Источник света

Арифметика для Гермионы выходила грустной: одна ее жизнь против сотен других. Слишком очевидное неравенство, чтобы ставить символ «приблизительно равно». Верное решение было очевидно, еще когда зубы ничегои сомкнулись именно на ее плече, однако Гермиона, являясь той, кто готов жертвовать всем во имя правды, в этом случае игнорировала строгие математические правила. Рука не поднималась вычеркнуть себя, как лишний множитель, который нужно убрать, чтобы вместе с ней сократился Малфой. Но она намеренно заставила себя пройти через точку невозврата, сделав решение судьбоносного примера гладким и красивым. Вот только на этот раз удовлетворение от корректного ответа не окупило все мучения. Их, мучений, меньше не стало. Хоть из-за своих внутренних противоречий Гермиона и перестала появляться в убежище, все ее помыслы по-прежнему были устремлены к Ордену. Она не подписывала обязательств, не давала клятв и даже на словах не обещала верности — это было ее глубинным желанием, потребностью и необходимостью. Для нее не было ничего естественнее, чем заменять все чувства, переносить которые мучительно и трудно, на ответственность. Отказаться от Ордена значило отказаться от того, что Гермиона считала своей сущностью. Больше всего на свете она желала, чтобы ее близкие были в безопасности, и так сложились обстоятельства, что их благополучие напрямую зависело от ее действий. Если подумать, история повторялась. Мир, частью которого стала Гермиона, решив быть волшебницей, мог навредить родителям, и ей пришлось покинуть их. Теперь по этой же причине она собиралась оставить друзей. Может, ее просто прокляли от рождения и она обречена приносить другим разрушения? Тогда они с Малфоем похожи больше, чем она думала. Странно, но во второй раз было страшнее. Стирая память маме и папе, Гермиона подозревала, но точно не знала, насколько больно окажется жить без них. И тогда она хотя бы понимала, ради чего выбирала страдания. Теперь же, глядя вперед, девушка видела только туман неопределенности. В таких условиях чувство долга служило ей страховкой, помогая сохранить устойчивость при переходе по канату над бездной. Путь, который она уже проделала, был настолько трудным и долгим, что возвращение назад не представлялось возможным и, наверное, не принесло бы желаемого удовлетворения. Ступив на него впервые, Гермиона была совсем другой — наивной и полной веры в справедливость. Теперь же она понимала, что, даже если бы решилась на обратный переход, не обнаружила бы того, что так стремилась найти: покоя и ясности. Для нее их больше не существовало. Пытаться вернуть прошлое — все равно что пытаться удержать в ладонях нечто неуловимое, как вода или порыв ветра. Подобное вызывает лишь гнев и расстройство, пока не осознаешь, что оно не имеет смысла. Моральные терзания покинули Гермиону вместе с выплаканными в плечо Малфоя слезами. Она не ощутила облегчения, но ей определенно стало проще существовать с собой. Возможно, это и есть принятие? Гермиона перестала искать альтернативы и мучиться их недоступностью — у нее остались цель, долг и обязанности. Они отвлекали разум, занимали руки и не позволяли неясным темным силуэтам, маячившим вдали, ослабить волю. Ее живой и беспокойный мозг оцепенел, сосредоточившись на необходимых действиях. Ставки возросли до небес, и к настоящему времени орденовцы нетерпеливо переминались у стартовой линии, как марафонцы, готовящиеся к финальному забегу, с сердцами, пылающими нетерпением и гневом. Разведчики доносили информацию, что в новом лагере все больше людей безвозвратно исчезало: Волдеморт перестал прикрывать истребление людей их перевоспитанием. Нотт-мэнор располагался в десяти милях от Малфой-мэнора. Бесчисленное количество раз Гермиона мысленно переносилась в мрачный зал, в котором Волдеморт совершил очередной непростительный грех и клеймил детей своих сподвижников черной меткой. Возможно, к этому времени помещение уже переоборудовали в казарму. Существовало множество способов избавиться от тел — от огня до специальных составов, растворяющих плоть и кости, — но Малфой категорически отказался рассказывать, что именно использовали Пожиратели, чтобы уничтожить ее товарищей. — Ты и без того ужасно спишь, — отрезал он, и Гермиона даже не стала спорить. Она только надеялась, что они погибали быстро и без мучений. Грюм сменил тактику и распространил слух, будто Малфой все-таки забрал Гермиону силой. Такое положение дел устраивало всех: и Сопротивление, и волдемортовскую пропаганду, которая руками газетчиков не переставала строчить статьи о мужестве генерала, воздающего по заслугам их общим врагам. В то же время для Ордена Гермиона превращалась в жертву обстоятельств, которой можно было сочувствовать, находясь на почтительном расстоянии, а Малфоя — в безжалостное чудовище, главными достижениями которого были смерти, жестокость и страдания других людей. Казалось, это было идеальным моментом, чтобы уйти окончательно, сохранив после себя светлые воспоминания.. Однако оставалось незаконченное дело. — Милая, скоро прибудет партия людей из Форт-Уильяма. Зелья хватит на всех? — спросила Молли. Она помогала Гермионе на кухне Гриммо, выдавая флаконы в соответствии со списками, и успевала подбодрить, бросить шутку или потрепать по плечу каждого, кто в этом нуждался. Еще в марте Кингсли позволил Тео покидать Киллини под присмотром кого-нибудь из Ордена, так как этого требовали интересы Сопротивления. Чаще всего его сопровождал Гарри, но иногда эту роль брал на себя Невилл как наименее конфликтный человек в мире. Другие обитатели убежища, даже те, которых Нотт ставил на ноги, оставались по отношению к нему настороженно-нейтральными. Узнав об этом, Гермиона уговорила Малфоя позволить ей помогать Тео, и он дал согласие при условии, что каждый вечер она будет возвращаться в мэнор. В сущности, на свете больше не существовало места, куда Гермиона могла бы вернуться, будто к себе домой. Малфой — ее последнее пристанище. Все, как он сказал когда-то в порыве гнева, в точности сбылось: иного укрытия, чтобы не чувствовать себя открытой всем ветрам, у Гермионы не было и никогда не будет. Однажды вместе с Тео и Гарри в квартире-лаборатории появилась Дафна Гринграсс. Она так и не смогла вписаться в жизнь Ордена и стала стремительно чахнуть, поэтому Нотт настоял, что им нужна помощница, и, что удивительно, даже не соврал — вдвоем они с Гермионой с таким объемом работы не справлялись. Не могло быть и речи о том, чтобы привлечь Паркинсон, хотя ей вылазки за пределы особняка тоже не помешали бы. Гермиона была довольно терпеливой, но после того, что Пэнси устроила, чувствовала, что недалека от того, чтобы при первой же возможности сорваться и вцепиться ей в волосы или расцарапать надменную физиономию. Она больше не могла оставаться понимающей и пропускать безобразные выходки Паркинсон, делая скидку на ее незавидное положение, и Гарри, видя это, дипломатично разводил их по разным полюсам. Очень разумно с его стороны. Насколько Гермиона была в курсе (вообще-то, против своей воли, потому что ей и в голову бы не пришло расспрашивать), Пэнси была наиболее снисходительна к Габи и Флер — скорее всего, потому что не была близко знакома с ними раньше — и с уважением общалась с Андромедой. Возможно, это было каким-то остаточным влиянием ее хорошего отношения к Нарциссе. Неожиданно для всех она прониклась симпатией к маленькому Тедди и стала обучать мальчика французскому, чтобы занять его и себя. Позиция Тонкс по этому поводу была настороженной, однако ее мать, Ремус и Гарри совместными усилиями убедили Нимфадору, что Паркинсон безобидна. По крайней мере, для ребенка. В этот период Гермиона с Тео провели много времени, экспериментируя с составом зелья. Она жила мыслями о нем, дышала его парами, постоянно чувствуя сладковатый медовый привкус в носоглотке, и каждую свободную минуту ломала голову, как улучшить его свойства. К концу апреля формула была доведена до совершенства — или была близка к нему. Этому немало способствовало то, что они могли привлекать к своим исследованиям Малфоя и проводили опыты с настоящими ничегоями. Впервые это случилось на территории мэнора — возле домика, куда Гермиона перебросила их с Тео на закате. В это время, когда тени зловеще скапливаются между стволами деревьев, дразня фантазию, прямо из них почти бесшумно возникла ничегоя. Одному Мерлину известно, чего стоила Малфою ее безучастность ко всему вокруг. Несмотря на легкое раздражение из-за присутствия Нотта, он полностью контролировал и ничегою, и себя. И все-таки находиться рядом с ней было жутко. От существа исходила сдерживаемая мощь, как от напичканного темной магией артефакта, и Гермиона почувствовала себя увереннее, только когда потянула энергию из самого мощного источника — заходящего за горизонт солнца — и сконцентрировала ее на ладонях. Презрение Драко по отношению к друзьям детства, которые нашли в себе наглость предать его, было настолько желчным, что отравляло все вокруг своими ядовитыми испарениями. Он не опускался до перепалок, но общался с Тео исключительно сквозь зубы и глядя с брезгливым презрением, как на клопа, обнаруженного в чистой постели. Однако Нотт был таким апатичным, что все эти взгляды и в обычное время не имели для него никакого значения, а теперь он и вовсе был слишком увлечен тем, что взирал на зависшую перед ним ничегою со смесью восхищения, ужаса и предвкушения. Он выступил добровольцем и поглотил огромные количества темной магии, насланной на него Малфоем, одновременно пытаясь поразить теневого солдата с помощью обычной магии. Гермиона была на подхвате. Только спустя полчаса тесного контакта стали появляться признаки сильного отравления. Это был своего рода успех. К сожалению, какие бы заклинания Тео ни применял, они просто исчезали в черном тумане, окружающем ничегою. Единственное, что они выяснили опытным путем: существо можно было задержать физически — например, обрушить перед ним стену, отбросить мощной струей воды с помощью Аква Эрукто, замедлить заклинанием Аресто Моментум.. Но обычная боевая магия не наносила ему повреждений. Тем не менее это тоже являлось важным открытием, поскольку чудовище ни в коем случае нельзя подпускать к себе, иначе судьбы Монтегю не избежать. Гермиону пробивал ледяной пот, стоило вспомнить его ужасную смерть. В глобальном смысле все, что можно было предпринять против ничегой, было направлено на их сдерживание, прежде чем до них доберется Гермиона. Или пока их не отзовет Малфой. По этой причине после окончания первых испытаний в воздухе повисла нервозность, и от того, что все пытались ее не замечать, она только плотнее забивала легкие, мешая дышать полной грудью. Они также попробовали применить запретные заклинания, но Авада просто отскакивала, а Круциатус и Империус влияли совсем незначительно, лишь на время замедляя ничегою. — Полагаю, все зависит от сопротивляемости ментальной магии, а я в этом хорош, — пояснил Малфой, когда Гермиона и Тео принялись вслух рассуждать об увиденном. Он постучал пальцем по виску, чуть вскинув брови: — Боль от Круциатуса находится в голове. Империус подчиняет волю, что тоже является духовным концептом. На меня это не действует, поэтому на них тоже. — Если они так похожи на тебя, может, стоит попробовать не замечать их? От такого вопиющего неуважения к своей персоне все эти твари сразу передохнут, — попытался пошутить Тео, но, поймав ненавидящий взгляд Драко, поднял руки в примирительном жесте: — Просто гипотеза. — Мне кажется, у нее нет разума. — Гермиона сложила руки под грудью и смотрела прямо перед собой. В расфокусированном поле зрения ничегоя, окруженная клочьями тьмы, выглядела так, словно постепенно испаряется в пространство. — Она существует только с одной целью: разрушать. Для этого достаточно рефлексов. — Девушка замолчала, кусая обветренные губы, и покачала головой, пробормотав: — Если у нее вообще есть нервная система.. — Может, оно мертвое? — предположил Нотт, вертя между пальцами гладкое древко новой палочки Гермионы, которую та ему одолжила. Держать ее в руках было очень приятно — Гермиона и сама это знала. — Это было бы логично. Авада не действует. — Как можно создать что-то мертвое, гений? — с нескрываемым удовольствием перебил его Малфой, словно они участвовали в каком-то соревновании, где промах соперника означал его собственную победу. Однако уже через мгновение невольное мальчишество уступило место суровой решимости: — Живое или мертвое, оно должно иметь слабое место. Просто нужно его отыскать. Сказать легко, а вот сделать.. В тот день Гермиона впервые опробовала разрез на ничегое. Это не было боем, поэтому у нее без проблем получилось сосредоточиться и оформить свет в острый клинок. Разделившись надвое, существо на мгновение застыло, перестав мерцать, а потом рассыпалось пеплом, который рассеялся, не успев достигнуть земли. Гермиона выдохнула, бросила взгляд на Малфоя и заметила, что он слегка поморщился — всего на мгновение, но она успела это зафиксировать и невольно задалась вопросом, что он испытывал, когда они умирали? Было ли ему больно? Насколько сильно? В ее ли власти делать это безболезненно?.. Она не знала, что именно отразилось в ее глазах в тот момент, и не хотела знать, но Малфою оно явно не понравилось. Несмотря на то что по сравнению с ним Гермиона жила с открытой душой, она никогда не демонстрировала всего, что находится внутри, оставляла что-то для себя, а в тот момент убедилась, что не стоило и начинать. Драко неспособен вынести что-то настолько обычное и человеческое, как ее сомнения, и воспринимал ее беспокойство враждебно, потому что в глубине души опасался, что ее волнения могут поколебать и его. Он не выбирал боль, надрыв и жестокость — это они его выбрали, исказили все реакции и превратили в бесчувственное чудовище. Почти бесчувственное. Когда-то крошечное «почти» придавливало Гермиону к земле своим весом, подрывало ее восприятие реальности и сеяло сомнения, доводившие ее до отчаяния, а теперь стало единственным, благодаря чему она еще держалась. Драко же так исступленно демонстрировал уродливые стороны, словно желал отобрать у нее последнее и посмотреть, как она будет погибать. Но Гермиона знала, чего он хотел на самом деле. Не отпугнуть ее, а убедиться, что ее ничто не оттолкнет. Она изучила каждую трещину на броне, которой он окружил себя, желая скрыть то, что он считал слабостью, осторожно водила по ним пальцем, изучая его историю, и нашла ее темной, непростительной, кровавой и жестокой, но трагичной. Драко так презирал себя за то, что заколебался перед тем, как убить оленя, в то время как Гермиона за этот короткий миг прощала все его самые ужасные поступки. Потому что если бы его не существовало, у нее бы не было оправданий тому, что она к нему испытывала. Если Волдеморт подавит его и начнет неконтролируемо создавать ничегой, чтобы защитить последнюю часть своей прогнившей души, между Орденом и неминуемой гибелью окажется только Гермиона. Казалось бы, в этой ситуации она вообще не должна задумываться о Малфое, который станет главной угрозой, но она слишком привыкла быть той, чье прикосновение избавляет от мучений, и не хотела становиться человеком, намеренно приносящим страдания. Даже для него. Особенно для него. Однако, находясь рядом с Малфоем так долго, Гермиона невольно переняла его беспощадность и знала, что пожертвует и собой, и им, если потребуется. Именно поэтому ей было так важно обеспечить зельями как можно больше людей — это поможет, когда что-то пойдет не так. «Если что-то пойдет не так», — въедливо исправилась Гермиона, за что тут же на себя разозлилась. — Да, я даже думаю, что должно остаться, — слегка нервным тоном успокоила она миссис Уизли, сверившись с деревянным планшетом, и перевела глаза на вошедшего в комнату Сириуса. Он задержался в проходе, окинул помещение настороженным взглядом, вряд ли отдавая себе в этом отчет, и только потом вошел. Лагерь не наложил новый отпечаток на внешность Сириуса, поскольку это уже сделал Азкабан, но он все еще не набрал достаточно веса, чтобы его последствия исчезли окончательно. Молли ругала его и напоминала о еде, однако мужчина только отшучивался, что псам вроде него вредно наедать брюхо, иначе тяжело будет убегать. И верно: несмотря на костлявый вид, его руки и ноги были все такими же крепкими, а суровое лицо со стиснутыми челюстями напоминало звериную морду. — Выпейте это, если ничегоя появится в поле зрения, — привычно инструктировала Гермиона, пока Молли вручала Сириусу причитающийся ему флакончик. Он был одним из немногих людей, в общении с которыми девушка не чувствовала ни малейшего напряжения — слишком много тот повидал на жизненном пути, чтобы поменять свое отношение к ней. Даже миссис Уизли в первые минуты не знала, как вести себя, и скрывала это за нарочитой радушностью, но Сириус, когда они столкнулись в прихожей, как ни в чем не бывало поздоровался с Гермионой и принялся расспрашивать о новостях, пока его не увел Гарри. Мужчина взглянул на золотистую жидкость, потом сжал склянку в большой мозолистой ладони и спрятал в кармане брюк. — Я могу просто не успеть среагировать, если эта тварь окажется слишком близко, — проворчал он. — Тогда просто слушайте инстинкты, они у вас развиты, — пожала плечами Гермиона, взглянув на него поверх планшета, в котором делала запись о том, что зелье выдано. — Уверена, вы не пропустите нужный момент. Зелье вступает в действие сразу, однако со временем его эффективность идет на убыль. Можно принять заранее, но не слишком. Иначе у Гермионы не будет времени, чтобы добраться до твари раньше, чем она доберется до него. Сириус ни разу не видел ничегой вживую, но она предоставляла Ордену свои воспоминания, щедро окрашенные страхом и ужасом, и к этому моменту каждый без исключения видел их в Омуте памяти и имел некоторое представление — насколько это вообще возможно, если не встречаться с ними лицом к лицу. — Слышал, эта штука не поддается боевой магии, но ее можно поразить механически, — задумчиво сказал он и почесал заросший подбородок. — Что будет, если попробовать разорвать ее на клочки? Очень, очень мелкие. Ведь не соберется обратно? — Ни в коем случае. Вы получите слишком большую порцию яда, и никакое зелье не спасет от гибели. Нельзя позволять ей приблизиться, — поспешила предупредить Гермиона. — Кроме того, вы же знаете, в планах нет.. — запнулась она, но все-таки закончила: — Их не будет на поле боя. Договорив, она смешалась под ироничным взглядом Блэка, который был пропитан разочарованием ее.. наивностью? Попыткой обмануть не столько его, сколько себя? «Это было довольно жалко», — невольно согласилась Гермиона; отвернувшись, она принялась бесцельно перебирать зелья, чтобы избежать продолжения темы. При самом благоприятном течении событий Малфой не должен был принимать участие в битве, но всем было очевидно, что Волдеморт призовет его, как только почувствует для себя смертельную опасность. Драко был тем оружием, на котором строилась вся линия его защиты, и несмотря на то, как сильно Малфой продвинулся в контроле над собой, незримая цепь все еще оплетала его волю. Никто не знал, во что конкретно это выльется, однако все держали в уме тот факт, что сражаться придется не только с Пожирателями, но и с ничегоями. В какой-то момент теневые солдаты были предметом жарких споров и дискуссий: Гермиона и Гарри считали, что все должны знать, с чем столкнутся, если все пойдет по худшему сценарию, но Грюм и вся верхушка Ордена придерживались иного мнения. Мнительная натура Грозного Глаза не исключала вероятности провала первой части плана, без которой вторая — а именно прямое столкновение — теряла всякий смысл, а значит, не стоило пугать людей раньше времени. Однако Макгонагалл и Люпин общими усилиями надавили на него и Кингсли, и в программу подготовки, которая активно разворачивалась в штаб-квартирах Сопротивления в последние месяцы, внесли новый пункт: методы противостояния ничегоям Малфоя. Его демонизировали намеренно. Не то чтобы это требовало дополнительных усилий со стороны пропаганды — Малфой справлялся сам. И стоило признать, в этом был смысл. Для того чтобы сразиться с ничегоями, требовалось много храбрости, и, вероятно желая наполнить ими своих подопечных, Грюм не жалел жутких картинок и рассказов, пробуждал ярость и жестокость, которая станет оружием на поле боя. Мало кто знал, что Драко также помогал им с крестражами. Эта информация не была общедоступной. Осколки души Реддла оставались теневым полем боя, на котором находилось не так уж много людей. К облегчению Гермионы, Сириус проигнорировал вторую часть ее речи и хвастливо обратился к Молли: — Дворняги крепче, чем кажутся. — Миссис Уизли закатила глаза, и в этот момент в кухню вошел Наземникус с бледным от страха лицом и головой, трусливо втянутой в плечи. Сириус тут же переключился на него и заговорил нарочито громко: — Подбросим этой твари нюхлера для отвлечения, а я тем временем вцеплюсь ей в шею. Будешь моим напарником на поле боя, а, Наземникус? — Я не планирую приближаться к этим исчадиям ада. — В отличие от искрящего от предвкушения Блэка, он был слишком трусливой натурой, чтобы испытывать воодушевление перед предстоящей битвой. — Тогда зачем ты идешь туда? — задался логичным вопросом Сириус, наблюдая за тем, как он принимает от Гермионы порцию зелья. — Боец из тебя никудышный — только на роль приманки и годишься. Только под ногами путаться будешь. Стоит ли позориться? — Очевидно, планирует чем-нибудь разжиться, — проворчала Молли, которая была слишком зла на Наземникуса, чтобы не уколоть его по любому поводу, но в то же время первой защищала его, когда кто-нибудь перебарщивал, потому что была слишком жалостлива. — Или попробует затеряться в списках погибших, чтобы избежать наказания, которое, несомненно, последует, когда министерство и Визенгамот будут освобождены от волдемортовских прихвостней. Судя по лицу Флетчера, она разгадала его низкий замысел — с каждым произнесенным словом он все сильнее бледнел, а потом, как загнанная в угол помойки крыса, принялся огрызаться: — Разве я не искупил вину, став вашим Троянским конем в лагере? — Но до этого ты торговал с Пожирателями! — воскликнула Молли, и от ее высокого возмущенного голоса задребезжала вся посуда и даже стекла в шкафчиках. — И шепнул кому-то в Уэйбридже про готовящееся нападение. Если бы не ты.. Преступления Наземникуса Флетчера против Сопротивления нельзя было назвать чем-то непростительным, но их мелочность почему-то всех только сильнее возмущала, что было парадоксально. Наверное, когда люди творят большое зло, в этом ощущается сила, в то время как чепуховые предательства выглядят жалко. — Я торгую со всеми, — с долей неуместного, а оттого комичного высокомерия объяснил он, силясь сохранить важный вид. — В этом суть торговли: она не имеет политических взглядов. — А трепать языком при этом обязательное условие? — заинтересовался Сириус, настолько увлекшись, что оперся боком о кухонный шкафчик. Молли тут же замахала на него руками — боялась, что мужчина ненароком заденет драгоценные зелья, — и он тут же послушно выпрямился. — Ничего действительно важного я не рассказывал, — пробурчал Наземникус и тут же запнулся, осознав, что разумнее было бы не признавать обвинение. Молли презрительно фыркнула, обменявшись ироничным взглядом с Сириусом. Маленькие крысиные глазки Флетчера забегали, но потом он будто сдулся и махнул рукой: — Я просто пытался расположить их к себе и использовал для этого любые методы. Вам не понять! Не собираюсь отпираться, возможно, часть моих поступков и были низкими по вашим меркам, но то, как меня до сих пор преследуют, просто сумасшествие! Мне стоит обратиться в Визенгамот самому и пожаловаться на унижение достоинства.. Гермиона вполуха прислушивалась к их разговору. Боковым зрением она заметила, как в комнату вошел Рон, и поспешно развернулась к выходу. Они оба замерли, уставившись друг на друга широко распахнутыми глазами. Девушка подавила инстинктивное желание ссутулиться, будто желая что-то спрятать. В тенях в уголках опущенных губ Рона она заметила что-то похожее на досаду. Возможно, ей просто почудилось из-за навязчивой мысли, будто то, что было между ней и Малфоем, написано у нее на лице и он мог это прочесть. Гермиона ни в коем случае не забыла о самоуважении, но стоило бы Рону сделать крошечный шаг навстречу — и она простила бы все жестокие слова и отстраненность. Хватило бы даже намерения, вспыхнувшего во взгляде. Она готова была ухватиться за что угодно, потому что.. Возможно, это последний раз, когда они видятся. Однако Рон упорно молчал, и с каждой новой секундой это становилось все более мучительно. Гермиона взяла подмышку планшет и непослушными руками подхватила флакон со столешницы, чувствуя на себе типично материнский взгляд миссис Уизли — взволнованный и верящий в лучшее. Правильно истолковав обстановку, она выпроводила мужчин и вскоре сама оказалась за порогом, надеясь, что дети наконец разберутся между собой. Они остались наедине. Орден шумно готовился к финальному сражению: за стеной раздавались перевозбужденные голоса, отдаленный топот ног и подбадривающие восклицания. У них было всего несколько минут, и поэтому, набрав в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком с обрыва в ледяную воду, Гермиона на выдохе протянула руку. Рон не спешил принять зелье, и на мгновение она всерьез испугалась: неужели его неприязнь и презрение к ней настолько велики? Она не была уверена, что сможет вынести подобное. Ее ладонь подрагивала, но Рон этого не замечал: он внимательно всматривался в ее черты. В свою очередь, и она не отводила взгляд, тот же вопрос адресуя ему. Впервые за долгое время они открыто смотрели друг на друга и будто знакомились заново. Было ли в этом черством и взрывоопасном юноше что-то от Рона Уизли, который когда-то спас ее от тролля, пожертвовал собой на шахматной доске, чтобы они с Гарри могли двигаться дальше; защитил ценой собственного здоровья, направив на Малфоя неисправную палочку, когда тот оскорблял ее; прикрывал собой в Уэйбридже, до последнего пытаясь вырвать из лап ничегои? Если нет, то куда он делся? Почему бросил ее? И почему тот, кто остался вместо ее Рона, занял его место, так жесток к ней? Наконец в виде кирпичного румянца на его лице проступило смятение, словно благодаря укору, отразившемуся на лице Гермионы, он впервые задумался над своим поведением и.. устыдился. Он сглотнул — она словно в замедленной съемке видела, как подпрыгнул его кадык, — и медленно, словно боялся спугнуть момент, преодолел оставшееся между ними расстояние. Челюсти будто окаменели, Гермиона не могла заставить себя заговорить. У Рона тоже был такой взгляд, словно он готов вывернуться ради нее наизнанку, если это потребуется, но не скажет ни слова. «Ладно, — подумала она, сдаваясь. — Ладно». Ровно через тысячу лет и несколько мгновений она разомкнула пересохшие от волнения губы и как-то растерянно выдохнула: — Просто выживи, Рон. — Он вздрогнул, будто от пощечины, потому что не ожидал, что она все-таки переступит через обиду, и приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но Гермиона, испугавшись, что он снова ранит ее словом и никакой надежды не останется, поспешно продолжила: — Ничего другого мне от тебя не нужно. Просто выживи.. там. И всегда будь здоров и счастлив, даже если мы больше никогда не увидимся. Для меня нет ничего важнее, чем знать, что вы с Гарри в порядке. А еще.. — Она прикрыла глаза и попросила: — Пожалуйста, не ненавидь меня. На последних словах Рон с шумом втянул в себя воздух, словно она ударила его под дых. Поскольку Гермиона все так же протягивала зелье, он неловко перехватил флакон, мимолетно коснувшись ее пальцев. Казалось, он не может собраться с мыслями. Несмотря на отсутствие гибкости и упрямство, Рон всегда был очень чувствительным и ранимым человеком и страдал от своей несговорчивости не меньше, чем те, кого невольно обижал, пытаясь защитить себя и то, что ему дорого. Он не хотел ничего плохого — только железной определенности; устойчивого мира, где каждый находится на своем законном месте. Некоторые способны с легкостью подстраиваться под обстоятельства, но Рон очень ценил свой безопасный уголок и оберегал его изо всех сил, потому что когда-то отвоевывал его с боем. По этой причине в его голове существовало четкое разделение на «свое», которое следовало охранять до последней капли крови, и «чужое» — опасное, враждебное. Тому факту, что Гермиона может соприкасаться с чужим и оставаться в порядке, просто не находилось места в его разуме. Дело не столько в том, что она каким-то образом пачкалась, имея дело с Малфоем, а в том, что он нес для нее угрозу. Гермиона первая отняла руку, делая шаг назад и опуская глаза. Она ничуть не жалела, что все-таки высказалась, однако отсутствие реакции и задевало, и немного пугало, как вдруг.. — Прости. Гермиона вскинула голову. Она позволила извинению проникнуть прямо в сердце, застыла на мгновение, и первой подалась вперед. Произошла небольшая заминка из-за планшета, который она прижимала локтем к боку, и это как будто помогло им избавиться от напряжения. Гермиона то ли всхлипнула, то ли хмыкнула, встретившись взглядом с Роном, небрежно уронила дощечку на пол и наконец почувствовала теплые и крепкие объятия, знакомые с детства. Неожиданное счастье настолько поглотило собой внимание, что Гермиона не столько услышала то, что Рон пробормотал ей в волосы, сколько ощутила движение губ на макушке: — Ты тоже. Девушка попыталась вскинуть голову, но такая степень близости, как зрительный контакт глаза в глаза, являлась для него чем-то запредельным: большая и теплая ладонь Уизли впечатала ее щекой в обтянутое свитером плечо. — Что ты сказал? — переспросила Гермиона, послушно уставившись на выцветшие обои. Сердце Рона грохотало прямо в ухо. Гермионе нравилась мысль, что он волнуется не меньше нее. Колючая ткань щекотала кожу, однако это было чем-то настолько родным, привычным и долгожданным, что она наслаждалась каждой секундой. — Ты тоже обязательно выживи, — произнес Рон громче и требовательнее, словно она пыталась спорить. Наверняка было много вещей, которые он хотел бы сказать — и поэтому не мог выдавить из себя ничего. В конце концов все его внутренние метания будто вырвались в единственный возможный вывод: — Я так сожалею, что подвел тебя. — Гермиона замерла, перестав дышать, зажмурилась и прижалась плотнее, боясь, что сейчас он закроется, но Рон только заговорил поспешнее, словно сам боялся своего порыва: — Такого больше никогда не повторится — я даю тебе слово. Веришь? Я больше не стану сидеть сложа руки, пусть из меня хоть высосет душу дементор. Да даже если меня порежут на части! Я просто соберу себя по кусочкам и приду к тебе, где бы ты ни была. Клянусь. Я больше никогда не буду бездействовать, пока ты в опасности.. — Ну что ты такое говоришь? — не выдержав самоуничижительного и полного горечи тона, перебила его Гермиона, но Рон не дал ей сбить себя с мысли: — Пусть я и вел себя как конченый придурок, но это потому, что люблю тебя. Понимаешь? — закончил он выжидательным тоном, к которому примешивалось опасение, что его не воспримут всерьез, словно ребенок, спрашивающий у мамы, действительно ли у него под кроватью нет монстров. — Понимаю, — растерянно проговорила Гермиона и, спохватившись, поскольку в такие моменты, как этот, даже секундное промедление могло смертельно ранить, добавила: — И я тебя люблю. — И после паузы: — Но ты действительно вел себя как придурок, Рон. Она всего лишь хотела немного разрядить обстановку. — Знаю, — в голосе Рона слышалась улыбка, которая будто накрыла их обоих пуховым одеялом, спрятав от всего мира с его опасностями. Потом он все-таки слегка отстранил Гермиону, чтобы заглянуть ей в глаза. Лицо приняло суровое выражение, голос наполнился категоричностью: — Просто хочу, чтобы ты знала: как бы все ни закончилось, я это так не оставлю. Она досадливо поморщилась, понимая, что речь идет о Малфое. — Рон.. — Нет, послушай, — горячо перебил тот. — Сейчас над нами висит глобальная опасность, — запнулся Рон и тут же исправился: — Не подумай, что ты менее важна.. — Я и не думала, — заверила Гермиона и замолчала, не зная, что сказать дальше. Сейчас она никак не могла разозлиться. Да и не хотела. Никакая сила в мире не заставила бы ее произнести вслух, что в действительности Рон был не в силах ни на что повлиять ни тогда, в самом начале, ни тем более сейчас, когда все зашло настолько далеко. Это уничтожило бы его. Тем не менее он должен принять ситуацию, как когда-то приняла она сама; Гермиона верила, что Рон на это способен. — Но с этим ничего нельзя сделать, — с нажимом сказала она. — Думаешь, я не пыталась, прежде чем начать утверждать это с такой уверенностью? — Неужели тебя устраивает, что этот подонок просто взял под контроль твою жизнь? Гермиона посмотрела в сторону. Тема была слишком сложной, чтобы обсуждать ее впопыхах, но она была обязана зародить в разуме Рона зернышко сомнения, чтобы позже оно имело возможность прорасти. Но как можно объяснить необъяснимое? — Он не брал мою жизнь под контроль, — начала Гермиона и чуть не поморщилась, осознавая, как это звучит в его ушах. — Это не зависело от него. — Как это не зависело, черт возьми? Ты по его милости была в плену, Гермиона. Или ты забыла? — напомнил Рон, слегка встряхнув ее; он действительно не понимал. Но кроме того, в голосе прозвучали отголоски страха, заставившие ее повернуться и посмотреть на него. Кажется, он решил, что ее рассудок помутился. Гермиона наткнулась на два океана, в которых бушевали волны испуга, беспокойства, непонимания. Их перемирие было слишком ценным для нее, чтобы портить его спорами, которые не имели ни малейшего смысла. Пусть позже они еще сотню раз переругаются по этому поводу, сейчас необходима передышка. Это даст им сил пережить этот ужасный день. — Давай вернемся к этому разговору потом? — предложила Гермиона, слегка улыбнувшись, словно таким образом хотела смягчить сказанное. Рон поджал губы, но промолчал, признавая, что момент действительно неподходящий. Будто в подтверждение, с той стороны кто-то заколотил в дверь кулаком. Когда она открылась, в проходе возникли несколько шумных мужчин и Молли, пытавшаяся их урезонить. Рон неопределенно хмыкнул, скрывая раздражение, коротко стиснул Гермиону в объятиях и быстро вышел, даже не оглянувшись. Она знала его достаточно хорошо, чтобы понимать: он не хотел, чтобы она видела выражение его лица. Рон с Джинни должны были отправляться в Хогсмид первыми. Возможно, именно поэтому он все-таки извинился. «Не важно», — подумала Гермиона, быстро вытерев навернувшиеся слезы и глядя в опустевший дверной проем. Его одинокий вид отзывался болью в груди. Облегчение и радость сменилось чувством невосполнимой утраты. Но через мгновение на пороге возникла Габи, которая, растолкав галдящих орденовцев, подошла к Гермионе. Судя по осторожному любопытству на лице, все это время она выжидала в коридоре и вместе с миссис Уизли не подпускала никого к кухне в надежде, что между ними с Роном состоится важный разговор, но не решалась спросить прямо. Удивительно, ничто в Габи не напоминало о тяготах лагеря. Можно было предположить, что дело в вейловской крови, позволяющей всегда выглядеть цветущей и свежей, несмотря на обстоятельства, но нет — просто существовали такие люди, которых, несмотря на внешнюю хрупкость, невозможно сломить. Ничто не смогло повлиять на чистый и полный доверия к миру взгляд Габриэль. Смотря в ее открытое лицо, обрамленное светлыми волосами, Гермиона невольно подумала, что она будто создана для того, чтобы находиться рядом с Роном. Вполне понятно, почему они сблизились: он оберегал ее, а она позволяла это делать. Странно, что Габи вообще оказалась на Гриммо. — Как ты? — спросила она, тактично обойдя тему взаимоотношений двух друзей. — Рада видеть тебя. — Я.. не думала, что ты будешь участвовать в этом, — осторожно сказала Гермиона вместо ответа. Габриэль была полностью здорова, однако имела полное право избежать битвы, как, например, Тонкс, которая предпочла не рисковать собой из-за Тедди. Работая в тылу, она напоминала оголенный провод и рявкала на всех, кто попадался ей на пути. Грюм делал упор на выносливых и опытных воинов, считая, что в бою они стоят гораздо больше, чем новички или бывшие заключенные, которые, несмотря на восстановление, приобрели огромное количество хронических заболеваний, мешавших сражаться в полную силу. В Хогвартсе должны были собраться лучшие бойцы Сопротивления и отряды союзников из Хорватии и Франции. — Флер, Билл и Рон были против. Вообще-то все были против, но я не могла остаться в стороне, — призналась Габи, застенчивым жестом заправив за ухо прядь волос, машинально обернулась через плечо, убедилась, что миссис Уизли занята и не смотрит в их сторону, и нервно хмыкнула: — Дважды умереть все равно нельзя. — Неужели тебе совсем не страшно? — спросила Гермиона со сложным выражением сочувствия и восхищения на лице. Она вела себя немного высокомерно, думая, что Габи просто не до конца понимает происходящее, и тем не менее ее восхищала ее храбрость. Правильнее сказать, умиляла. — Страшно, но какая разница? Зато мне не будет о чем жалеть. — Габриэль пожала плечами, а потом приблизилась, побуждая Гермиону сделать то же самое, и сказала с таким видом, словно очень давно хотела с кем-нибудь поделиться своими мыслями: — Знаешь, мне кажется, что я просто не смогу жить дальше, если не пройду через это. Все закончится, а я словно останусь в том времени навсегда. Эту дверь нужно захлопнуть с размахом, понимаешь? — Отодвинувшись, она, несмотря на тревогу в глазах, улыбнулась, словно так было легче признаться в своей слабости, и проговорила: — Больше всего я боюсь снова попасть в плен. Мама рассказывала, что душа бессмертна и способна перерождаться бесчисленное количество раз, поэтому умереть не так страшно, как жить в лагере. Не думаю, что выдержу хотя бы месяц заключения. — Сказав это, она будто устыдилась своих сомнений. — Но это мне в любом случае не грозит, потому что у нас все обязательно получится. Правда? Ее тон был так похож на тон Рона — просительный, полный затаенного страха и надежды. — Обязательно получится, — эхом повторила Гермиона, а потом натянуто улыбнулась. Слава Мерлину, она была занята по горло все то время, пока Рон и Джинни совершали последние приготовления и перемещались в Шотландию, но стоило завершить дела, и тревога за исход операции навалилась с новой силой. Совсем скоро, если все пройдет благополучно, в игру придется вступить ей. Одна мысль об этом заставляла пульс ускоряться. Перебросившись в мэнор, Гермиона не стала задерживаться и сразу вышла из своей спальни: слишком тяжело выдерживать ожидание, вслушиваясь в стук рвущегося из груди сердца. Не было нужды призывать Тинки и спрашивать, где сейчас находится хозяин, или долго и упорно искать его по всему поместью — Гермиона просто ориентировалась на невидимую нить, протянувшуюся между ними, которая становилась все крепче с каждым днем. Малфой обнаружился в маленькой гостиной. Он сидел на кушетке, расположенной между двумя окнами прямо напротив входа. Даже его расслабленная поза выглядела благородно, вызывая у Гермионы ассоциацию, будто она простолюдинка, пришедшая просить милости господина. Драко окинул ее взглядом, в глубине которого клубился туман; он был далеко отсюда. Ничего удивительного: ему наверняка было о чем поразмышлять с учетом того, что вот-вот должно было начаться. «Или уже началось», — со страхом подумала Гермиона, опускаясь рядом. Кушетка была слишком узкой для двоих. Бедром девушка чувствовала тепло тела Малфоя, но этого было недостаточно, поэтому она прислонилась виском к его плечу. Подобные жесты стали чем-то настолько обыденным для них обоих, что он, оставаясь погруженным внутрь себя, машинально поднял руку, предлагая устроиться удобнее. Гермиона вдруг почувствовала, что устала до мозга костей — кровью, плотью и душой. Сердце Драко мерно стучало в грудной клетке, внушая спокойствие. Казалось, он совсем не взволнован. Вслушиваясь в его ритм, она и сама стала дышать ровнее. После того как их тела так близко познакомились, краснеть и смущаться в его присутствии было даже как-то унизительно для Гермионы. Но несмотря на возросшее взаимопонимание, определенные границы между ними никуда не исчезли. Они будто проникли в самую суть друг друга и молчаливо признали наличие тайн, которые следовало оберегать. Казалось, увидев обнаженным не только тело, но и душу, прочувствовав всю глубину ее внутренней трагедии, Малфой сбавил степень накала. С самого начала он стремился к тому, чтобы с ней произошло что-то вроде падения. Катастрофы. Крушения идеалов. Раньше она считала, что он желает ей слома из злобы. Толкает к краю обрыва из-за испорченности. Но теперь знала наверняка, что он просто хотел, чтобы Гермиона достигла своего дна и поняла, каково ему. Когда это произошло, Малфой успокоился. Все сразу стало как-то проще. И в то же время сложнее. Ее положение рядом с ним стало еще более уязвимым, хотя раньше казалось, что это невозможно. Внутри у Гермионы больше не осталось уголка, который не был известен Малфою. Оставаться полностью открытой рядом с ним было опасно для жизни. Он способен воспользоваться чужой уязвимостью просто на уровне рефлексов, потому что сам себя не уставал проверять на прочность. Подобное влияние, оказавшееся не в тех руках, даже любящее сердце способно изуродовать до неузнаваемости, а он ее не любил. Она понятия не имела, что Малфой к ней испытывал, кроме желания, а спросить.. Гермиона скорее перегрызла бы себе вены. Казалось бы, на таком шатком основании не построить ничего надежного, но.. Они пытались. Гермиона оберегала Драко от его демонов, и то же самое делал он, позволяя ей свободно передвигаться по Великобритании и помогать Ордену, хотя вполне мог нарушить обещание и оставить их без своей поддержки и сведений. В непреложный обет не входила верность Сопротивлению. Он мог заниматься крестражами самостоятельно, но регулярно встречался с Гарри и Грюмом и согласовывал с ними свои действия. Кроме того, он не задавал вопросов относительно решений Гермионы, даже если не одобрял их, — по крайней мере, пока они не вступали в конфликт с его видением ее безопасности. Они общались как самые обычные люди, пусть уклончиво и с вечными недомолвками, и постепенно узнавали друг друга. Окончательно границы между ними стирались только одним способом, и это была не беседа. Только опаляя дыханием ее губы, покрывая поцелуями кожу и находясь в ней, Малфой вел действительно откровенный разговор. Когда они делили постель, Гермиона ощущала, как по сосудам растекается что-то обжигающе горячее, как расплавленный металл, согревая окоченевшие кости и заполняя собой внутреннюю пустоту, — это создавало приятную иллюзию, в которую хотелось верить. Но после того, как он, натянув на них одеяло, засыпал, она лежала рядом без сна, потому что металл никуда не исчезал: он оставался внутри и медленно остывал, оставляя ощущение тяжести и превращая ее в доисторическую окаменелость, забытую в одном из дальних ящиков в музее естественных наук. Малфой своей неподатливостью и холодной невозмутимостью напоминал статую. Он мог быть только таким, каким его сформировали обстоятельства, и каким он сам, завершая начатое ими, выковал и закалил. Прикосновения Гермионы могли затронуть его на поверхностном уровне, разгорячить кровь, но не затрагивали его природу. Не имея другого выхода, Гермиона отчаянно цеплялась за то, что Драко был готов ей дать, и не позволяла себе думать о том, чего хочет на самом деле. Страдать о несбыточном будущем так же больно, как об ушедшем прошлом. Теперь у нее было только настоящее. Гермиона часто заморгала, прогоняя тягостные мысли. Взгляд сфокусировался на входе в гостиную. — О чем ты думаешь? — спросила она, чтобы отвлечься, не слишком надеясь на ответ, и ничуть не удивилась, когда Драко просто вернул ей ее же вопрос: — А ты? — О том, что будет после, — просто ответила Гермиона. Стоило хоть на пару минут остаться наедине со своими мыслями, и она начинала изводить себя вопросами, на которые не имела ответа. — А ты когда-нибудь думал об этом? — осторожно спросила она после паузы, поймав себя на тех же детских интонациях, которые слышала от Габи и Рона, и смутилась, но постаралась этого не показать. — Отправимся в далекие края, где не слышали о Волдеморте, — сказал он насмешливо, ладонью неосознанно сжимая ее плечо и как будто не замечая своих действий. Малфой не ответил прямо — значит, пытался если не соврать, то увести ее подальше от правды. Это заставило Гермиону отстраниться, чтобы в очередной раз взглянуть на него и убедиться, что по его лицу ничего не прочесть, если он сам того не желает, но обнаружила, что он и вовсе прикрыл глаза, словно хотел скрыть то, что она могла в них прочесть. Это пробудило в ней смутное беспокойство. — Сомневаюсь, что такое место существует, — медленно проговорила девушка, пристально следя за малейшими изменениями в его мимике. Малфой казался абсолютно расслабленным, как будто они обсуждали нечто незначительное, а не побег из пылающей страны, в которой в списке главных преступников он шел вторым номером. Внутри Гермионы затрепетала надежда. Если он рассуждал об этом, значит, думал о будущем — то есть рассматривал его как нечто вероятное. Но он продолжил в той же снисходительной манере: — В Европе, может, и нет. Но мы можем выбрать любую часть света. Пока у нас есть деньги, а они есть, и мы не противоречим политическим интересам местных, а мы не будем, нас где угодно примут с распростертыми объятиями. Слова не желали произноситься вслух, но что-то внутри толкало задать вопрос: — Ты правда веришь в это? Он тут же открыл глаза и посмотрел прямо на нее. Казалось, Малфой был доволен. Ему всегда было недостаточно просто сказать правду — нужно было загнать ее прямо Гермионе под кожу, как чернила иглой, чтобы видимый след служил вечным напоминанием. — Нет, — просто сказал он, и она, будто ужаленная в позвоночник, вскочила на ноги. Щеки и ладони опалило жаром. Когда Драко попытался перехватить ее руку и вернуть обратно, он тут же отдернул свою, зашипев сквозь зубы. Эта новая привычка обращаться к силе с такой легкостью должна была бы пугать, но Гермиона старалась не думать об этом слишком много. Из-за всплеска эмоций она на мгновение потеряла контроль над собой. — Как ты можешь такое говорить? — выпалила она голосом, в котором отчетливо слышалось обвинение. Гермиона стиснула руки в кулаки. Она не понимала, почему отреагировала так остро. Словно.. словно мысль о том, что даже он ее бросит, приводила в ужас. Но разве не освобождения она хотела с самого начала? Чтобы он оставил ее в покое. Освободил от себя. Его смерть не означала ее смерть. Но скорее всего, если Драко поддастся тьме, она умрет в бою с ним. А Гермиона не хотела умирать. И не хотела, чтобы умер он, ведь все, что они пережили вместе, имело огромную ценность и должно было привести к чему-то хорошему. Может, многие указали бы на нее пальцем за то, что она желала искупления убийце. Но такова она была. Сколько бы Драко ни испытывал ее веру в лучшее, какими бы колкими словами ни ранил ее, как бы ни втаптывал в грязь и как бы ни отравлял своим ядом, Гермиона продолжала питать надежду на лучший исход. Сначала для себя, а потом — как-то незаметно — и для него. Потому что осознавать себя раздельно от Малфоя больше не получалось. Наверное, в тот момент подняла голову ее гордость. Как бы Гермиона ни утверждала обратное и ни уничтожала в себе зачатки поведения жертвы, в глубине души она считала, что страдала незаслуженно. Это не мешало ей принимать удары судьбы с достоинством, и, хотя ей в голову не приходило подставлять другую щеку, она была готова к сложностям, так как после пережитого знала, что способна вынести что угодно. Однако Малфой, который, после всего, через что они прошли, воспринимался как союзник в этом жизненном сражении, сдавался. Она чувствовала себя обманутой. И отвергнутой. — Но ты в любом случае будешь в порядке, — проговорил Драко спокойно и уравновешенно, словно ее панические мысли не были для него секретом, а затем встал на ноги и приблизился, чтобы следующие его слова дошли до нее без каких-либо искажений: — Не вздумай умирать там, Грейнджер. В тебе достаточно сил, чтобы справиться со всем, что тебе может грозить. Ты умная и изобретательная. И ты не одна, за твоей спиной люди, на которых ты можешь положиться в сложный момент. Ты не просто убивала время на это зелье. Оно поможет тебе выстоять. Малфой еще не успел договорить, как она выплюнула ему прямо в лицо: — Мне не придется этого делать, потому что Волдеморт тебе не хозяин! И никакая связь на это не может повлиять. И я. — Гермиона почти задыхалась, она никак не могла подобрать слов, настолько велико было ее возмущение. На языке так и вертелось: «Я с этим не справлюсь», но она вовремя удержала себя. Говорить об этом значило дать потенциальную энергию подобному развитию событий. Не в ее характере было верить в подобные суеверия, но выпалила: — Просто заткнись, я не хочу это слышать. Не хочу! И в подтверждение сказанного Гермиона зажала уши ладонями, однако Малфой без особых усилий отвел ее руки, обхватив запястья. Без особых усилий преодолев ее сопротивление, он завел их за спину и склонился прямо к ее лицу, чтобы ничего из сказанного не ускользнуло от внимания Гермионы: — Я не сказал, что тебе непременно придется это делать, но хочу быть уверен, что в нужный момент ты будешь готова, — сказал Малфой, хотя все его предыдущие речи указывали именно на это. — Я убежден, что ты смогла бы справиться со мной и выжить. Кто угодно другой — нет, но ты.. ты всегда могла найти причины, чтобы продолжать. — А у тебя, значит, таких причин нет? — требовательно начала она, но, заметив, как дернулись уголки губ Драко, собираясь сложиться в ухмылку, словно ее предсказуемая реакция его позабавила, передернула плечами, сбрасывая его руки, и взорвалась: — Ты в своем репертуаре, Малфой! Даже если бы не было никакого усилителя, связывающего тебя с Волдемортом, ты бы предпочел отправиться в ад, лишь бы не жить спокойную жизнь обычного человека. Просто признай наконец, тебе доставляет удовольствие страдать! Это заставляет тебя чувствовать себя особенным. Сама того не осознавая, Гермиона прибегла к его же методу, выбрав болевую точку и надавив на нее, чтобы, пока Малфой корчится в агонии от осознания сказанного ею, вбить ему в голову свою точку зрения. Но куда ей тягаться с самым изворотливым из учителей? Малфой слушал ее эмоциональную тираду с предельным вниманием, глядя в упор немигающими глазами, словно ее слова ничего для него не значили, а потом чуть склонил голову к плечу и спросил: — Ты правда так считаешь или просто пытаешься заговорить мне зубы, потому что до трясущихся коленок боишься оказаться в бою против меня и всех подвести? Гермиона сжала губы в тонкую линию. Да, возможно, так оно и было. И тем не менее.. — Твоя смерть не искупит твои грехи, Драко, — четко выговорила она то, что не произнесла бы ни при каких других обстоятельствах. Нижняя губа Малфоя дрогнула от раздражения — ей удалось задеть его за живое. Но кроме этого ничто не говорило о том, что ее слова нашли в нем отклик. — А что их искупит? — спросил он самым равнодушным тоном из своего арсенала, присовокупив к нему презрительный взгляд — чтобы наверняка вышвырнуть ее за пределы границ, которые очертил вокруг себя. Но Малфой проворачивал подобное бесчисленное количество раз, и у нее выработалась невосприимчивость. — Ничего, — ответила Гермиона, чем удивила его настолько, что он не смог этого скрыть. — Все, что ты можешь, так это не совершать новых. Если бы твоя ненависть к себе была направлена только на тебя самого, это одно, но ты разрушаешь все, к чему прикасаешься. — Значит, я и тебя могу разрушить? — все еще надеялся сбить ее с мысли Малфой. — Только если ты этого захочешь, — сказала она, не разрывая зрительного контакта, чтобы не оставить ему и шанса избежать этого разговора. — Это зависит от тебя. Плечи парня расслабились. Он подловил ее. — В таком случае не понимаю, как ты можешь не желать мне смерти. — Ее желаешь ты, — вспылила Гермиона. — Не я. — А чего желаешь ты? — с нажимом спросил он. Это был очень важный и в то же время опасный момент, который Гермионе так неожиданно вручили в руки, что она понятия не имела, как поступить. Она могла бы подобрать красивые и вдохновляющие слова, которые хотела бы услышать сама и которые он высмеял бы. Тогда они разошлись бы на нейтральной ноте. Но Гермиона понимала: для того чтобы добраться до чьего-то сердца, требуется вскрыть грудину. — Я хочу, чтобы ты получил наказание за все, что со мной сделал. — Хочешь, чтобы я извинился перед тобой? — Даже Драко выглядел слегка озадаченным. — Мне не нужны твои извинения. — Тогда что? — спросил он, начиная выходить из себя. — До знакомства с собой я всегда считала, что есть моральные принципы, через которые я никогда не смогу переступить. И я презирала всех, кто так поступал. Но мне пришлось, ты меня вынудил, и это оказалось так просто, что я поняла, в чем заключается истинная сила. В том, чтобы продолжить стараться, даже оступившись. Это выбор, и он требует огромных усилий, зато дает свободу быть собой. Казалось, у нее получилось сбить Малфоя с толку. На мгновение хищника в его глазах заменил потерянный юноша, и этого хватило, чтобы Гермиона для себя все поняла. В очередной раз. Но он отлично умел держать лицо. — А что, если это мой выбор — разрушать? Себя и других. — Тогда просто продолжай. Но я не стану тебе помогать. — Отведя глаза, она вздохнула и призналась: — Да, мне будет сложно и страшно. Но это то, что выбираю я. Малфой издевательски хмыкнул, однако это выглядело почти вымученно. — Я могу тебя заставить. — Ты этого не хочешь, — возразила она и, даже понимая, насколько это болезненная тема, продолжила: — Иначе убил бы дракона вместо меня. Но ты не хотел лишить меня того, что забрали у тебя. А я не хочу сражаться против тебя. Не только потому, что боюсь проиграть. — Малфой будто окаменел. Казалось, он даже не дышал, словно малейшее движение могло привести к тому, что он распадется по швам. Но Гермиона была здесь, чтобы не позволить этому произойти. Ее душа была распахнута перед ним, словно приглашала нанести удар, однако она все равно протянула руку: — Давай пройдем через это вместе. Я не доверяю тебе. Но я в тебя верю, потому что знаю, на что ты способен, и хочу, чтобы ты наконец-то направил свои усилия в правильное русло. — Сделав паузу, она выдохнула: — Тогда я буду чувствовать себя отомщенной. «И смогу простить себя за тебя», — добавила Гермиона мысленно. Такого рода откровенность приводила в ужас того, кто внушал страх другим. Он уставился на ее руку с нечитаемым выражением лица, и ее пальцы слегка дрогнули. Но ответ Драко не изменил бы ничего для Гермионы. Она не надеялась что-либо донести до него, просто хотела, чтобы он допустил наличие другого варианта для себя, как это сделала она. Может, он и отличался от всего, к чему он привык, но почему хотя бы не попробовать? — Не знаю, что за счастливый финал ты себе нафантазировала, но я не стану его частью, — сказал он хрипловатым голосом. — Знаю, — сказала Гермиона, опуская взгляд и опуская руку, чтобы он не заметил дрожи, но Малфой перехватил ее почти машинально, как будто испугался, что она отдаляется. Она вновь вскинула голову и встретилась с кишащим болью нутром. Так целитель смотрит в воспаленную рану, которую только что вскрыл и продезинфицировал — с сочувствием, сожалением и решительностью идти до конца. — Я никогда не смогу дать тебе того, чего ты хочешь, чем бы оно ни являлось. — Сказав это, он словно разозлился на себя за проявленную искренность: — Просто жить после всего этого? — Малфой покачал головой с коротким смешком. — Ты была права, сказав, что я бы все равно выбрал что угодно, только не это. Потому что я не знаю, каково это — просто жить, а не потому, что не хочу. Я не могу остановиться. Что-то толкает меня вперед, какая-то невидимая сила, над которой я не властен. Не знаю, может, я родился таким, а может, меня изменила тьма, но я чувствую, что если остановлюсь, то.. — Что? — мягко спросила Гермиона, кладя свободную руку поверх его и слегка сжимая ее. Он запнулся и посмотрел на девушку каким-то новым беззащитным взглядом, который вряд ли осознавал. — То столкнусь с тем, что мне придется осмыслить все, что я делал. — Он снова замолчал. Слова не лились из него, а будто шли со скрипом, царапая горло: — Не то чтобы я до этого жил, не осознавая, что делаю, но я реагировал на вызовы, которые вставали передо мной, и считал, что все делаю правильно. И до тебя я думал, что только так и можно жить. Быть лучше всех, брать от жизни все. — С растерянным видом Драко посмотрел на ее пальцы, вцепившиеся в его до побелевших костяшек, и положил ладонь поверх них, бережно отстраняя: — Но тебе никогда не нужно было все. У меня есть многое, но того, что ты хочешь, я дать не могу. Гермиона не ожидала такой откровенности. Его слова, полные уязвимости и честности, значили для нее гораздо больше, чем признания или красивые жесты. — Можешь, — сказала она, убрав руку только для того, чтобы повторить его жест и приложить его ладонь к своей щеке. — Дай себе шанс, Драко. Ничего другого мне от тебя не нужно. Гермиона затаила дыхание в ожидании ответа, однако в этот момент камин полыхнул зеленым, и из него вышел Грюм.