Смейся, смейся громче всех

Бессонные ночи – вещь приятная. Особенно для четырёх каст общества. Воплощаются они в лице поэтов, которых по ночам жмёт за жопу вдохновение, влюблённых, не спящих по причине комканных простынок, авантюристов, предпочитающих в темноте аферы проворачивать, и детей, которым разрешили лишний часок посидеть. Саша Малой надеялся, что когда-нибудь станет поэтом, был влюблён в прошлом, считался дурным, но авантюристом и среди детей сошёл бы за своего. Казалось бы, не спи тогда и радуйся, глупый, по всем критериям подошёл. Ан нет. Костян полученную рану быстро заштопал, Саша даже особо постонать-поорать не успел. Пуля насквозь прошла, валяется теперь где-то в проулке. С ней, наверное, поиграют бедные дети без игрушечных пистолетиков, такие, как они с Лёхой были в детстве. Дело хорошее. Успокаивает. Правда, вертеться, скулить от боли и звать Лёху это не мешает. Саша всё надеялся, что Квашонкин придёт, вернётся, утешит и ещё раз – ну хоть разик, сука – по губам губами мазнёт, дурной, но Лёша ретировался и Малой смиренно опрокинул стакан водки (чтобы быстрее уснуть, по словам Кости), всхлипнул последний раз и сделал вид, что спит. Для спокойствия Пушкина. На самом деле – лежал, старался лишний раз не ворочаться и плечо не задевать, и думал, думал, думал о том, как хранить тайну. Не расскажешь же, что это Лёха в него шмальнул. Нет, Саша бы даже за простреленный висок Лёшу простил, перед этим пару истерик для виду закатив, но другие – не простят. Эл, вон, лично каждому говорил, что за причинение вреда своим никого щадить не будет и выгонит ко всем хуям. А его не переубедишь. Упрямый. Саша медленно садится в кровати и утирает холодный пот со лба. Костян его в гостевой комнате уложил. Откуда у рядового гражданина гостевая комната в штабе, а значит, лишняя жилплощадь, хуй поймёшь, но Саша особо не интересовался. Тут тихо и подумать можно. Ногами босыми поболтать. И вспомнить, как Лёха в старших классах надрал цветов какой-то девчонке, попытался всучить, был отправлен далеко и надолго и вручил цветы Саше прямо в руки. Тот закашлялся от возмущения, по макушке Лёшу треснул, но цветы оставил. Дома ставить нельзя было, но на одно из собраний тайных притаранить – вполне. В бутылку из-под портвейна копеешного, что ли, засунули. Цвет у этого веника был ебаный, бледно-жёлтенький, как цыплёнок, которого не кормили месяца три. Явно не из цветочной лавки, с клумбы у какого-нибудь зажравшегося мажора стащенные. Малой долго-долго на них смотрел и думал, что влюблённость во весь мир никогда не должна переходить во влюблённость в одного человека с наглой славянской мордой. Пропадёшь же. Будешь у него на свадьбе с такими же цветами в петличке стоять. И дверь бледно-жёлтую держать, за которой ебут неземное создание с васильковыми глазами. Сам станешь бледно-жёлтым, во. Малой, в конце концов, встаёт и опирается здоровой рукой на дверной косяк. Костя, судя по шуршанию и шевелению, в гостиной сидит. Не спит. Ковыряется в каком-то старом приёмнике, то ли волну нужную пытаясь поймать, то ли прослушку ища. Чай, технологии и в Державе на месте не стоят. Они очень медленно ползут, попутно отсасывая у всех подряд, но не стоят же. Саша мысленно хихикает над собственной шуткой – наверное, потому, что у него иначе будут силы только плакать. И выползает из комнаты, споткнувшись пару раз. – Костян, где можно воды налить? – Графин на столе, – отзывается Пушкин глухо, наблюдая за тем, как Саша ковыляет к заветной ёмкости и наливает воду здоровой рукой. Даже не расплескав. Несмотря на то, что плечо правое прострелили, руку рабочую. Спасибо, блять, серафимам. Не зря их какая-то женщина из толпы в день массовых казней расшифровала как «сволочи и мрази». Лёха, правда, не сволочь и вроде даже не мразь. Саша в этом уверен. Костя – не до конца. Малой облизывает губы и Пушкин снова утыкается в детали. Не хватало ещё смотреть на это бесоёбие и думать о том, что щенячий взгляд Саша не тебе дарит, ой, не тебе, Костя, а человеку в форме и с гаремом вокруг. Пушкин ведь прекрасно знает, что нечисто тут дело – не просто так у Лёхи руки дрожали, а пистолет был в кобуру засунут только наполовину. Уж как бы не сам стрелял. А Саша и рад, блять, вон, звал, пока Костян его зашивал. «Лёша, Лёша». Тьфу ты. Не вернётся твой Лёша, Саш, у него товарищ тёзка сейчас в приоритете. – Малой, сядь, я тебя прошу, – негромко произносит Костя, вспоминая о том, что из этого и без того не особо огромного тельца пару часов назад кровь хлестала. – Чего не спишь? Отлежаться надо. Больше водки не налью, даже не проси. Саша хохочет как-то истерически, отставляет наполовину опустошённый стакан – на нём следы запотевшие, от пальцев, морозными узорами остаются. Костя обеспокоенно встаёт навстречу Малому, касается здорового плеча, возвращая в реальность, потряхивает слегка. Проснись, мол. Здесь никого с пушками нет. Ну, у Пушкина под подушкой ствол, с прошлых времён оставшийся, но это не считается. – Малой, – прозвище звучит неуместно, и Костя быстро поправляется, по волосам чужим рукой проведя, – Саш, ты чего? Ты не понял? Всё закончилось. – Я просто подумал, – Малой утирает глаза и снова страшно, отчаянно хихикает, – что умереть бы тупо вышло. Я перед смертью знаешь что подумал? Блять, какие у серафимов кресты уродливые. Герои об отчизне этой сраной думают, о семье, в конце концов, а я о крестах ебучих. И о том, что Лёха напротив стоит. Я ещё так глупо заорал, когда пуля мимо прошла. Костян, мне не суждено, кажется, нормальным запомниться, если помру. Я что буду делать, когда ещё раз умирать придётся? Не подготовишься же. Костя мрачно обещает сам себе Лёху зарезать во сне за такие выходки. Ну как минимум подгадить как следует. Нельзя так с Малым, Малой же с ума сойдёт, если уже нет. Вон, стоит, дышит через раз, льнёт к рукам, взгляд не может сфокусировать и потому поволока появляется непонятная. Такая, наверное, с ума сводила пару веков назад тех, кто на безумцев западал и романы про них клепал. – Саш, пожалуйста, перестань. – Нет, Кость, не перестану. Мне теперь умирать совсем не хочется. За окном, кажется, светать начинает. В темноте утешать проще, а как при дневном свете это делать? Костя не знает, но, кажется, знает Саша, потому что его рука неожиданно оказывается на Костиной груди. – На меня смотри. Голос у Саши неожиданно становится жёстче и серьёзней. Мальчик за секунду вырастает – впрочем, тут же обратно в детство скатывается. Глаза больно жалобные для командира. Не по Сеньке шапка, не по Саньке генеральская треуголка. – На меня посмотри, Кость, пожалуйста, – Саша осторожно сглатывает, и на кончиках ресниц у него то ли солнце пляшет, то ли слёзы, что, в общем-то, одинаково трогательно, – я живым себя почувствовать хочу. Костя недоумённо смотрит поверх очков в глаза Малому– огромные, искренние, перепуганные глаза. И сейчас бы обнять это недоразумение, спать уложить, пусть даже спиртом, убаюкать и забыть, но это только с одного плеча вещают. С другого чёрт хохотом заливается, говорит, хватай и беги, пока он о Лёхе своём треклятом не думает, а только твоим быть пытается, ебанутый ребёнок с замотанным плечом. Пушкин почти позволяет совести взять верх, когда понимает, как резво Малой даже левой рукой умеет к себе притягивать. Это всё неправильно. Не так надо Сашу целовать, не так метить зубами здоровое плечо, и уж точно не на диване это проделывать. Саша-то сам нежничает, вон, лицо Косте расцеловывает (ночью с его собственным лицом такое проделывал Лёха, но Косте об этом знать не обязательно), чуть ли не в первый раз под кем-то оказывается. А Костя его в диван старый, разложенный предусмотрительно из предчувствия, вжимает, стараясь рану не задевать, целует озлобленно как-то грудь, рёбра, живот, и понимает, что ревнует даже сейчас. Можно залезть языком в рот, можно пальцами за краешек дешёвого отечественного белья, но в голову эту лохматую не залезешь, не покопаешься, не поймёшь – а любит ли? Или весь мир любит, по своему обыкновению? Или Лёшу своего? – Саша, – Костя спрашивает измученно как-то, сбито, в такт одному из толчков, – ну о чём ты думаешь, Саш? – О том, что я живой, Костян, – шепчет Саша, зажмурившись, – о том, что я всё-таки живой и всех переживу. Засыпают они в обнимку и Костя почти счастлив – до тех пор, пока Саша не отворачивается. Но его руку рукой ищет. Может, зря Пушкин ревнует? Места у Малого в голове много, всем хватит. Лишь бы живой был. Идрак не знает, что такое возвращаться домой. У него дома, как такового, никогда особо и не было. О родителях только воспоминания и остались, на квартире у Вовы с Элом чего-то не хватало до понятия «дом» (как минимум тишины вместо стонов и дебатов), а штаб должен оставаться штабом. Правда, в штабе Гарик ждёт. Можно пожаловаться на в конец охуевшего Эла и его не менее охуевший план, на который слепо кивает Вова и совершенно не намерен молиться сам Идрак. Да, Гарик ждёт. И слава богу. Они познакомились в годы студенчества Идрака – то время на казни был не то что богато, а пиздец какой щедрое. Косили всех без разбору. Атеистов, иноверцев. Семья Идрака под последнее попадала – он отца тогда потерял и с дрожащими руками лично об этом маме сообщал. Ради такого даже домой вернулся, только чтобы уберечь. Сам из страны бежать не собирался, но мать вознамерился отправить как можно дальше. Вот и пришлось через товарищей искать контрабандистов и выходить на поезда, к которым можно было рискнуть прибиться. Тогда-то Вова и познакомил его с Гариком. Идрак тогда вёл себя раз в пятьсот хуже, чем сейчас. Огрызался на воздух, не спал ночами, помогал матери собирать один – захудалый – чемоданишко, и на все улыбки смотрел косо. В том числе на улыбку нового знакомого, которая, казалось, в помещение раньше владельца заходила. – Да вы не переживайте, – обещал Гарик, заглядывая к ним за неделю– две до отъезда,– я вас выведу. У меня поезда эти под контролем, я почти начальник железнодорожной станции. Ну как минимум машинистов знаю. Кстати, а почему машинисты есть, а пашинистов нету, это что за дискриминация отцов? Мама Идрака впервые со смерти отца улыбалась и даже смеялась, Идрак фыркал, смотрел на нелепый свитер спасителя, отказывавшегося от денег за помощь, и молчал. Только когда дело оказалось провёрнуто и довольный Гарик, заглянувший к ним в дом в то редкое время, когда Эл с Вовой не ебались на диване и не ворковали на кухне, а куда-то ушли, сообщил, что поезд границу пересёк, Идрак кивнул и улыбнулся. А потом судорожно обнял Гарика и первый раз в жизни искренне, от души и чуть ли не на всю комнату выдавил короткое «спасибо». Гарик тогда удивлённо потрепал Идрака по голове, поцеловал в лоб и негромко засмеялся. – Дружище, ты со мной спал, – Идрак, не открывая глаз, хихикнул, – когда я у вас с твоей мамой ночевать остался. Какие тут нежности, тут только бытовуха. – Не хочу я бытовуху. Хочу, чтоб ты свой свитер сменил. – А вот это вот уже за доплату. Людей я, может, и бесплатно спасаю, а вот свитер мой не трогай! Тряпка эта невозможная до сих пор в шкафу висит, и Идрак, зайдя в комнату штаба, её пальцами касается. Последний оплот спокойствия перед бурей. Буря-то эта ссаная скоро. Эл решительно настроен, рисковать собой и другими ему уже не то что не страшно, а проще простого. Идрак его за это когда-то уважать начал. Сейчас ненавидеть готов. – У тебя фетиш нашёлся на старые вещи? Гарик появляется быстро и незаметно, улыбается своей привычной улыбкой – Идрак против воли улыбается в ответ, кивает и садится на край кровати, хлопая по месту подле себя. – Фетиш на старые вещи у Долгополова. Особенно если эти вещи ещё и кожаная тужурка вонючая. Гарик смеётся, кивает и послушно приземляется рядом. Весёлого мало, конечно. Веселиться не время. Но Идрак с ума сойдёт скоро, если ни разу не улыбнётся. Он, в конце концов, соображает лучше, чем Эл, а значит, ещё больше заслуживает маленькое такое, уютное нечто. Как хорошо, что Гарик никогда в душу не лезет. То ли сам всё знает, то ли не ревнует и просто рядом остаётся. – Ты про Лёху так не говори, – предупреждает Гарик, – мы его теперь долго не увидим. Идрак испуганно отстраняется и хмурит брови. Не, Лёха как тараканы, его дави тапком и хуй раздавишь, но звучит пугающе. Ладно, Гарик на смерть товарища бы не улыбался. – Да ссылают его на границу на месяц, Айди, – успокаивающе произносит Гарик, хлопнув Идрака по спине. – Служить. Вернётся уже папашкой. Идрак облегчённо кивает, но по спине бежит тревожный холодок. Месяц. За месяц может многое поменяться. Ну разве что коленнопреклонное положение Васи останется прежним. Серёжа его снова в храме находит, что-то шепчущим над молитвенником, и молча у входа в церковь ждёт – отрывать бесполезно. Снова о заступничестве святых просит, как будто они с Женьком сами за себя не постоят. – Васют, – шепчет Орлов минут пятнадцать спустя, – пойдём домой. Всю ночь выступали, надо поспать. Вася что-то напоследок шепчет, крестик свой крохотный целует и только потом встаёт. Бледный, непривычно мрачный. Серёжа только на улице решает расспросить, что случилось, и от услышанного глаза закатывает так дохуя высоко, что того и гляди выскочат. Сразу в небо, к Боженьке, чтоб он там все свечки себе засунул куда надо. Фу. – Мне видение было, Серёж, – серьёзно произносит Вася, отвернувшись в сторону, – красное знамя, стяг, на нём кто-то из наших спит с раскинутыми руками. Вокруг кресты сломанные. Серёж, правда, не смейся, я знаю, как это звучит. Просто картинка чёткая. И у ног ещё голуби сидят. Чёрные. Воркуют странно, нараспев, а голуби же вроде не поют. – Ты с Ковалем долбить начал? – Нет. У меня с детства такие штуки. Иногда сбываются. – А иногда тебе поспать надо. Женёк на рассказ об увиденной картине только ухмыляется и закуривает, закинув ноги прямо на стол. За что от Серёжи немедленно получает яростное "Сидоров, блять!", но не двигается. Только смолит фигурно, тонкой струйкой дыма кольца выписывая. Морская привычка. Там по-человечески не курят. – Вась, присоединяюсь к Серёже, – Женя сегодня без перчаток, и видны и ожоги, всю кожу поразившие, и тремор лёгкий. Давно не взрывал. Ломка. Вася знает и ему страшно что за свою едущую крышу, что за этого смертофильного наркошеньку. Милое слово. Почти кошенька. – Твой Бог тебе в уши ссыт. У всех глюки бывают, забей. Вася жмётся лбом к стеклу кухонного окошечка и тяжело дышит. Ему хочется разглядеть лицо спящего на красном флаге, но для этого надо подождать следующего прихода. И попробовать понять, что ж это значит-то. Может, правда стоит просто кокаину поддать? – Мы говорили с Элом, – прерывает тишину Женёк, чиркнув спичкой и всё-таки скинув ноги вниз, – он сказал, что после возвращения Лёши случится что-то пиздец значимое. Меня посвятил только в часть деталей, сказал, остальное потом. Вас? – Меня ни во что, – Вася горько усмехается, – я же верующий. Он мне не доверяет. Верующим не верит никто из наших, за тавтологию звиняй. – Мне просто на мозг покапал, – пожимает плечами Серёжа, – мол, если хочешь уйти, уходи сейчас. Потом поздно будет. Сказал, ждать общего сбора и дальнейших указаний, а он за этот месяц что-то там провернёт. Вася опускается на ближайший стул, стискивает виски руками и утихает, подозрительно закашлявшись. Серёжа садится рядом, на колени, руки эти бледные и ледяные мягко целует, от лица отняв. Женя сидит, не двигается, но видно – ему тоже не по себе. – Жень, – глухо произносит Вася, – скажи, твоя часть плана ведь включает необходимость помереть? Глупый вопрос. Конечно, включает. У Жени по всему телу шрамы разбросаны: и бёдра сеткой ожогов покрыты – не одни руки, и на спине следы от ранений, как на холсте у художника ебнутого, накаляканы. Вася готов молиться за исцеление сутками, но Бог всё чаще молчит, предлагая выбрать – вот, мол, Васенька, я, а вот все, кого ты любишь. Верь во что-то одно. Целуя эту сетку ожогов парой часов позже, усадив Женька на уже помеченный сапогами стол, Вася думает, что Бог – всё-таки та ещё сука. Как можно выбирать между верой и пальцами Серёжи на загривке, свечами в церкви и огоньками в глазах Женька, любовью к Всевышнему и "я вас люблю, люблю, люблю вас, дураки", летящим с Васиных же губ? Так про Господа думает и Лёша, стоя на перроне в одиночестве – единственное, что в качестве прощания дарит ему Столица, это записулька от Санечки. С просьбой помочь уехать. С просьбой обязательно вернуться. Лёша кутается в форму, суёт ладони в карманы и комкает заветную бумажку. Месяц. Подожди, Столица, немного и никто прежним не останется.