Смейся, смейся громче всех

Стучать в Державе было так же преступно, как задувать свечи в святом храме. Стучать, разумеется, не на соседа, родную мать и прочих ближних своих – это выбивало одобрительные талоны на еду в кармашках и парочку отмоленных грехов сверх очереди. А в прямом смысле. В главной детской книжке – «Богоизбранный любит вас, птахи божьи» – с цветастой обложкой, выдавающейся бесплатно в любую обзаведшуюся ребёнком семью, так и было написано: «А если кто-то стучит в двери, дети дорогие – не думайте открывать, ведь добрые люди в двери не стучат. Не предупреждают о своём визите те, кому скрывать нечего, а вам должно быть нечего скрывать перед нашей великой Державой». Жене Сидорову, колотившему в дверь, было чего скрывать. Да и колотил он по старой привычке – успел отслужить пару лет на флоте, доплыть до границ, где стучать ещё не отучились даже спустя столько лет после Переворота. А может, ничего не боялся. Вася, при всей своей внешней отмороженности, ставил на второе и побаивался Женю сам. Нет, конечно, у них союз в принципе выходил не то что бредом сумасшедшего – кошмаром каким-то. Один бывший священник, бросивший семинарию и оказавшийся на улице без гроша в кармане, второй – матрос, которого с флота разжаловали и который общался с самыми отмороженными анархистами Столицы, за что, собственно, и получал от закона. Ну и за организацию саботажа на рабочем месте. Казнить были должны, но ловить Женю – всё равно что крылышки мотылькам отрывать, занятие бесполезное и долгое, в руки бабочки не дадутся. Самым порядочным среди них казался Серёжа – всего лишь выросший в околокаторожном посёлке студент, успевший поработать и в детском приюте, и с контрабандой, и в баре подпольном разливал и пускал кого надо. Он-то Женю с Васей и пригрел. Но обо всём по порядку. Вася прекрасно помнил вечер, когда вылетел из семинарии. Сам. Не выгнали. Но он слишком высоко забрался, чтобы от сана просто отречься – надо было выбирать, по какой тропе идти. Вася про инквизиторов даже не думал, но вот в мирские отпустители грехов пошёл бы – верил он отчаянно, тихо и упорно. И вся его семья верила. Не потому, что Держава под каблук прижала. Просто маленькому Васе казалось порой, что Бог единственный его всегда слышит. С возрастом стало понятно, что у Господа Бога своих забот хватает, но молиться исступлённо с собой наедине Вася не переставал. Пока не услышал, как в подвале церкви, куда его прикрепили для прохождения службы и обучения у старших, пытали человека. Вася не понял поначалу, чей крик доносится в спальню. Высокий, надсадный – мужчина, женщина, ребёнок, все так кричат от боли. И в мозг въедаются своим криком. Агонией своей, будь она неладна. И будь неладно любопытство, которое заставило прокрасться к двери подвала и посмотреть, кого пытают. Оказалось, женщину. Васе она показалась смутно похожей на маму. Может, это и была мама. Они давно не общались, священникам от прошлой семьи надлежит отказаться. Может. А Вася так не мог. Не то, что у него была трепетная нервная система – нет, он всегда оставался спокойным. Просто понял, что у него силы не хватит, пытать знакомых. Не за что. Он не знал, чем провинилась эта женщина – знал, какие напуганные у неё были глаза навыкате и дрожащие губы, как она отчаянно кричала, пока над ней под пытки творили молитву. Васе не хотелось думать, что она действительно была похожа на его маму – но пока он бежал по снегу, собрав нехитрые пожитки, мысль так и стучала в голове. Наступили мерзкие времена – приходилось ютиться везде, где можно, пока не закончились деньги. Казалось, что спасения ждать неоткуда. И единственным выходом через месяц выпало сидеть в снегу у обветшалой кирпичной стены, закрыв глаза – в кармане завалялась последняя сигарета, а больше ничего не оставалось. Вася уже начал думать, что смерть от холода – не худшая смерть, когда тёплая рука в чёрной перчатке резко вытянула его из снегопада, холода и одиночества. Кудрявый и уставший человек был не старше Васи. Казалось, даже младше. Похож, прости Господи, на сына божьего. Вася, едва шевеля губами от холода, улыбнулся – ему казалось, что это всё бред от подступающей лихорадки и сейчас ему просто привиделся этот силуэт в потрёпанном пальто. Можно было с чистой совестью терять сознание, что Вася и сделал, повалившись на снег. В себя он пришёл уже обогретым и на постели – новый знакомый копошился рядом, разжигая торопливо газовую горелку. Вася внезапно понял, почему этот товарищ так натягивал перчатки. Под ними все руки были обожжены и ужасающе потресканы. Так не обжигаются на обыкновенных заводах. И на кухне дома – тоже. Значит, скорей всего, любитель баловаться самодельной взрывчаткой. Таких становилось всё больше. Что бы там не говорила Держава. – Проснулся? – Проснулся, – хрипло отозвался Вася, кутаясь в одеяло и вздрагивая. Его знобило. – Я где? – Могу ответить в рифму, – кудрявый неожиданный спаситель засмеялся, и смех у него был тихий, но приятный, – но нас тогда заметут сразу, а так накроют только через два дня. Ты лежи. Лекарства будут, я уже договорился. Не знаю, как ты отделался только простудой, но, видимо, удачливый. – Не то слово, – мрачно подтвердил Вася, принимая кружку с кипятком. – Ну или ты меня взял в плен и будешь медленно и долго пытать. Одно из двух. – Не мой метод, – незнакомец потёр изуродованные руки, – я предпочитаю быстро и с огоньком. Ну, по рукам видно. Вася рассмеялся. Людей с самоиронией он любил. За те два дня, что они совместно лечили Васину простуду и готовились съезжать с квартиры, успешно произошло сближение. Незнакомца звали Женей и он действительно был Васе ровесником. Служил в море, потом поднял матросов на забастовку, потом, после того, как она, естественно, провалилась, сумел сбежать. Связался с террористической группировкой, у которых чёткого плана не было, но была любовь к огню и смертям вышестоящих. – Подожди, – спрашивал Вася то ли восхищённо, то ли нерешительно, – так в машину патриарха вы бомбу бросали? Женя кивал, курил, скрестив ноги, и улыбался. Без улыбки его никто и никогда не видел. – А не страшно? – Я ничего не боюсь, – качал головой Женя, – я себя живым чувствую, только когда что-то делаю с чужими жизнями. Сам рискую. Понимаешь? Вася понимал, заинтересованно глядел на Женю из-под полуопущенных век, пил кипяток и молчал. Больше ничего говорить не надо, они вообще редко разговаривали. Говорливым оказался Серёжа. Они нашли его в одном из баров – пришли на встречу с Элом, о котором в ту пору ещё только слышали. Женя тогда окончательно разделался с прошлыми товарищами и контакты разорвал, нужно было куда-то девать взрывную энергию. Элу, в свою очередь, не только шутники требовались. За стойкой тогда как раз стоял Серёжа – улыбчивый, сразу представившийся, всегда готовый налить, попутно переругивающийся с кем-то, сидящим на другом конце этой самой стойки. Женя не смог сдержать ухмылки, глядя на этого кого-то – ну не подходил под антураж. Длинноволосый, с огромными глазами и сигарой с мундштуком. Таких обычно либо в борделях встречаешь, либо в литературном кружке. – Товарищ разливающий, – весело поинтересовался тогда Женя, – а кого вы там материте? – А ты его не жалей, – поморщился Серёжа, – это Коваль. Живёт тут, в баре, денег не платит, исключительно нюхает кокаин и вздыхает. Характеристика получалась классная, и Вася, и Женя от смеха не удержались, чокнувшись стопками чего-то дешёвого, но согревающего. – А что, тут жить можно? – Ему можно, – со вздохом подтвердил Серёжа, – за него Эл просил. Эла тут уважают, он этот бар здорово так от закона отмазал обходными путями, так, что официально нас даже не существует. Так что селим всяких. Даже если они ведут беспардонную сексуальную жизнь. А что? Вася с Женей переглянулись и коротко объяснили, что жить им особо негде. Серёжа несколько секунд подумал, протёр кружку и покусал губы. Женя уточнил, что они с Васей сожительствуют. Серёжа протёр ещё одну кружку, вздохнул и махнул рукой. – Могу поселить у себя. Только, чур, всю вот эту хуйню с бомбами не на кухне делать. – А хуйню другого рода? – Мои родные, – Серёжа улыбнулся, – в этом баре кто только не ебался, меня ничем не удивишь. Оказалось, наврал – удивить было можно. Как минимум в одну из ночей попросив присоединиться. Сначала просто в постель, на один разочек, потом на второй, а потом, глянь – и вот уже во внеурочное время целоваться разрешается. Так и зажили. Серёжа писал шутки, Женя рисковал жизнью, Вася молился за всех троих. – Что ты стучишь? – Вася, за секунду распахнув дверь, жадно смотрит Жене в лицо. Без пепла. Целый. Слава богу. – Дурак? – Чтобы ты знал, что это я, – Женя мягко улыбается, подняв руки в перчатках, – точнее, мы. Серёжа скоро будет. Мы от Пушкина. Вася фыркает и отворачивается. Пушкин был человеком вроде как надёжным, но даже Эл, который к окружению своему особо не привередничал, с ним предпочитал лишний раз дела не иметь. Зато Малой так и лип. Учился революционному делу и околачивался на другом штабе на другом же конце города. – Новости есть? – Мало. Но есть. У нас будет-таки своя типография. Эл от счастья инфаркт схватит, он давно хотел шутки распространять ещё и большим тиражом. Подбрасывать в университеты, вся хуйня. Пушкин сказал, что гарантирует. За спиной Жени слышится скептический кашель. Идрак. Больше никто так издевательски кашлять не умеет, даже у Эла способностей не завезли. Видимо, хоть тут с лидером сходится – гарантиям доверять нельзя. А то помрёшь. Идрак не единственный, кто фыркает – Ксюша тоже чуть морщит нос и отворачивается. У неё глаза в такие моменты всегда темнеют до черноты, и сейчас вот совсем не исключение. – Он нам так же гарантировал, что устроит большое мероприятие чуть ли не в центре, – Ксюша даже не двигается, но по ней видно, что лучше не злить, – и где мы в итоге? Не устроил, ничего. Я говорю, он засиделся и за делами не смотрит уже давно. – У него другие дела, – Идрак поджимает губы и тянется, заспанный. Кто его из кровати выпустил особенно растрёпанным, говорить не надо. Гарик волосы чужие не щадит. Особенно по утрам. – Ебать Малому голову. Возможно, просто ебать. Дополнительно рушить ему надежду. Вова пытается что-то сказать в Костину защиту, но Эл его осторожно останавливает. С улыбкой. Ему, видимо, нравится за нарастающим скандалом следить. – Он на днях сказал этому святому наивному, – продолжает Идрак, – что дело не выгорит. Что лучше Саша разочаруется сейчас, чем потом, что он ещё не готов к настоящей революции, все дела. Саша, как щенок, трясётся, но молчит, не спорит. А вы же знаете, что его нельзя на слабо брать. Он всё наоборот сделает. И помрёт ненароком. Ксюша с Элом синхронно кивают. Саша на другом конце Столицы осторожно выводит буковки на рукописных листовках и пачкает пальцы в воняющей чем-то железистым краске. И улыбается. Не спал ночь, всё писал под началом Кости, а улыбается. Ребёнок. – Костян, – Саша поднимает растрёпанную голову, – а как ты думаешь, вот чем мы занимаемся, искусство? – Саш, опять ты, а, – Пушкин приспускает очки. Из-за общей потрёпанности выглядит куда старше, чем есть. Такие люди обычно интеллектуальные викторины ведут, а не сведения о гражданах собирают. – Что именно? – Ну, шутки, – неунывающе объясняет Малой, откладывая очередную листовку. Крупные буквы, красивые. Рисовать Саше всегда нравилось. – Нет, Саш, – Костя качает головой, – это оружие. У тебя слишком наивный взгляд на мир, я тебе сто раз говорил. Малой качает головой и замолкает. Говорил, не сто, а двести. – Может, уйдёшь из клуба, а? – тихо спрашивает Костя. То ли из искреннего беспокойства, то ли из чего-то большего. А может, Саша просто ему надоел. Малой не знает точно и от этого ему грустновато и тяжело. – Ты явно не готов, Саш. Идеалисты не в моде. – Это очки твои не в моде, – качает головой Малой, не поднимая глаз от листовки, – а идеалисты вечны. Костя молчит. Не объяснишь же этому, что умирать будет совсем не весело. Он сам, если честно, хотел порой уйти к чертям и перебраться за границу, где меньше стреляют и больше ответственных соотечественников. Но здесь было слишком многое. И Саша. Костя к нему привязался сильнее, чем планировал, как раз из-за чистого-чистейшего идеализма пресловутого в глазах. Саша, зараза, живой был. Блядски живой. А Косте с его жизнью в окружении листовок, бумаг и тишины такого не хватало. Саша встаёт, что-то напевая себе под нос. Костя провожает его тоскливым взглядом, словно Малой прямо сейчас побежит за Стену. Но тот только курить идёт к окошку. – У тебя краска на щеке, – Пушкин не думал, что так красиво может чёрная краска на щеках застывать. Как мушки у дворянства. – Боевой раскрас, – Саша смеётся и морщит нос. Дурак. Ему бы родиться в деревне в другом столетии. Где-нибудь у запрещённого Тургенева. И жить среди травы и бабочек, а не готовиться пистолет в руки взять. Вроде взрослый, а никогда не вырастет. Тьфу ты, звучит, как мрачное предсказание, аж сплюнуть через плечо хочется. – Будешь идти в бой – позови. – Чтоб ты меня остановил? Нетушки. – Малой, не будь ты дураком. – Костян, а ты влюблялся когда-нибудь? Пушкин поперхивается и разворачивается всем телом. Неожиданные вопросы. Если разрешённым языком. Если нормальным – чего, блять? – А вопрос такой с чего? – Да просто, – бессовестно пожимает плечами Малой, – интересно стало. Влюблялся? Или ты только в дело, как правильный революционер? – Я неправильный революционер, – цокает с усмешкой языком Костя, решив козырь оставить напоследок. Нужен нейтральный ответ. Чтоб не спугнуть. А то вдруг шанс есть. – Ну, допустим, сильно – нет. – А я влюблялся, – признаётся Саша, затягиваясь, – до трясучки прям. Только он не знает, ну и хуй с ним. Костя вздыхает и делает шаг вперёд, под предлогом стрельнуть сигарету. – Может, знает? – Не, Костян, – Саша качает головой, – не знает. Вот надо было мне в тебя влюбиться! Тогда был бы счастливый, наверное. Но сейчас я уже не в кого не влюблён, так что всё будет хорошо. У Пушкина, кажется, старческий инфаркт преждевременно подбирается. Надо было. В комнате сразу образуется кто-то третий, кто-то, кто мог бы отговорить Сашу в это всё влезать силой этой самой, будь она неладна, любви – и Костя внезапно понимает, чьё у этого кого-то бессовестное арийское лицо. В комнату влетает некто маленький и с большим рюкзаком наперевес. Пушкин из-за него не успевает проверить свою догадку. Кирилл Селегей всегда умел появляться невовремя. Вот кто действительно был ребёнком – только школу заканчивать собирался. Беспризорник. Почти беспризорник, шефство над ним в своё время взял Серёга, когда на площади, во время показательной казни, увидел, как какой-то щуплый пацан с ненавистью на палачей смотрит. Разговорились – выяснилось, живёт один, в школу ходит и врёт, что с семьёй. Квартирку делит с парочкой таких же неблагополучных детей. Серёжа сплюнул, проклял режим, и выбил для Кирилла комнату в клубе. И одежду нормальную. И даже школу получше, это уж всем клубом скидывались. - Здрасьте-здрасьте, - Малой радостно улыбается новоприбывшему и обнимает, Костя ограничивается кивком. – Сегодня вечером мероприятие будет в подвале под Комитетом Нравственности. Просили всех быть. Выступает половина наших. - С ума сошли? – пытается возмутиться Пушкин, но Кирилл машет на него рукой. - Да охуенная акция. Концептуальная, во, выучил. Тебе в вопросе организации залов больше не доверяют, Костян, извини. Сами продумываем. Ну, я пошёл, мне ещё Ясю искать. Никто не знает, куда она подевалась, а выступить сегодня должна. Кирилл исчезает так же быстро, как и появляется, а Костя думает, что потерять и доверие, и надежду на Сашу – вполне тянет на кару божью.