Смейся, смейся громче всех

Подвалы – оплот Державы. Не золочёные купола, не возвыщающиеся башни посреди площади, которая уже давным-давно не Красная – Золотая, как нимбы у ангелов, и блики в глазах повешенных золотые, не суровые военные машины и не Стена, гноящая и огораживающая от мира. Подвалы были оплотом для тех, кто хотел дышать полной грудью – пускай и затхлым воздухом, кому какое дело. Сырые, тёмные, людные, в них незаконно рождались незаконные же союзы – любовные ли, политические, однодневные-одноночные, никто не волновался. И завсегдатаев подвалов всегда можно было узнать, стоило стать одним из них – внимательные, чуть тёмные глаза, заострившееся лицо и крепкие рукопожатия. Не поймёшь, то ли они так доверие зарабатывают, то ли проверяют, нет ли у тебя ножа в рукаве. Ксюша Севастьянова была из таких, сколько себя помнила. Она умела улыбаться, платья рабочие, в пол, таскать, плести косы – ибо с распущенными волосами ходят только заблудшие души, молиться, трепетно иконы целовав. Но из глаз спокойная, настороженная темнота не уходила никуда. В этом плане они с Элом были похожи. Только у него эта темнота была бешеной, сдерживаемой из последних сил. Ксюша тяжело вздыхает, пока кутается в платок – там, снаружи, ещё не закончился день, но здесь тихо. Рабочих звуков с заводов не долетает. И слава Богу. Будь этот самый Бог неладен. – Думаешь, всё получится? Ксюша этот вопрос задаёт, не оборачиваясь. Она выучила, как ходит по комнате Эл, когда нервничает и его никто не видит. Можно марш сочинять, если звуки усилить. Трубу добавить. Барабаны вон, есть. Литавры. Так грохочут старые подошвы. – Получится, – Эл, кажется, хочет хлопнуть её по плечу, но раздумывает. Или забывает. Мысли другим заняты. – Пускай в это почти никто не верит. Идрак мне прямым текстом сказал, что мы с ума сошли устраивать концерт прямо под Миннравом. Самоубийство. – Идрак на любую твою идею скажет, что она самоубийственная, – качает головой Ксюша, закусив губу, – даже если она у нас общая и придумывал ты её не в одиночку. Я вообще не понимаю, как вы ещё друг друга не переубивали. Такое ощущение, что он предаст не нас, если и будет предавать, а тебя, Эл, тебя конкретно. Не выдержит. – Не говори глупостей, – Эл торопливо качает головой, – Идрак никогда не предаст, я головой ручаюсь. Он, конечно, себе на уме, но я ему верю. Верю, Ксюша. Не больше, чем себе, но верю. Если бы он хотел предать, давно бы предал, ушёл, мне в лицо плюнул, в конце концов. А он здесь. Это не Пушкин, у которого бес знает что на уме. Это же Идрак. Он знает, что он мне нужен. – А Вова как к сегодняшней затее относится? – негромко спрашивает Ксюша, кашлянув. Ей всё чаще становится холодно. Даже посреди душного лета. Может быть, их с Лёшей мелкая мёрзнет. – Одобрил? Вопросов не задавал? – Он мне опять, видишь ли, верит, – Эл стискивает виски руками, будто эта вера ему череп изнутри буравит, – во всём верит, и я этого, признаться честно, очень сильно боюсь. – Ты в порядке? – Мигрень. Так бывает. Не говори ему. Кому – ему, Ксюша не уточняет. У Эла есть два человека, от которых он боль особенно скрывает. Перед одним из самолюбия и гордости, перед другим из трепета и жалости. – Не скажу. Эл, ты про Ясю ничего не знаешь? Где она? Куда делась? По молчанию лидера Ксюша понимает – не узнавал. Ей мучительно хочется курить. Лёша цокает каблуками перед очередным пропускным пунктом, отдаёт честь коллегам, поправляет распятие на груди – и потом осторожно за собой Серёжу ведёт. Хотя Серёжа и осторожность периодически вещи разные, не терять надежду никогда не помешает. Сделать вид хоть, как половина страны со справедливостью делает. – А тебе нормально будет вечером в полной форме к нам, грешным клоунам божьим завалиться? – интересуется Серёжа, притворяясь, что этого доблестного служителя закона он просто так сопровождает. Если побегут навстречу серафимушки, любимые – можно сделать вид, что ты активно на кого-то стучишь. Серёжа бы вот с удовольствием постучал на Женька, потому что тот и так весь в шрамах, а всё новые ищет. Или вот на Васютку своего бестолкового. Его и Васей-то не назовёшь, блажененнький, всё крестится в уголке и ходит на дополнителные утренние службы в маленьких церквушках. Чем ближе революция, тем больше молится. Женя что-то хмыкает на это всё и молчит, перчатки теребя, Серёжа со вздохом комнату от ладана проветривает. Не хватало ещё, чтобы голова от запаха медвяного кружилась. Голова от любви кружиться должна. – Если будет задержание, – почти не разжимая губ, отвечает Лёха, – я сделаю вид, что задержал вас первым и наряд вызвал сам. Или что под прикрытием пахал. Да не переживай ты, я же не в тужурке припрусь. И не в фуражке. Так, крест под одёжку спрячу. Сам знаешь, на заказ льют, никто, кроме серафимов, цацками не похвастается лишний раз. – Льют, – с усмешкой кивает Серёжа, – а твой Саша слёзы льёт. – Какой? – Оп-па, – Серёжа насмешливо всплёскивает руками, – а у вас, брат, их до кучи? – Ну дак Малой не мой, – торопливо пытается оправдаться за оговорочку Лёха, фыркнув, – он общественное и народное достояние. С Долгополовым чего? – Долгополову уехать хочется, – пожимает плечами Серёжа, ловко поклонившись идущему навстречу какому-то смутно знакомому святому отцу. В голове назвав его пидором, но глас у Орлова не Божий, его не услышишь так просто, без откровений и экстазов. – Отдохнуть. За Восьмое кольцо. Лёха каменеет и отворачивается. «Уехать за Восьмой» значило попытаться покинуть страну. Разумеется, незаконно. Скорее всего, умереть расстрелянным на границе или даже на выезде из Столицы проебаться. Нельзя покидать Державу, которая так любила своих славных сынов-сыночков, грудью вскормила, заветами напоила. Помочь с эмиграцией даже Лёша не в силах. Не потому, что без Саши, без его ручек тоненьких на своей шее, без светлых и практически честных глаз, прожить бы не смог, захлебнулся тоской. Потому, что документов не достать. Поддельные не помогут. Нет, к Стене водили, в поезда подпольно сажали, но долго на этом свете такие люди-проводники, в народе называемые "фонариками", не задерживались. Среди клуба таким почти никто, кроме – неожиданно – Кирилла не промышлял. Даже те, кто торговал в своё время из-под полы. А Кирилл был маленьким, юрким, наглым и знал даже то, чего никто знать не хотел. Но вот как открыть дверь, за которой сидел Лёша Шамутило – не знал. Нет, конечно, такт удел буржуазии, но должно же быть какое-то сочувствие. Человечность. – Можно войти? Меня попросили, это, – Кирилл вздыхает, – тебя забрать. Привести к Миннраву. Не, ты, конечно, и сам… Монолог продолжать не приходится. Дверь тихонько скрипит, и Лёша за ней обнаруживается. Поразительно живым. Все капилляры в глазах, кажется, от недосыпа лопнули – красный день календаря, блять – но смотрит ясно. Значит, не пил, не занюхивал горе. Кирилл подобных товарищей уважает. Сам такой. Ну, или как говорят остальные, таким вырастет когда-нибудь потом, как будто семнадцать – почти восемнадцать! – не возраст мудрости. Кирилл, между прочим, пробовал уже всё. Даже Стену видел. Один денёчек, но этим тоже мало кто может как следует похвастаться! – Серёжин наследник, – Лёша улыбается, но видно, что на ногах стоит с трудом, – заходи. Я приду. Я готов. – Серёжин наследник? – возмущённо переспрашивает Кирилл, цокнув языком. – У меня это, Лёша, имя есть. Кирилл. Селегей. Ну, прости Господи, последнюю часть фамилии заменить можешь. Для цензуры. Лёша улыбается потухше, кивает и как-то зябко поводит плечами. Кирилл его в полтора раза младше, но потребность как-то поддержать испытывает нехилую. Только не знает, как. На улице не учат. В школе тоже. Надо Серёгу спросить. Он знает. – Ты выступаешь сегодня? – спросить, спросить, только чтобы тишину эту мёртвую заглушить, и так в комнате третий, мёртвый, сидит в углу. Лёша кивает и обводит взглядом захламлённую комнату. На каждой свободной поверхности листы. Листы, листы, листы, так и льнут к рукам, мелким почерком исписанные. Шутки или эпитафии, один хуй трагикомедия. – Это для Вани твоего? – Это про Ваню моего. Для него тоже. Ты его уже не застал. Но он заслужил. Кирилл знает, что заслужил – с такой грустной улыбкой о незаслуживающих не говорят. Лёша вон, даже отворачивается, по бумаге пальцами перепачканными проводя. Наверное, так запрещённые поэты раньше жили. В ворохе черновиков и в любви к кому-нибудь мёртвому. Кирилл точно не знает. Они в школе только заслуженных работников Державы читают. Поля, луга, сады, цветы, иди-ка, нахуй, пидор ты. Вообще у Кирилла порой смутно создаётся ощущение, что он не в клуб попал, а в семью со странными связями. Каждый с кем-то ебётся, кого-то любит, и вот у половины эти личности не совпадают. Если не у большего количества. А у кого-то даже третий вид отношений есть. Все старше его самого, а идиоты в вопросах приоритетов – тут же новый мир строить надо, а они со своими любовями. Хотя Лёшу жалко, конечно. Он не заслужил. Ильина этого Кирилл, может, и не застал. Зато горе чужое слышал. – А ты из этого тоже смог шутки написать? – Смог. Я профессионал, если ты не знал. Лёша хрипло смеётся и проводит рукой по небритому лицу. Усы отрастил. Ему не идёт. Кажется, этому Лёхе говорили про «удивительно не идёт». Или другому? Кирилл не помнит, но сейчас душой больше расположен к этому. Жалко, что Шамутило не курит, а то поделились бы сейчас друг с другом сигаретами, постояли, помолчали, сошлись бы поближе. И пошли бы спокойно под Миннрав, устои подрывать пока что в переносном смысле. Огонь идейка. И неделька огонь. Будет. – Пойдём? – Веди, проводник. Если что, скажу, что ты мой младший брат. Охуенная идея, надёжная, как державные часы. Но Кирилл улыбается, кивает, и даже делает вид, что Лёша на него совсем не опирается по дороге. Министерство Нравственности красивое. Высокое, с колоннами белющими. Не просто белыми. Именно-таки белющими. И две статуи рядом стоят – один вроде как защитник с мечом в одной руке и книгой Святого Писания в другой. Второй тоже мужчина, в очках и с каким-то памфлетом. Оба мужики, видимо, для того, чтобы нравственность сексом не была нарушена. Наивные. Рядом с памятниками часто сидели дети. Беленькие, чистые, богатенькие и сытые. Ксюша бы хотела, чтобы её лялька была такой, но судьба решила иначе. Да, дочка серафимовская, ну так не век будут серафимы. Будет новое время. И там придётся сложно, голодно и горячо. Но Ксюша знает, что они выдержат. И знает, что будет дочка, что бы там Лёша не прогнозировал. – К подвалу как пройти? – негромко интересуется стоящий рядом Женёк. Перчатки у него сегодня белые. Под цвет колонн. На врача косит, что ли, или на уборщика трупов. Последнее весьма популярная профессия, особенно после казней. – Мы там ещё не были. – По проходу, – Ксюша тянет его за собой, подальше от площади. – Да сделай вид, что ты мой муж, нас же спалят. Я беременная, у тебя кольцо под перчатками не видно, алиби. Алиби действительно на них работает, до незаметного магазинчика доходят без проишествий. Вывеска на нём гласит «Иконы большие и малые для дома и облачения», и Женёк поначалу бровь удивлённо выгибает, но Ксюша уверено шагает внутрь. Там тихо, пахнет воском и седой продавец ей улыбается. Знает. В лицо запомнил. – Михаил Григорьевич, лампадку бы мне, а то ребёнка скоро крестить. – Лампадки есть, – продавец кивает, делая шаг от кассы, – пойдёмте в кладовой посмотрим. А это с вами кто? – А это брат мой, – Ксюша успокаивающе кивает, – крестины организует. Проходик обнаруживается в пресловутой кладовой, за стеллажами. Приходится, конечно, в тунелле когда-то оборудованном сапогами грязь месить, но хоть не по канализации. Полезная вещь, историю города знать. Проходы из маленьких лавчонок были редкими, но меткими. Главное, договориться, кто куда входит. Не толпой ломиться за свечами и ладаном. – Пойдём быстрей, – Женёк помогает Ксюше перешагнуть последнюю трубу, потому что дальше только заветная дверь. – Не устала? – Устают богачи, – улыбается Ксюша, утерев лицо, – а я человек простой. Внутри уже собираются те, кого пригласили. Что публика, что выступающие. Бывшая станция метро, видать – даже люстры на месте, успели в порядок привести. В Державе-то метро отменили, чтобы под землёй больше нужного не сидел честной народ. У импровизированной сцены – Коваль. Курит, собака, красиво, лениво зал глазами обводит, мол, тут не причём. Как будто не он зал первым нашёл. Вот плюсы тайком кокаин скупать. Ещё кто-то по залу разбредается, собирается, гудит, но Ксюша только на одну фигурку смотрит. И не выдерживает – на шею кидается, успев не на виду у всех поймать, а у входа самого. – Яся, – судорожно вырывается у Ксюши шёпот, – ну ты где была, а? Я тебя с прошлого месяца не видела. Яська, ну посмотри, ну чего ты со мной творишь? Ярослава Тринадцатко приходила тихо и уходила так же. Служила в госпитале медсестрой, на деле знала куда больше, чем медсёстрам полагалось. Сидела ночами с медицинскими справочниками, добытыми через друзей, потому как мужчинам учиться, в отличии от женщин, на серьёзных специальностях не возбранялось. Ксюша тогда так влюбилась, что аж отшатнулась поначалу. Это же не Лёша. Лёша – враждебный класс, сомнения, ребёнок, свадьба, быт, подтрунивания, и главное, он никогда не будет её. Яся – страх. Ну или свобода. Одно без другого не бывает. – Нас отсылали, в отряд питерских симов после демонстрации медсёстры дополнительные требовались, – шепчет Яся на чужое ухо, – ну мы и поехали. Угадай, кто парочку потравил. Так, что ничего и не заподозрили, мало ли, какие осложнения после ранений бывают. И какие штуки применяют милые дамы, чтобы кровь не свёртывалась. Ксюша благодарно кивает и жмётся губами к чужому виску. Подруги они, любовницы, один Богоизбранный разберёт. Главное, от обоих подвоха в миру не ждут. А разочароваться в своих суждениях не успевают, мёртвые не разочаровываются. Дима закуривает очередную сигарету – Бог знает, чего у него там намешано, кто спросит, тот умрёт, – и демонстративно отворачивается от Орлова. Чтобы упереться в Долгополова взглядом. Тоже удовольствие слабенькое, слишком уж Сашенка-Саша несчастный. – Ты не знаешь, где Лёша? Справочная служба, блять, обращайтесь. Приходится хватать за руку Серёжу, ставить перед Долгополовым, мол, давай по адресу, и ретироваться. Не хватало ещё влюблённых этих сводить. Дима, между прочим, женатый теперь. Расписались с Ясей для подстраховки. Кольца вон носят. На кой хуй, непонятно, но Держава ещё пару лет их не тронет. Потом надо будет ребёнка, но об этом не хочется не то что думать, даже представлять. Хоть бы мир сгорел к тому времени. – Я не знаю, – Серёжа пожимает плечами, понижая голос, – Лёха остался на улице, сказал, что внутрь не зайдёт, патрулировать будет. – И ты отпустил? – Долгополов жалобно морщится, ёжится и кашляет. – Я ему нянька? Так даже лучше. – Кому лучше? Кому там лучше и вообще на Руси жить хорошо, никто узнать не успевает. В ту секунду, как звучит первое хлёсткое слово Эла, Лёша посреди проулка наводит пистолет на стоящего на коленях Малого.