Источник света

В особняке Блейза Забини пахло воском, застаревшим деревом и невыносимой тоской. Джинни не видела здание снаружи, но по внутреннему убранству могла представить, что оно выполнено из потемневшего, будто тронутого пожаром камня, с выложенной медной черепицей крышей и фонтаном с позеленевшей статуей, окислившейся под действием времени и воды. В другой жизни Джинни нашла бы это место атмосферным, но в настоящем ей было тяжело дышать среди старинных стен, хранящих чужие истории и воспоминания. Джинни не была в порядке, хотя находилась в подобии безопасности. Для спокойствия недоставало определенности и товарищей, присутствие которых рядом помогало ей не расклеиться в лагере. Но вокруг не было никого, кому можно задать вопросы, и только беспрерывная угроза по имени Блейз Забини дышала в затылок, заставляя загривок и плечи покрываться гусиной кожей. В один из дней Пожиратель грубо выдернул Джинни из строя прямо во время утреннего построения, едва не отделив плечевую кость от сустава, а после с брезгливым лицом отбросил ее руку и приказал следовать за ним. Дежурный надзиратель не возразил ему ни словом, ни действием, только опустил глаза, чтобы пометить что-то в своей тетради, и продолжил пересчитывать заключенных по головам, словно пастух своих овечек на пастбище. Джинни ушла не оборачиваясь, чтобы девочки не смогли прочесть панику в глазах и испугаться вместе с ней. А страшно было очень. Всех заключенных забирали на допросы, в ходе которых выбивали необходимую информацию, сразу после попадания в лагерь. Позже могли вызывать тех, кто оказывал ярое сопротивление, чтобы «выжечь иллюзии», или тех, кто устраивал беспорядки, но Джинни не могла напортачить настолько, чтобы заслужить персональное наказание от Пожирателя, который относился к высшему офицерскому составу. Дурное предчувствие пробежало вдоль позвоночника стройным рядом мурашек жути, но она не успела ему поддаться. Забини стремительно прошел мимо дорожки, ведущей к стоящим в отдалении владениям Палача, и вошел в основное здание. Но выдыхать было рано. Миновав лестницу в подземелья, он поднялся на третий этаж и небрежно толкнул дверь в кабинет главы лагеря. Сняв с каминной полки мешочек с летучим порохом, Забини только после этого мазнул по бледному лицу Джинни равнодушным взглядом. Его желваки пришли в движение синхронно с тем, как она открыла рот, но с губ все равно сорвалось испуганное «что происходит?». Забини не стал отвечать, вместо этого пихнул Джинни в камин и сам вошел следом. У измученной и истощенной девушки после перемещения мир заходил ходуном, поэтому Пожиратель буквально волоком протащил ее через весь дом и оставил в комнате на втором этаже. И с тех пор один-единственный вопрос пронзал виски Джинни постоянной головной болью напряжения. Что дальше? По какой причине ее забрали именно сейчас, спустя почти три месяца заточения? Почему в этот дом? Неизвестность заставляла хлипкую радость оттого, что оказалась вдали от лагеря, осыпаться, как слой облупившейся штукатурки. Девушка ледяными пальцами обхватила худые плечи и притянула к груди согнутые в коленях ноги, пытаясь позой внушить себе мнимое чувство защищенности. Она обнимала себя так отчаянно, словно вот-вот потеряет самое ценное, что у нее осталось. Джинни было известно, что подразумевает под собой унизительное словосочетание «воспитанница Пожирателя» — очередной плевок в лицо тем, кто и так для них представляет собой не больше, чем кусок грязи с запыленных сапог. Она была почти готова к тому, что Забини.. надругается над ней. От одних мыслей об этом на корне языка собиралась едкая горечь, а тело пробивала нервная дрожь, но это факт, который нужно было принять, пережить и проглотить. Стать подстилкой Пожирателя в ее ситуации не самый ужасный вариант развития событий. Джинни это понимала. Она могла бросаться громкими фразами и идти напролом, могла быть самоуверенной и смелой, когда требовали обстоятельства, но не была дурой. В отличие от Гермионы, в которой огонь сопротивления сиял так ярко, что почти ослеплял ее саму и всех, кто ее окружал, в Джинни присутствовала доля расчетливости. Или здоровый инстинкт самосохранения. Но прошла целая неделя, которая тянулась, как вечность, а Забини так и не объявился. И если поначалу это радовало, поскольку сил бороться с ним не было, то, как только физическое состояние стало сносным, неизвестность превратилась в непосильную ношу. Джинни не могла сомкнуть глаз даже ночью: сидела на кровати, непривычно большой и мягкой после лагерной койки, закутавшись в пуховое одеяло, немигающим взглядом смотрела в полумрак комнаты и ждала. Воспаленный мозг сформировал теорию, согласно которой Забини давал ей время восстановиться. В данный момент она едва могла впихнуть в себя твердую пищу, часть которой неизменно возвращалась обратно, да и выглядела как скелет, обтянутый кожей. Вряд ли Забини возбуждало подобное. Именно по этой причине ее выздоровление шло медленнее, чем могло бы. Она не хотела провоцировать его на насилие своим здоровым видом. Страх неведомого постепенно пожирал изнутри, и это настолько изводило, что в какой-то момент Джинни совсем отчаялась, схватила оставшуюся смелость за горло, выставила ее перед собой, как щит, и решила сделать хоть что-нибудь. Она была уверена, что в доме обитал эльф, а может, и несколько. Еда появлялась на столике у камина в одно и то же время трижды в день, базовый запас зелий в ванной тоже регулярно обновлялся, как и чистые полотенца. Ей даже меняли постель, когда она была в душе. Но Джинни ни разу ни с кем не сталкивалась, поэтому смогла убедить себя в том, что обитатели особняка не станут ее останавливать, если она выйдет за порог своей комнаты. Что с того, если Джинни немного пройдется? Никогда никогда не запрещал ей этого прямым текстом. Внутренний голос пискляво напомнил, что слишком самонадеянно надеяться на то, что за глупостью не последует возмездие, но девушка оставила эту здравую мысль в своей комнате и закрыла дверь. Та как-то жалобно взвизгнула, словно отражала настроение Джинни. Прежде чем двинуться по коридору, слабо освещенному лунным светом, она замялась, но все же решилась продолжить экспедицию. Особняк был небольшим. Джинни оценила его масштабы еще по прибытии, хотя едва ли обратила внимание на обстановку из-за головокружения и тошноты. Теперь она могла видеть, что ее комната совсем не отличалась от элегантного интерьера, единого для всего дома: он оставался довольно помпезным, как и полагается викторианскому стилю, но вместе с тем минималистичным — ничего лишнего и ненужного, собирающего пыль. Первая комната оказалась такой же спальней, как ее собственная. Высокая кровать с торшером около нее, текстильные кресла и низкий столик между ними. У дальней стены стоял платяной шкаф с резными створками — у Джинни точно такой же был заполнен одинаковыми платьями белого, черного и серого цветов, но здесь он оказался пуст, из чего она сделала вывод, что это гостевая. Она выглядела совсем необжитой, как номер в отеле, поэтому девушка не задержалась в ней и вскоре снова очутилась в коридоре. Она понятия не имела, что ищет. Пожалуй, залежавшийся выпуск «Пророка» — это все, на что она могла рассчитывать. Не похоже, чтобы Забини часто бывал дома; по крайней мере, Джинни ни разу не слышала какого-либо оживления за дверью своей комнаты. В любом случае, шагая вдоль стены, выкрашенной светлой краской, она ощущала, как, казалось бы, давно забытое, непривычное чувство, оставленное на полу душевой, где им приказали раздеться по прибытии в лагерь на глазах у Пожирателей, щекочет ребра. Еще несколько похожих друг на друга спален, и правая сторона коридора оказалась исследованной. Воровато оглядываясь даже несмотря на то, что вокруг стояла все та же оглушительная тишина, девушка потянула за очередную резную ручку. Вся ее радость уместилась в порывистом облегченно выдохе, когда через образовавшуюся щель она узнала кабинет. Здравый смысл кричал о необходимости вернуться на свой островок безопасности и не поддаваться обманчивому чувству безнаказанности, но Джинни лишь отмахнулась от него. Проявленная храбрость опьянила ее, вызывая в животе легкость, как будто она проглотила воздушный шар, — такое же чувство, как после того, как однажды выпила зелье смеха. В кабинете на полках книжных шкафов ровными рядами были выстроены книги. Возле окна, где свет падал под правильным углом, стоял дубовый стол — совершенно пустой, если не считать светильник. Джинни пересекла комнату с намерением заглянуть в полки стола и на этом закончить рискованную вылазку, которая и без того выжала из нее все соки. Не стоило испытывать судьбу. В верхнем ящике лежали нетронутые принадлежности для письма: увесистая баночка с чернилами, стопка чистых пергаментов, конверты и пара перьев. Девушка выдвинула следующий и увидела карты местности, сложенные в несколько раз, блокноты и какие-то справочники. Они тоже выглядели новыми, без каких-либо пометок, словно никто их и не касался. Секунду помедлив, она склонилась над третьей полкой. Хлопок аппарации прозвучал как выстрел. — Ну что, нарыла что-нибудь? Джинни подскочила и резко задвинула ящик. Она тяжело и часто дышала, приложив руку к груди. Забини стоял прямо около стола, держа руки в карманах, и смотрел прямо в воронки ее расширившихся зрачков, наслаждаясь шевелящимся на их дне ужасом. Такой ничтожной и жалкой, застигнутой врасплох Джинни не ощущала себя, наверное, никогда. Хотя.. сцена до нелепости напоминала ту, что произошла на складе. На Забини была форма, сидящая на тренированном теле плотно, как вторая кожа, а она была одета в простое платье из плотного хлопка, в котором даже в натопленном доме было зябко. От него веяло силой, кровью и властью, от нее — страхом и покорностью. Он был высоким, крепким и широкоплечим. Она — худой и уязвимой, как сухая веточка, которую можно переломить одним движением. Подумав об этом, Джинни сжалась. На какой-то миг выражение лица Забини действительно внушало только ужас, но потом она заметила, что в уголках его губ притаилась ухмылка. Он не планировал убивать ее на месте. «Успокойся», — приказала себе Джинни. С трудом сглотнув, она почувствовала, что горло пересохло. Вряд ли ему был необходим ее ответ, он и без того понимал, зачем она бродила по дому, однако интуитивно Джинни понимала: молчание не сыграет в ее пользу. Не с этим человеком. — Я надеялась отыскать газету, — честно призналась девушка, чей голос звучал после долгого молчания скорее хрипло, чем испуганно. Воздух сотряс мрачный смешок, и в одном этом звуке было столько презрения, что ей захотелось стереть себя с лица земли. — Знаешь, как говорят? Простота хуже воровства, — прищурился Забини. — Считаешь себя бессмертной? — Больше подобного не повторится, — склонив голову, прошептала она. Казаться покорной — ее спасение. Лагерь научил Джинни этому. — Как же ты бесишь, сука, — сказал он, огибая стол. Девушка не дала пальцам сжаться в кулаки и только усилием воли удержала себя на месте, но так и не подняла взгляд от его ботинок. Она ожидала нотаций, но Пожиратель удивил ее: цокнул языком, будто не видел смысла распыляться, и фыркнул: — Какие же вы все.. одинаковые. — Тебе смешно? — удивилась Джинни, посмотрев на него исподлобья. — Я должен плакать? — вскинул брови он, наблюдая, как она путается в его реакциях и собственных мыслях. — Или ты хочешь, чтобы я разозлился? — Н-нет, — вздрогнула она. — Не хочу. Стремясь убедить его в своей безобидности, она допустила смирение во взгляд. Изображать нервную дрожь не пришлось, так как ее и без того трясло от адреналина. Но Забини не забыл ее диверсию с Бодроперцовым. Он понимал, что она не сломлена окончательно, и мог задаться целью завершить начатое в лагере. От этих мыслей ее натурально передернуло. — Вали в свою комнату и не высовывай оттуда носа. Здесь нет отработок и нормальная еда, а не помои, но в остальном сохраняются те же правила, что и в лагере, — внятно, словно судья, зачитывающий свод законов, перечислял Пожиратель. — Не зли меня, или я отправлю в казармы и пущу тебя по кругу. Всего на одну ночь, но поверь, этого вполне достаточно, чтобы ты захотела вскрыться. Где-то в глубине души Джинни всегда знала: Забини не стал бы ее насиловать. Слишком много в нем чувства собственного достоинства, чтобы пачкаться о предательницу крови. Но быть изнасилованной толпой Пожирателей — это совсем иной уровень унижения. Не просто слабый тычок, который агонизирующая психика могла допустить ради своего же блага, а сокрушительный удар по ее личности. Она много повидала, но такая хладнокровная угроза шокировала ее до глубины души. В этот момент Джинни стоило бы остановиться, но, видимо, прямо сейчас она подошла к точке невозврата. Или ее умело подвели к ней, чтобы показала свое истинное лицо? — Я все не могла понять, зачем ты забрал меня из лагеря? — спросила она дрожащими губами. Вряд ли Джинни хватило бы смелости на этот вопрос, если бы он не задел ее за живое. — Но теперь понимаю: это долгоиграющая месть за тот случай на складе. Мне стоило бы раньше догадаться, что ты это так не оставишь. Забини склонил голову набок и замолчал на какое-то время, явно что-то решая у себя в голове. Его взгляд значительно потемнел, и насмешливое спокойствие сползло с лица, словно его и не было. — Ты все-таки знатная дура, Уизли, — протянул он тоном, который девушка не могла идентифицировать. Если бы она знала Забини чуть лучше, то сразу распознала бы, что котел с его терпением раскален докрасна. Или даже добела. Однако она его совсем не знала. Поэтому, когда его тон стал обманчиво мягким, Джинни посчитала это добрыми знаком. Наивная. — Не имею понятия, что творится в твоей дурной башке. На самом деле, даже не интересно, там все равно нет ничего путного. Но мне нужно, чтобы в ней накрепко засело, что я привык, когда меня слушаются беспрекословно. — Говоря это, он обходил стол, и с каждым шагом кислород покидал легкие Джинни. — Я отправлю к солдатам всех твоих драгоценных подружек, чтобы их затрахали до смерти, если еще хоть раз услышу от тебя какие-нибудь теории. Ты поняла меня? Глаза Джинни расширились от ужаса. — Нет, пожалуйста, — взмолилась она, помимо воли делая шаг к нему, хотя следовало бы, наоборот, отступить. — Это ведь я тебя разозлила, так мучай меня! Пожалуйста, не трогай их.. — Чужие страдания доставят тебе намного больше боли, чем собственные. — Губ Забини коснулась неприятная улыбка. — От твоих драгоценных Делакур, Лавгуд и Браун и мокрого места не оставят, я тебе обещаю. Они пройдут через весь гарнизон лагеря, а потом сдохнут, а если и не сдохнут — сделают все возможное, чтобы все-таки сдохнуть. Ты ведь знаешь, как заключенные изобретательны в вопросах суицида? — Слышала, — чувствуя, как слезы закипают на глазах, сказала Джинни. От ее воли не осталось и следа. — Мерлин, чего ты хочешь? Я ведь даже не успела что-либо сделать. Пожалуйста, не трогай никого, кроме меня. Я сделаю все, что угодно.. — Мне стоило избить тебя или пытать, чтобы ты сразу поняла, с кем имеешь дело? Не учел, что ты из тех, кто понимает только язык жестокости, — припечатал голос Забини, а следом его сильная рука потянулась к горлу Джинни и сжала его, перекрывая доступ кислорода. — Я.. поняла, — сипло выдохнула она, чувствуя, как слезы катятся по щекам без ее на то желания. Забини медленно провел языком по ряду зубов, выглядя пугающе равнодушным. Его злость не была похожа на взрыв, она тлела, как прогоревший уголь, но жгла не меньше. Он приценивался, раздумывая, как укусить побольнее, чтобы сломать ее прямо здесь и сейчас и больше не возвращаться к этому вопросу. Как наивно было надеяться, что она сможет его перехитрить. Но угрозы девочкам показались ему недостаточными, так что он решил дожать ее окончательно: — Слышала что-нибудь о своих братьях последнее время? — спросил он буднично, в то время как Джинни постепенно начинало багроветь. — У меня есть для тебя небольшая новость. Еще один рыжий доходяга оказался годным только на то, чтобы подставить задницу ради высокой должности, но совершенно ей не соответствует. — Забини прекратил душить, но пальцы продолжали сжимать тонкую шею с сильно выделяющимися жилами. Девушка отчаянно закашлялась и задергалась, пытаясь отодвинуться, но он с легкостью блокировал ее свободной рукой. — Какая жалость, правда? Не учел, что власть всегда сопряжена с риском, а где риск — там смерть. — Перси? Он мертв? — Думаю, пока ему всего лишь сломали парочку костей, чтобы разговорить, — отозвался Пожиратель, смотря ниже ее лица: на красные следы, оставленные его пальцами, которые завтра станут синяками. В следующий момент острый взгляд коснулся отяжелевших от слез ресниц и мутных радужек Джинни, которая будто наяву слышала звук ломающихся конечностей брата. — Сама знаешь, как это бывает. Девушка чувствовала, как к ней подбирается истерика. Забини продолжал нависать над ней, подавлял своим присутствием, и ее расшатанная нервная система не выдержала: — Мерлин, вы просто нелюди, — с отчаянием воскликнула Джинни и, не сдержавшись, громко всхлипнула. Лицо парня исказила брезгливая гримаса. Он резко убрал руки и буквально отбросил ее от себя. Джинни едва удержалась на ногах и подняла руки, ощупывая онемевшую кожу шеи. — По вине твоего тупоголового братца умер целый отряд. Его мозги были забиты бюрократией, а в военной стратегии он откровенно слаб, но амбиции не позволили сидеть в штабе. Почему это не делает его нелюдем в твоих глазах? На его счету не меньше жизней, чем у меня. — Перси — честный и самоотверженный человек, — с надрывом воскликнула Джинни, ощущая, как колючий ком царапает горло. — Он борется за правое дело. Забини чуть склонил голову к плечу, как хищник, наблюдая за ее попытками прекратить дрожать и тем самым сохранить хотя бы каплю достоинства. Он прищурился. — Хочу понять, что лежит в основе твоего мировоззрения. Ты выборочно закрываешь глаза на часть правды, чтобы обелить себя и свое окружение? — Есть объективно ужасающие вещи с точки зрения морали. — Джинни казалось диким, что минуту назад он ее душил, а теперь пытался вести философские беседы. — Преступления против жизни, против человека — это одна из таких вещей. Я не наивна и понимаю, что жертвы неизбежны с обеих сторон. Война ожесточает, и становится легко пересечь ту грань, что отделяет человека от животного. Но Орден не переходил ее. Так что если передо мной стоит выбор — вырубить или убить, — я выберу первое. Я верю в меньшее зло. — Просто гипотетически: что, если тот человек, которого ты отпустила, очнется и убьет кого-то важного для тебя? — поинтересовался Забини, проигнорировав большую часть ее пылкой речи, и у Джинни от предложенной ситуации засосало под ложечкой. — На поле боя действуют иные законы, — нехотя проговорила она после секундного колебания. — Вот видишь, твои идиллические фантазии разбиваются, сталкиваясь с реальностью, — перебил ее Забини. Джинни ожидала от него высокомерно приподнятых бровей или презрительно искривленных губ, но вместо удовлетворения в его глазах был один лишь гаснущий интерес. Сознание Джинни, наверное, помутилось от краткого кислородного голодания, однако она попыталась объяснить свою позицию: — Вы считаете, что мы достойны наказания только за то, что думаем иначе, чем вы, но это не значит, что у вас есть право нас мучить. Все эти лагеря.. — скривилась она, не скрывая отвращения. — Вы издеваетесь над людьми и пытаетесь превратить их в послушных рабов, но не сможете внушить другой образ мышления, — в голосе Джинни слышалось что-то похожее на гордость. — Хочешь сказать, что, когда Пожиратели попадают в плен, их не пытают? — хмыкнув, уточнил Забини. — Их содержат в камерах и допрашивают, на них используют сыворотку правды и легилименцию, — перечислила девушка то, что видела своими глазами во время обучения. — Да, они понесут наказание в соответствии с тем, что сделали, но у нас нет цели перекроить пленных и использовать в своих целях.. — Вы просто не додумались до этого первыми, — отмахнулся он. — Нет. Мы понимаем, что большинство сторонников Волдеморта — такие же жертвы обстоятельств, как и мы, — неосознанно повысила голос Джинни и тут же поморщилась от резкой боли в горле. — Пожиратели выбирают это осознанно, но обычные люди.. они нам не враги. Нам не чуждо милосердие. Забини медленно повел подбородком, смерив ее оценивающим взглядом, под которым тут же стало некомфортно. Потом вздохнул, выглядя скучающим, снова сунул руку в карман и этим жестом словно бы закрылся. — Уйди с моих глаз и никогда не появляйся за пределами комнаты, когда я дома. Не смей заговаривать со мной и тем более задавать тупые вопросы. Я воплощу каждую из сказанных мною вещей в реальность, если ты посмеешь ослушаться, поняла? — Когда ошарашенная его эмоциональными качелями Джинни все же кивнула, однако так и не шевельнулась, Забини впервые за вечер проявил обычное человеческое раздражение: — Реально хочешь, чтобы я тебе помог дойти? Она встрепенулась и поспешно обошла Забини, стараясь держаться на расстоянии. С каждым удаляющимся шагом становилось немного легче дышать. Как только Джинни осталась наедине с собой, она опустилась на пол и долго сидела в непроглядной темноте. Она хотела плакать, рыдать громко и надрывно, как ребенок, но изо всех сил сдерживалась. Почему-то. Одеяло, бывшее прибежищем ранее, больше не казалось надежным. Ее накрыло странное состояние, нечто среднее между напряжением и ступором. Забини снова отпустил ее, хотя перед этим едва не вытряс всю душу. Но факт оставался фактом. Это был уже второй раз.

***

Гермиона застыла у двери в комнату Нарциссы Малфой с занесенным кулаком, растеряв с трудом накопленную смелость. По внутренним ощущениям, время сейчас приближалось к полуночи, но из-за дождя, не позволяющего увидеть ни луну, ни звезды, было сложно утверждать наверняка. Так или иначе, ломиться в покои хозяйки мэнора так поздно было как минимум невежливо. Узнай Малфой, что Гермиона так просто явилась к его матери, взбесился бы. Да и сама миссис Малфой вряд ли оценит подобный порыв.. Она зажмурилась и медленно выдохнула. Несмелый стук костяшек о деревянный косяк почти полностью заглушила бушующая снаружи стихия. За окнами непрерывной стеной шел ливень. Девушка нервничала прямо сейчас, стоя перед дверью, будто ожидая приговора, нервничала, вставая с постели и накидывая на плечи халат, и нервничала, когда слепо бродила в поисках нужного крыла. Удивительно, как звук ее сердцебиения не перебудил всех обитателей поместья. Всего на мгновение Гермиона впустила в сознание мысль развернуться и уйти, пока не заметили. Но она знала, что вряд ли найдет в себе мужество еще на одну попытку. Так что, закусив губу и собрав последние крупицы храбрости, с мученическим выражением лица она снова постучала, не оставляя себе и шанса отступить. Миссис Малфой потребовалось несколько минут, чтобы открыть дверь, за которой она никак не рассчитывала увидеть Гермиону. Та тоже не ожидала, что представшая перед ней женщина будет выглядеть именно так: с волосами, собранными в свободную косу, и слегка помятой со сна кожей на щеке. Не такая, как обычно. Даже элегантный халат из тонкой парчи с серебряным плетением не в силах сгладить это. Однако стоило поднять голову выше и встретиться с неприветливыми глазами цвета талого льда, как все встало на свои места. — По-вашему, сейчас подходящее время для визитов? — не слишком любезно спросила миссис Малфой, потуже затягивая пояс на талии. — Я вас разбудила. Простите, — произнесла Гермиона тихо, едва слышно, заламывая пальцы от волнения и тут же заводя руки за спину, чтобы скрыть это. — Я чутко сплю, — завуалированно прозвучало обвинение. Нарцисса склонила голову к плечу, глядя прямо в лицо стушевавшейся девушке. После нескольких секунд молчания, наполненного неловкостью, она устало вздохнула: — Послушайте, мисс Грейнджер. Вы явно переоцениваете свое положение в этом доме, если считаете, что можете заявиться ко мне вот так. Еще и ночью. — В другое время я не решилась бы, — выпалила Гермиона. Раньше девушке всегда казалось, что люди статуса и происхождения матери Малфоя целиком состоят из притворства и фальшивости, однако их короткий разговор в беседке дал понять: не всегда. Несмотря на очевидное умение плести интриги, миссис Малфой предпочитала прямоту, по крайней мере в вопросах, которые напрямую касались ее сына. На это Гермиона и сделала ставку, придя сюда. Неужели ошиблась? — Что вам нужно? — нахмурилась Нарцисса, выходя за порог и захлопывая за спиной дверь своей комнаты. Этим жестом она словно подчеркнула дистанцию между ними. — Я хотела.. — начала она, но тут же стала оправдываться: — Мне стоило дождаться утра, но я не знала, будет ли нормально просто встретиться с вами при свете дня, когда кто-то мог увидеть. — Прекратите лепетать и переходите к делу, — слегка раздраженно перебила женщина и одарила Гермиону взглядом, в котором не было ни капли заинтересованности в этом разговоре. Они застыли друг напротив друга в коридоре. Миссис Малфой источала леденящий душу холод, а ее собеседница покрывалась мурашками и собиралась с духом. — Я хотела узнать, кто такой Драко Малфой на самом деле, — резко выпалила Гермиона, словно в ледяную воду нырнула, в тот же момент осознавая, насколько же абсурдно это, должно быть, выглядит в глазах Нарциссы. — Думаю, вполне логично задать этот вопрос его матери. Вообще-то она думала так ровно до этого самого момента, а теперь это казалось ужасной идеей. Отвратительной. Хуже не придумаешь. Тень удивления пробежала по красивому лицу, озаряемому приглушенным сиянием от внешних светильников, но тут же пропала. Воздух наполнился напряжением. Хорошее воспитание призывало миссис Малфой сохранять невозмутимый вид, но глаза выдавали. В них было все: от злости и отвращения до усталости и даже растерянности, которую она не успела спрятать. — Хотите узнать моего сына? — наконец медленно повторила она, не отрывая взгляда от измученной девушки. — Так спросите его самого. — Не думаю, что он мне ответит. Малфой не стеснялся демонстрировать самые отвратительные свои стороны. Он испытывал странное удовольствие, окуная Гермиону в свою мерзость, и приходил в ярость мгновенно, стоило ей допустить мысль, что в нем осталось что-то незапятнанное. Весь абсурд состоял в том, что она не умела иначе. Всегда искала звезды во мраке бездны. Гермиона лезла из кожи вон, стремясь обнаружить в нем что-то достойное, Малфой же откровенно смеялся над ней и подсовывал грязь вперемешку с кусками битого стекла, чтобы было и мерзко, и больно. И как она должна была вывести этого человека на разговор по душам? Даже звучало дико. А с миссис Малфой у них уже был опыт успешного взаимодействия — вот она и пришла к ней. От безысходности. — А с чего вы решили, что отвечу я? — издевательски вскинула темные брови женщина, доказывая, что в их с Малфоем жилах течет одна и та же кровь. — Потому что подкинула вам идею, как можно освободить из лагеря Джинни Уизли? Я надеялась, вы достаточно умны, чтобы сделать верные выводы о моих мотивах, но вас слишком увлекла идея вседозволенности. — Что вы имеете в виду? — не поняла Гермиона. — Когда человек отдает, он ожидает получить что-нибудь столь же ценное взамен, — размеренно произнесла женщина. — Я помогла важному для вас человеку в надежде, что вы прекратите доставлять проблемы моему сыну. Думаю, после этого вы пришли к ошибочному выводу, словно можете понукать здесь всеми, как вам вздумается. Но это не так. — Я не.. — начала Гермиона, но тут же запнулась, поймав вспышку недовольства в глазах собеседницы. — Это иллюзия, — оборвала ее миссис Малфой и отвела глаза, вероятно, сражаясь с желанием забыть о манерах и отослать ее прямым текстом. Некоторое время она молчала, однако внезапно произнесла с затаенной мукой в голосе: — Он не сможет отпустить вас. И вы оба будете мучиться. — Я знаю, — сдавленно произнесла девушка. Все еще были свежи воспоминания о гончих, которых Малфой отправил ей вслед, когда Гермиона попыталась сбежать из мэнора. — Оба, — повторила она. — Вы тоже, мисс Грейнджер. — Я знаю, — кивнула та. — Я не хочу, чтобы он страдал от вашего желания сбежать во чтобы то ни стало и своей реакции на это. — Миссис Малфой наконец-то посмотрела в лицо Гермионе и больше не прерывала зрительного контакта. — Не думайте, что дело в вас. Просто так сложились обстоятельства. — Знаю. Как это ни называй — судьбой, вселенной, обстоятельствами, — суть не поменяется. Где-то в глубине души Гермионе всегда казалось, что она рождена для великих дел вроде создания лекарства от смертельной болезни или спасения вымирающих видов животных, но на деле ее предназначение оказалось уродливо. Уравновесить безумие Малфоя. — Вы хотите знать, какой он? Мой ответ вам ничего не даст. Вы просто не поверите моим словам, — голос Нарциссы полнился нескрываемой горечью. — Люди боятся того, чего не понимают. Попробуйте понять — возможно, увидите что-то кроме страшного изверга, каким считаете моего сына. Спустя какое-то время Гермиона снова сидела на собственной постели и смотрела в пустоту, словно и не было никакого разговора с миссис Малфой. Она не помнила, как добралась до своей комнаты, не знала, сколько просидела вот так, однако на востоке у самого горизонта уже начала зарождаться полоска света, предшествующая новому дню. В глаза будто песка насыпали, но сонливости не было. Девушка была слишком взбудоражена. Шаг за шагом Гермиона сближалась с человеком, от поступков и мировоззрения которого к горлу подступала тошнота. Не по собственной воле, а по чужой. Инстинкт самосохранения вопил о побеге, здравый смысл ему вторил, но тело уже не воспринимало сигналы так остро, как раньше. Чем дольше она находилась с Малфоем, тем сильнее он туманил разум и подавлял волю, опутывал, как змей свою жертву. Гермиона ожидала, что Малфой сживет ее со свету, но он ни разу не сделал ей больно, если не считать тех случаев, когда хватал за запястье и куда-то тащил или сжимал щеки так, что потом челюсть болела, чтобы не смела пропустить хоть слово. Ладно, допустим, физически он ее не трогал. Но сколько раз плевал в душу? Разве он недостаточно ее наказывал, разбивая моральные принципы в мелкую пыль? Или это не считается? Наверное, нет. Ведь с таким живут. Она вот жила. Ну или скорее выживала. Каждый раз он мастерски выдергивал из нее все знакомое, мял в своих руках, как глину, уродовал, портил, а после возвращал обратно, оставляя с этим жить. Иногда говорил слова настолько ужасные, что, будь у нее палочка, девушка применила бы к себе Обливиэйт, лишь бы их забыть. Иногда брал за руку и заставлял идти, когда она сама уже не могла. Порой смотрел, как побитый щенок, а в следующий момент — как озлобленный пес. Гермиона не могла не задаваться вопросом: ну откуда в нем это взялось? Зачем было связываться с чем-то настолько темным и опасным? Чего ему недоставало? Речь шла не только о его амбициях. Возможно, изначально.. но сейчас точно нет. Ноша, которую Малфой взвалил на свои плечи по глупости, оказалась достаточно тяжелой, чтобы расколоть целую планету, а он приспособился нести ее на себе. И так хорошо у него это вышло, что никто не догадывался, чего ему это стоило. Может, даже он сам. Но помимо воли Гермиона подошла слишком близко и заметила несоответствие внешнего и внутреннего. Хоть это и был короткий миг, его хватило, чтобы она прониклась сочувствием. Она даже сомневалась, не почудилось ли ей, однако крепко вцепилась в него, понимая, что иначе ей не принять эту реальность. Гермионе было так жаль себя, но его тоже было жаль. Вопрос в том, хватит ли ее жалости на обоих?

***

Кровь. Кровь. Кровь. Она запачкала белый кафель душевой в виде короткой дуги с уходящей в бесконечность вереницей мелких капель по всему периметру. Металлический привкус заполнил рот, но это, кажется, уже Рон случайно прокусил язык, когда вскочил со стула и бросился к Ли. Пальцы дрожали, в панике ощупывая стремительно бледнеющего и сползающего со стула на пол парня. Словно опомнившись, Рон попытался зажать глубокую рану, но кровь продолжала вырываться толчками, била прямо в ладонь — густая, вязкая, горячая. Похоже, задета аорта, причем так глубоко, что там виднеется то, что явно не должно. Нужно было постараться извернуться и напороться на лезвие с такой силой, чтобы не осталось никакого шанса на спасение. Опомнившись, парень вспомнил уроки первой помощи: зажал сонную артерию на шее — слева и справа от трахеи — и наклонил голову Ли к плечу. Насчет последнего не был уверен, но с другими ранами это работало. Через некоторое время кровь перестала фонтанировать. Джордан издавал булькающие звуки, постанывал, бормотал что-то и мелко дрожал. Ему можно было помочь, только нужен настоящий целитель. И быстро. — Держи и не отпускай, иначе больше не нащупаешь, — послышался голос Сириуса. — Да помогите же ему! — рявкнул Рон, оглядываясь через плечо, ища глазами надзирателей и одновременно зажимая шею товарища. — Думаешь, он тебе спасибо скажет? Да ему жизнь не мила, не просто же так выпилиться решил, — флегматично пожал плечами один из Пожирателей, ничуть не тронутый разворачивающейся перед ним сценой. Подобное вовсе не было редкостью: постоянно кто-то из заключенных решался распрощаться с жизнью, напоровшись на лезвие во время бритья. Каждый пленник хотя бы однажды допускал мысль о подобном, но это слабость пяти минут, а осмеливались лишь самые отчаянные. Удивительно, но, даже зная о существовании такого явления, никто не думал прекратить использовать лезвия и перейти к специальным заклинаниям. Возможно, это своеобразный акт милосердия? Или очередное развлечение для этих мразей? Цокнув языком и поморщившись, Пожиратель кивнул на дверь:  — Ладно. Тащите его в лазарет. Может, еще что можно сделать. Но оказалось — нельзя. Ли Джордан страшно захрипел, стоило им вынести его в коридор, вытянулся в струну, запрокинув голову и раскрыв рот в немом крике, а всего через десять секунд обмяк. Навсегда. Еще один дополнительный пункт в список сожалений, который и без того казался бесконечным. Гермиона, Джинни.. теперь Ли. Сука, да когда это кончится? Рон не помнил, как прошли первые сутки после того, как он узнал, что сестру забрали. Он был в тумане, липком и горячем, как лихорадка. Они, как обычно, пришли к щиту глубокой ночью, руку Рона холодил металл галлеона, еще не нагретый теплом кожи. Он только что проблевался кровавой желчью — вызвать рвоту на пустой желудок оказалось весьма сложной задачей — и сразу же промыл монету под проточной водой. Рон был полон надежд и жаждал поделиться новостями с девочками, но потерянные лица Габи и Полумны обухом ударили по сознанию. Дальше сплошные провалы в памяти. Кажется, он пытался врезать Сириусу, а после его ударом в челюсть вырубил Фред. — Слава Мерлину, что это случилось не на построении, — говорил Сириус на следующее утро, ободряюще похлопывая его по плечу. — Тебя бы на месте убили, если бы свихнулся при надзирателях, а нам пришлось бы стоять и смотреть. А Рону жаль, что не на построении. Он был совсем не прочь подохнуть уже и быть похороненным, как паршивый пес, в месте, где никто никогда не найдет, потому что стыдно — так стыдно, что хочется вцепиться в волосы, выдирать их с корнем и лезть на стену от безысходности. Это он не смог сберечь, он виноват. Когда первый шок утрамбовался, ненависть Рона к себе стала не видимой и не слышимой для других, но это не значило, что она испарилась. Она, как тень, всегда при нем. И смерть Ли Джордана только увеличила ее размеры. Порой казалось, что это какая-то ошибка. Что он просто не так понял. Думалось, что Ли просто забрали на исправительные работы в другое место, а Джинни следующей же ночью покажется у щита и будет читать ему нотации. Но Уизли приходил каждый раз после заката, когда лагерь забывался тревожным сном, а родного веснушчатого, как и у него самого, лица все не было. И он топился в животном испуге в глазах Габриэль, который она храбро скрывала за отвлеченной болтовней, травился непривычным молчанием Полумны и догонялся откровенной усталостью во взгляде Сириуса. И медленно разлагался. Рон держал в руках буханку серого хлеба, который Сириусу удалось выпросить у знакомого Пожирателя. Небывалая удача. Ночь была как никогда холодной, ударили заморозки, поэтому к щиту отправился он один. Габи зябко куталась в тонкое одеяло, стоя на их обычном месте. Рон остановился напротив, изучая болезненно худую девушку, которая при его появлении выдавила слабую улыбку. — Привет, — сказала она и поспешила оправдаться: — Знаю, одной ходить небезопасно, но одеял больше не было, а Луна простудилась. Габриэль замолчала и закусила губу, глядя на Рона снизу вверх. Она казалась такой маленькой и хрупкой, что у него тут же пропало желание ее отчитывать. Смотрела затравленно, но прямо в глаза, как нашкодивший котенок, который заигрался и подрал диван. Виновата, но ничуть не жалела. Она так не подходила этому месту, что внутри все сжималось. Рон тяжело вздохнул и провел рукой по волосам, которые им постригли как раз в тот злополучный день, когда не стало Ли Джордана. — Не делай так больше, — только и сказал он, а после, отойдя на несколько шагов, чтобы защитное поле не отреагировало на тепло его тела, перебросил хлеб в ее руки. Габи с трудом поймала и прижала его к груди так бережно, словно это была самая большая в мире драгоценность. — Вау, целая булка, — восхитилась она. — Думаю, я спрячу ее до завтра, а потом мы с девочками.. — Ешьте сами, не делитесь ни с кем, — жестко оборвал ее Рон, и брови девушки растерянно сошлись на переносице. — Но как же.. — Габи, — начал он и замолчал, подбирая слова: — Мы должны думать только о себе, иначе не выживем здесь. Понимаешь? Она понимала, но принимать не хотела. Рон видел это по тому, как упрямо сверкнули ее глаза, но в следующий момент она стушевалась, испугалась своей смелости и опустила их себе под ноги. Сестра Флер всегда казалась ему совсем еще ребенком, немного капризным, но добрым и светлым. Рядом с ней он ощущал себя грязным орком — таким же тупоголовым и неотесанным. Он навсегда запомнил, как она расплакалась, увидев, как он с Фредом и Джорджем пинком под зад отправляли гномов за пределы двора в «Норе». Уизли тогда смеялся над ней до колик в животе, но теперь удивлялся, как в таком крошечном теле могло скрываться столько веры и внутренней силы. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно поинтересовалась Габи, с присущим ей изяществом обойдя опасную тему. — Я в порядке, — последовал бесцветный ответ. Совсем нет, но это не важно. Больше всего Уизли ненавидел, когда его жалели, потому что жалости он не заслуживал. Он достоин только плевков в лицо и тычков за то, что настолько бесполезен. Но Габриэль посмотрела на него до того проницательно, словно все и так знала. Рон неловко переступил с ноги на ногу и вдруг сказал: — Расскажи мне что-нибудь. — И сразу же спохватился: — Если тебе не очень холодно. Если холодно — лучше возвращайся. Она качнула головой, словно хотела перекинуть волосы за спину привычным жестом. В глазах мелькнула растерянность, когда Габи не ощутила привычную тяжесть, но тут же пропала. — Нет, я лучше побуду с тобой. Там.. еще холоднее, — сказала девушка, имея в виду вовсе не температуру в башне. Габи принялась рассказывать о Париже. Подробно и красочно описала свой дом и собаку Солли, которая любила спать непременно на ее школьной форме и больше нигде. Она поделилась, с каким нетерпением ждала поездки в Хогвартс на Турнир трех волшебников и как испугалась, когда выбрали ее сестру, но все равно испытывала гордость. Говорила девушка с приятным акцентом, более мягким, нежели у сестры, и ее мелодичный голос дарил странное спокойствие. Он лился, будто горный ручей, уносящий с собой все тревоги и горести. Пускай на время, пускай до того, как солнце взойдет, но это было так необходимо Рону. На самом деле им обоим. — Знаешь, — сказала Габи и тут же закусила губу, раздумывая, стоит ли продолжать. Преодолев смущение, она вздохнула: — Не подумай, что я какая-то дурочка, но.. Ох, я чувствую себя глупо. — Продолжай, — приподнял уголки губ Рон. Даже это далось с трудом. Он словно разучился улыбаться: казалось, от чрезмерного усилия кожа на сухих губах могла треснуть. — Говори все, что хочется. Я никому не расскажу. Мерлин, как по-детски. Ну и пусть. Он не мог с ней иначе. — Дома мы всегда целуемся при встрече. Во Франции так принято. Да и я сама тактильный человек, люблю касаться кого-то во время разговора, — призналась она и будто в подтверждение своих слов обняла себя руками. Вряд ли осознанно. — Но здесь.. никто не обнимается. Понимаю, это странно звучит и кажется тебе неважным, но.. — Нет, я тебя понимаю. — Пусть Рон и не самый эмоциональный человек в мире, он прекрасно знал, что она пыталась ему донести. Они хоть и находились в постоянном контакте с другими заключенными, но словно были каждый поодиночке. — Думаю, это что-то вроде механизма защиты. Ну, знаешь, как звери сворачиваются в клубок, чтобы защитить внутренние органы, — стушевавшись, предположил парень. Он не привык говорить на такие темы и чувствовал бы себя неловко с любым другим человеком, но точно не с ней. Габи слушала его очень серьезно, настолько, что последняя бабочка в животе Рона зашлась в хриплом кашле и еще раз вяло взмахнула крылом. — Да, я тоже думала об этом. На самом деле, хоть я и хотела бы этого, мне кажется, если подобное произойдет, я просто рассыплюсь, — призналась она. — Как плотина, которую прорвало и она уже никогда не станет целой, понимаешь? Рон понимал. Все здесь настолько оградили от других свои чувства и мысли, что казались пустыми, но это совсем не так. У каждого внутри разворачивалась собственная бездна, наполненная мыслями, страхами и сожалениями, и заключенные закрывались на все замки в попытке прикрыть свои уродливые, сморщенные, исковерканные сердца. Габи же не привыкла защищаться от мира, она ему доверяла, поэтому ей приходилось, с одной стороны, тяжелее остальных, а с другой.. Нет, не легче. Легко не было никому. Но возможно, если бы только им удалось выбраться, именно она смогла бы излечиться от лагеря. Рон был бы счастлив. Он хотел бы сделать для этого все возможное, но возможностей было так мало. — Спасибо, — хрипло, но совершенно искренне сказал он, снова обретая смысл. — За то, что поговорила со мной. Он чувствовал, что она нуждается в его поддержке прямо сейчас, но никогда не был силен в том, что касалось выражения эмоций. Он поднял руку, не достигая ею защитного щита, и Габи непонимающе воззрилась на него. Рон тут же смутился своего порыва и собирался отпрянуть, но Габриэль подалась вперед, едва не уронив одеяло и все так же прижимая к себе хлеб другой рукой, и коснулась его. Пускай не физически, но он ощутил ее прикосновение сердцем.