темной дымкой. — И ты убьешь любого, на кого я укажу. Убьешь своими руками. Это будешь ты, а не я. Черные пальцы Малфоя окунулись в чистое течение ее силы. Мрак загудел и заискрил прямо внутри нее. Гермиона взвыла, когда он принялся хватать свет горстями, обжигая руки, и беспорядочно выплескивать его наружу, отчего комната наполнилась яркими всполохами. Ничегои, его творения, корчились в муках, и ее сердце пропускало удар каждый раз, когда очередная тварь погибала. Прямо на глазах белки Малфоя темнели, а по коже пошли угольные трещины, обнажая его сущность. Пальцы Гермионы беспомощно скользили по чужим запястьям, пытаясь оттолкнуть. Но прикосновение к ее силе было ментальным, и это ни на что не влияло. Тогда Гермиона тоже взялась за нить. Если Малфой мог управлять ее силой, значит, и она способна перехватить контроль над его. Она уже пробиралась сквозь маслянистую вязкую субстанцию, чтобы коснуться связи. Тьма была до того отвратительной, что ей и в голову не приходило пытаться ее зачерпнуть. Но теперь в сознании вырисовывался план. Гермиона помнила по книгам, что их ограничивает только магический отпечаток, который у Малфоя довольно мощный. Получается, все, что от нее требуется, — довести его до предела. Всего-то нужна скверна. Созидание. И его не станет. — Не трогай! — послышался панический крик Багры, которая, вероятно, осознала ее намерения. — Ты к такому не готова! Но Гермиона не послушала, а Малфой не успел отозвать чернильный поток от нее. Она прикоснулась к его тьме, только помыслила о том, чтобы выдернуть из мрака первую тварь, и, кажется, умерла в тот самый момент. Она-то думала, что Малфой испытывает то же, что и она сама. Но пронзившая ее боль оказалась всеобъемлюща. Она была и в голове, и в теле, и в прошлом, и в будущем; охватила и кости, и органы, и даже кровь. Ничего похожего на эйфорию Гермиона не ощутила. Тени ринулись ей под кожу и заскользили под самой поверхностью, отправляя прямиком в ад. Чтобы выжечь мрак, в ней разгорался огонь — горячий и слепящий, — но его было мало. Темные силуэты обугливались в жгучем пламени, идущем откуда-то изнутри, однако мерзость была быстрее, чем ее не поддающиеся контролю и пока что такие слабые силы, которые пробудили насильно. — Грейнджер? — Впервые голос Малфоя звучал так растерянно. — Что с ней происходит? — Ваша связь подразумевает, что вы можете встраиваться в потоки друг друга. И если ты натренирован достаточно, то она с собой-то справиться не в состоянии, а попыталась создать ничегою! Гермиона с трудом настроила свое плывущее зрение. Такой Малфой будил в ней ужасные чувства, которые следовало бы вырвать из груди вместе с сердцем и закопать там, где никто не найдет. Взволнованный, взъерошенный, даже испуганный, с обнаженной перед ней душой и негодующим взглядом. Словно она предала его. Пальцы на ее плечах подрагивали. Или это ее трясло? Ей бы ощутить нечто вроде удовлетворения от увиденного, порадоваться, что смогла вызвать такие эмоции у того, кто кроме злобы и раздражения не способен ничего испытать, но сердце замедлялось с каждым ударом. Как-то не радостно. Только что Гермиона грозилась убить себя — и вот это происходит. Но ей не хотелось умирать. Осознавать, что ее собственный предел просто смехотворен по сравнению с пределом Малфоя, было неприятно и обидно. Какая же она дура. Малфой отозвал мрак,но она все равно погибала. Существа с вечно разинутым отверстием вместо рта возвращались в него, и девушка чувствовала это так же явственно, как то, что жизнь со скоростью света покидает ее тело. Гермиона прикрыла веки. Она уже не могла понять, где заканчивалась она и начинался Малфой. Он лихорадочно пытался достучаться, просил, требовал, угрожал, говорил, что она сильная, отлично справлялась до сих пор и сможет выдержать и это тоже.. Грейнджер не желала ничего слышать, потому что ужасно неправильно — хотеть верить кому-то вроде него. Она оставалась в вертикальном положении только потому, что Малфой держал ее. — Отойди от нее! Уйди, ты делаешь только хуже! — голос Багры звучал приглушенно, но гораздо ближе, чем раньше. — Сделай что-нибудь, — разъяренно приказал Малфой. — Я и делаю — говорю тебе отойти! — В прошлый раз, когда я отозвал тьму, она просто покинула ее организм. Почему не работает? — Тогда ее осквернил ты. А теперь она сделала это сама и ничего не может исправить, потому что неумеха. Оставь ее и дай мне попытаться спасти ситуацию! — рявкнула женщина. Руки Малфоя, поддерживающие Гермиону, исчезли, ноги подкосились, и она рухнула на пол пристройки. В следующий момент костлявая рука обхватила ее запястье. Прямо как во время первой их встречи. Сердце девушки затрепетало, как загнанная в клетку птица. Свет хлынул из ее тела во все стороны, превращая Гермиону в пылающий фонарь. Она засияла, как солнце, однако теперь лучи не дарили чувство блаженства и счастья, а обжигали кипятком. Она зашлась воплем. Багра тянула из нее лучи до тех пор, пока последние тени под кожей не превратились в тонкие извивающиеся ниточки; потом они и вовсе исчезли, растворились в живом огне. У Гермионы пылало все тело, и она не могла понять, происходит это в реальности или только в ее голове. Дрожащими пальцами она пыталась ощупать свое лицо: оно было влажным то ли от пота, то ли от крови. Потом ощупала руки. Все тело как будто зудело. Гермиона испуганно всхлипнула. — Там ожоги, — исступленно зашептала она. — У меня слезла кожа? — У нее истерика, — послышался взволнованный голос Багры, а после она обратилась уже непосредственно к Гермионе: — Успокойся, все с тобой нормально. Это потому, что мне пришлось выжигать тьму прямо в тебе. Я вторично направила на тебя твою же силу — и это совсем иначе, чем когда ты пропускаешь ее через себя сама.. Но ее перебил Малфой: — Успокойся. — Он обхватил запястья девушки и отодвинул руки, которыми она щупала щеки, от лица. Тяжело и отчаянно дыша, Гермиона затихла, ориентируясь на его голос. Злой, но все равно почему-то успокаивающий. Она нашла силы поднять голову, чтобы встретиться с Малфоем взглядом. Черные зрачки источали гнев и почти скрывали собой серую радужку, но она все равно видела его. За многослойной защитой из бесконечной злобы, взращиваемой годами, чтобы защититься. Она видела его. Малфой аппарировал прямо в ванную в комнате Гермионы, где она, кажется, сотню лет назад обрабатывала его раны, стянул с нее мантию, обувь, штаны с рубашкой и в одном нижнем белье опустил в ванну, заставляя вздрогнуть от соприкосновения пылающей кожи с холодной эмалью. Парень включил воду и начал поливать ее из душа, не потрудившись даже настроить его до нужной температуры. В этот момент Гермиона чувствовала себя уязвимой: ее ладони ходили ходуном, сердце и мысли были в полном раздрае. Она с трудом оттолкнула руку, направлявшую на нее поток воды, смутно понимая, что вышло слишком легко: вероятно, Малфой сам ее отвел, посчитав, что она достаточно в себе. Но она не была в себе. Задыхаясь от эмоций, дрожа всем телом и отплевываясь, Гермиона с трудом настроила на нем взгляд. Он сидел на коленях около ванны, все еще сжимая в руке душ, и ярость переливалась в его радужках всеми оттенками серого. Больше ему не обмануть ее. Он очевиден для нее так же, как она сама была понятна для него всегда. Гермиона будто прозрела. Или вконец сошла с ума от пережитого, потому что ни один человек не мог остаться в здравом рассудке после подобного. Но Малфою это удавалось годами. Она заняла его место всего на мгновение и едва не погибла, потому что оказалась не подготовлена. Но дело даже не в этом, а в том, что она испытала. «Свет наполняет, — говорила Багра. — А тьма пробуждает худшее». Теперь Гермиона поняла. Облачившись в чужую шкуру, она прочувствовала, что значит хаос. Она едва соприкоснулась с настоящей болью, и нечеловеческая мука едва не расколола ее надвое. И хоть взаимодействие было шоковым, оно произвело на нее неизгладимое впечатление и позволило понять сразу несколько вещей. Первая — уровень ее владения силой просто ничтожен. Вторая — Малфой все-таки человек, и ей удалось его испугать. Он ненавидел ее всей душой, делал это искренне и со всей отдачей, в этом у нее не было сомнений. Но теперь за ненавистью Гермиона видела такой простой, очевидный страх остаться одному со своей болью. Разве мог бояться тот, в ком живет чистая тьма? После произошедшего Гермиона знала ответ на этот вопрос. Она посмотрела в глаза этому исчадию ада — и увидела там испуганного мальчика, который был в ужасе от того, что она хотела сделать с ними обоими. Вот из-за кого Гермиона предавала себя раз за разом. Она чувствовала, что там кто-то был. За уродливым страшным фасадом. Как она раньше не замечала его? И как должна игнорировать теперь? Она попыталась встать, но неловко прошлась ребром ладони по скользкому краю ванны и едва не ударилась подбородком. Малфой стиснул зубы и успел потянуть Гермиону на себя, как какую-то безвольную куклу, которой она и была в данный момент. Вскинув голову, она не встретила ни намека на уязвимость, которую видела в пристройке. — Я знаю, что ты не перестаешь планировать свой побег ни на секунду, — вдруг заговорил он хриплым голосом, глядя ей прямо в глаза. Гермиона и хотела бы возразить, но не могла: губы дрожали то ли от холода, то ли от чего-то еще. — И это, наверное, хорошо. Иначе это была бы уже не ты. Но я тебе обещаю, что мое лицо будет последним, что ты увидишь перед тем, как навсегда закрыть глаза. Просто.. — Он вздохнул как-то судорожно, а Гермиона как завороженная проследила за движением его губ: — Просто запомни это. Это не было пустой угрозой. Малфой никогда не разбрасывался словами, он успел это доказать ей. Это было обещанием. Обещанием человека, который ни в коем случае не хотел оставаться один со своей болью и был готов пойти ради этого на все. Как Гермиона могла его за это винить?