Смейся, смейся громче всех

Столица никогда не засыпает, хоть ты тресни. Может затаиться на пару месяцев, сделать вид, что дремлет – а потом приглядываешься и видишь, как ниточками красными вьются тайные кружки, как на площадях складывают костровища для новых поэтов, как очередной поцелованный Богоизбранным министр таинственным образом скончался в своей собственной резиденции с сердечным приступом на фоне крепкого здоровья, а медсестра, заплаканная, вытирает платочком с лица улыбку – понимаешь, что здесь сна ждать не придётся. А вот у Стены спи хоть сутки, ничего не увидишь. Месишь сапогами грязь, смотришь на серо-белую громаду, обрастаешь слегка щетиной из-за дефицита бритв – и, в конце концов, замечаешь, что отличие заключённых и патрульных только в том, что серафимы каторжников расстреливают. По пачке в две недельки. Ну ещё единичные случаи неповиновения, которые поркой не решаются. А потом, пока трупы уносят, чтобы не гнили у тебя под породистым носом, смотришь в небо и понимаешь, что там, за Стеной, другой мир ждёт, неизведанный и от того манящий. Только хуй тебе в панаму, а не проходонька туда. Лёха старался не думать о том, что среди расстрелянных могли оказаться его товарищи по убеждениям. Никого в лицо не узнал, пока стрелял, и бог с ним, уже простительно – да и поменяться сменами и патрулями он умел так, чтобы лишний раз к стенке ссохшихся мертвецов живых, не ставить. Выкручивался. Даже молился пару раз почти искренне – за упокой, за себя, за Сашу, чьё письмо как-то особенно отчаянно целовал перед сном, за Ксюшу и ляльку, которая должна была уже родиться, но вести досюда хуй дойдут, за Малого, который, дай боже, уже перестал трястись и правой рукой тоже подрочить может, за себя, в конце концов. Бог, конечно, хуйня на постном масле, такая же невкусная, но жрать за неимением деликатесов приходится. Свечки бесплатно выдают – чего ж не помолиться? Обратного поезда Лёша ждёт больше, чем революции. Почти как в детстве, на календарике дни зачёркивает – но о детстве думать не хочется, потому что в детстве Малой. Они как-то в солдатиков играли после парада Великой Победы Веры, и Лёха в порыве пацанской отваги пообещал, что Малой может не ссать. Даже если чего случится, всех врагов Лёша лично перестреляет. Из деревянного ружья. Теперь у Лёши настоящее ружьё, но чтобы уберечь Сашку, выстрелить надо себе же в висок. Или Артемия Артуровича пристрелить, гниду. И то, и другое невыполнимо, и сказать можно только исконно русское "блять". Малой не пишет – письмо перехватят и хана ребёнку. Никто не пишет. Только от Ксюши приходит ещё одно короткий шифр. Возвращайся скорей, рождается кое-что важное. Про ребёнка она говорила или про революцию, Лёша не знает. С Ксюши станется намекать только на второе. Все, абсолютно все верят в дело – а Лёше бы простого державного уберечь семью, отправить Саню за границу, уехать вместе с ним и взять с кого-нибудь обязательство заботиться о Малом. Он простой гражданин, в герои не метит. Убийца, в конце концов. Эл Лёше доверяет, но докуда это доверие продлится – хуй его знает, так-то. Нельзя на двух стульях сидеть, либо пики ногу проткнут, либо государство повертит на оставшемся стуле и выкинет. Туда же, куда у Стены расстрелянных выкидывали. Яма, а в ней братская могила. Никакой памяти. Нет уж, надо выкрутиться. Ехать от Стены в купе высшего класса нихуя себе не почётно – во-первых, всё равно двое суток, во-вторых, камер понатыкано больше, чем у Коваля любовников, лишний раз не посмотришь на фотографию Ксюхи или Саши в бумажнике. Ладно, жену ещё можно объяснить, а вот Сашу максимум за ребёнка-переростка выдашь и хуй кто поверит, симы в основном не идиоты. Приходится серафима, которого рядом посадила случайность и служебная необходимость в Столицу пиздохать, забалтывать и смолить казенную сигаретку. – Есть новости из большого мира? Молчит, сука. Ильёй, кажется, зовут. Фамилия смешная, то ли Овечкин, то ли Овчинкин, Лёха уже не помнит. Но смотрит выжидающе, чтобы в конце концов наткнуться на благонравный и очень бесячий ответ. – Всё спокойно. Бунтовщиков нет. – Как нет? – Лёха искренне удивляется, потому что Эл из жопы шило вытащить не мог. Не в его правилах. – Неужели со всеми расправились? – Да нет, – отмахивается чуть подобревший серафим, – сами удивляемся. Не вылезают, богохульники. Никаких покушений. Даже собраний никаких не накрывали. Ну, разве что студенческих кружков парочку, половину к Стене, за вами следом, половину быстро на месте и подвесили, чего рассусоливать. Жалко ж детей. – Детей? – Лёша выгибает бровь. Опасно бунтовщиков детьми называть, за ними отправишься. – Ну а кто они. Начинающие совсем, не революционеры же. Нам бы на людей поопытней выйти, но они умнее стали, собаки. Лёша себе под нос одобрительно хмыкает. Ладно хоть все его люди живые. Хоронить после рождения ребёнка кого бы то ни было дело противное. Но вот почему Эл тишину хранит, выяснить охота. Затишье перед бурей? Делся куда-то? Хотя куда из Державы денешься, вон, один герой-любовник хочет, да не может. Лёха поузнавал – ничего не сделаешь законно. Из страны высылки нет. Оставалось надеяться, что обойдётся без глупостей и контрабандистов. Гарик, конечно, внушает доверие, Кирилл тоже, но им в руки любовь всей жизни отдавать – проект так себе. Тишину хранит не только Эл – тишину хранит и штаб. Лёха осторожно открывает дверь, внутрь заходит, озирается. В гостиной пусто. В спальне Шамутило тоже. А вот из комнаты Идрака доносится смех и Лёша туда заглядывает – чтобы секундой позже расплыться в улыбке. Гарик, держащий на руках кулёчек, что-то весело этому кулёчку объясняет, козу пальцами показывая. Кулёк угукает, кряхтит задорно. Гарик принимает это за полноценный диалог. Рядом, на кровати, сидит Ксюша. Замотанная, бледная вся, но собранная, осанка лучше армейской. Глаза так и светятся – Лёша думает, что когда-то влюбился именно в этот свет, пускай и не так, как полагается влюбляться в собственную жену, по-революционному, по-товарищески. Но тоже считается. – Смотри, малая, – Гарик осторожно покачивает неопознанный лепечущий объект, – вот можно носить майку. А пайку почему нельзя? Потому что мама у тебя путёвая, а папа у Стены на доске по канавам катается. – Ты такие вещи не говори, – почему-то севшим голосом шепчет Лёша, – папа уже нигде не катается. Кто первым на его приход реагирует, Лёша уже не помнит. Кажется, Ксюша, потому что уже через секунду её можно в объятиях сжать, носом в макушку зарыться и почему-то шмыгнуть. В горле ком. Похуй. Ксюша вон за двоих спокойная, как всегда. – Папаш, ты кончай Ксюху тетёшкать, – хмыкает Гарик, передавая Лёше свёрточек, – ты на дочку посмотри. Дочка, значит – красивая до невозможности. В Ксюху пошла, у самого Лёши рожа-то не сказать чтоб эталон, а тут маленькое, хрупенькое всё, изящное. Статуэтка фарфоровая. Только глазищи Лёшины. Умные. – Моя? – Нет, Лёша, – Ксюша возмущённо скрещивает руки на груди, но в глазах искорки так и пляшут, – мы тут с Гариком за месяц успели нового ребёнка сообразить в обход Идрака. Твоя. Ну, наша. Лялька серьёзно дёргает лапкой и за крест Лёшу тянет, в рот засовывая. Сразу заявляет о политической позиции, раз знак отличия как соску использует. – Как назвала, Ксюш? – Сашей, – Ксюша ловко перехватывает малую у Лёши и поправляет пелёнки. Хорошие. Явно контрабандные, Гарику большое человеческое мерси. – Она у нас Александра Алексеевна. – В честь кого-то? – А это уж тебе решать. Но я бумаги ещё не оформляла, ты всего три дня как папа. Можешь свой вариант предложить. Гарик вот разгонял тут всякое, но после варианта «Сука Алексеевна» я его чуть из окна не выкинула. Лёша хмыкает, снова смотрит на дочку и мотает головой. – Пусть Сашка. В честь кого из товарищей сердечных названа будущая Александра Алексеевна Севастьянова, даже сам Лёша не знает. Если что, на отца спишет. Он вроде тоже Александром был. Или на кого-нибудь из императоров минувших лет. Главное, не говорить, что один из кандидатов сейчас с трудом руку разгибает по вине называющего. Идрак бы тоже с удовольствием на семейно-театральную сцену воссоединения посмотрел – тем паче, что она в его комнате происходит, но не может. На стрёме стоит, пока Эл с кем-то, из другого города приехавшим, разговаривает. Из питерского штаба. Интеллигентный такой, в очках. Глава, вроде. Умный. Идрак по умным людям соскучился, потому что у него под боком идиот. Не Гарик, конечно, говорить можно только про Эла. Обезумел совсем. Возомнил, что весь город, блять, под его рукой, и ситуация под контролем – а по Столице дополнительные патрули пускают, в верхах шепчутся о подпольном кружке любителей юмора, а Богоизбранный в ежедневной проповеди пригрозил анафемой всем, кто укрывает информацию о безбожниках. Анафема – это на милостивом языке. Идрак прекрасно знает, что на деле это попадание в лапки Инквизиции, а не простое отлучение от церкви. В живых оставят, но руки прижгут, язык отрежут, будешь гнить где-нибудь, пока не надоест на тебе пыточные инструменты испытывать. А Эл улыбается, сволочь, и говорит, что надо потерпеть самую малость. Идрак тяжело выдыхает дым вместе с воздухом и думает, что никому не даст Эла тронуть, а застрелит, сука, сам. Невозможно. Они нервы друг другу на кулак мотают уже сколько лет, десять? Сотню? И всё никак не перестанут, но это совершенно точно не вина Идрака. – Какие люди. – И даже без охраны, – бойко отзывается Эл, вышедший из небольшого домика, в котором разместили приезжего товарища под видом миссионера. Надёжная маскировка. Если уметь достать пару халявных Святых Писаний. – Сева сказал, что Питер согласен с нами сотрудничать. – Сейчас заплачу от счастья. – Платочек? Идрак демонстративно выдыхает кольца дыма Элу в лицо. Милая такая альтернатива «иди нахуй». Как же хорошо твёрдо знать, что ты кого-то не любишь и презираешь. Как грустно, что это не про Идрака. – Пошли, – Эл задорно тянет за собой Идрака, ухватив за плечо, – покажу тебе нечто весёлое. – Я тебя ненавижу, – сквозь зубы стонет Идрак, едва успевая потушить окурок, – никогда твоё весёлое не было весёлым, сука ты мессийная. Вася зажигает очередную свечу и опускает голову. Спать спокойно разучился. Даже посередине, когда с одной стороны по-медвежьи обнимает Серёжа, а с другой беспокойно бормочет Женёк. Господь отказывался трактовать, о чём через виденья вещает своему блудному сыну, и Васе хотелось умереть и попасть в рай только для того, чтобы показать средний палец охуевшему старику. – Отче наш, иже еси на…. – Небеси, – тихо продолжает кто-то. Вася не оборачивается, но по голосу узнаёт, что Вова. Бедный. Это ж как человека прижало, что он аж в церковь пришёл полузаброшенную, между восьмым и последним кольцом, куда только Вася и ходил. За советом? Указания дать? Ну не молиться же. – Вась, – Вова подходит ближе, утирая лицо то ли от испарины, то ли от пыли, – мне нужен твой голос. – В церкви? – интересуется Вася ровным тоном. Иисус на иконе молчит и на их богохульство не мироточит. – В церкви. Вась, – Вова проводит ладонью по лицу сверху вниз и смотрит на тлеющую свечку, – как молиться так, чтобы услышали? – Ты же не верующий. – Конечно, не верующий. – Тогда зачем тебе, Вов? Если покоситься, видно, как у Вовы пляшет жилка на виске, и сам он на трясущегося мотылька похож. Который взлететь не может. Тут либо выхаживать, либо оторвать повреждённые крылышки, как делал Женёк пару раз. Кстати, давно Вася его не видел. Со вчерашнего дня. Где пропадает, а? – Я не справляюсь сам, – Вова пожимает плечами, и злобно как-то, отчаянно, одну из свечек пальцем гасит, – вот и всё. – Нас в семинарии учили, что молитва без веры силы не имеет. – Так нахуя твоя вера нужна, если нельзя к ней придти? У Вовы лицо совсем перекошено. Он на школьника недавнего похож, потерянного, наивного и какого-то безнадёжно влюблённого. Вася его не знал в те времена, но думает, что таким Вову помнит Эл. И целовал таким тоже Эл. Вася осторожно касается чужих отросших волос. Заметно выросли. Из-за них особенно видно, как лицо чужое осунулось. Эл снова бледно-белый какой-то – Идрак это против воли подмечает и протягивает фляжку с водой. Без просьб. – Так что с Питером? – Пошлём туда, – Эл, отхлебнув, отдаёт вещь владельцу, – парочку наших. Сева просил. Шамутило и Селегей. Одному терять нечего, второй местность знает, он через Питер к финской границе Стены ходил. Идрак мрачно хмыкает, фляжку обратно на пояс приделав. Подарок Гарика. Как и часы на запястье. А вот пуговицы серебряные уже от Эла. На кой хуй принял тогда, много лет назад? – Один мальчишка, другой пришибленный от горя. Ты с ума сошёл, Эл. – Я с ума схожу, Вась. Вась, попроси своего бога за меня, а. Я в него не верю, но попроси. Может, тебя услышит. Может, он его не заберёт. Он-то хочет геройски умереть, но я не хочу, чтоб он умирал. – Поверь сам, Вов. Может, сработает. Вася зажигает потушенную свечку, смиренно шепчет себе под нос что-то, но не выдерживает, снова на Вову смотрит. Не зря. Тот как раз лицо руками зажимает и сползает на церковную скамью. Не плачет, конечно, спутники огня революции не плачут, им не положено – он знал, на что шёл, тогда, в пасмурный день отъезда в Столицу и покрывательства мальчишки с небесными глазами. Он знал, что любить будет трудно. Но, блять, Вова не подписывался любить метящих в покойники. Вася притягивает буйную голову к себе и целует в лоб. Как при отпущении грехов. Кому платить индульгенцию, чтобы простили, если Бог заткнул уши? Идрак останавливается неожиданно – так, как будто на что-то подозрительное смотрит. Так и есть. Прямо Элу в глаза. – Ты их вместе посылаешь, потому что Кирилл Лёшу взглядом жрёт? Эл закатывает глаза, явно не собираясь останавливаться и сбавлять шаг. Важный какой, сука. Нарешал там, даже не посоветовавшись. Вова тоже, поди, не знает. Заигрался. Идраку бы взять, чужое лицо кулаками стереть, встряхнуть как следует и вернуть прежнего, ещё здравомыслящего Эла себе в руки, но он не в силах. Это ещё сильней злит. – Нет, – Эл спокойно качает головой, – я тебе уже сказал причины, хватит во мне сомневаться. Пойдём. Они приходят к одному из экранов. Как всегда, портрет Богоизбранного, транслируют на площадь. Новости только в пять начнутся. Ежедневные. Снова расскажут, как всё хорошо. Диктор – ласковый отец, дикторша – нежная маман. Идрака с детства от этого тошнит. И от волнения. Сейчас. Слишком хитро Эл усмехается, слишком весело у него дрожат пальцы. – Что ты хочешь? – Подождать, пока новости начнутся. Мне нужно, чтобы ты меня прикрыл. Сегодня вместе с гражданами будет смотреть глава ВЦК. Ну, знаешь эту практику, когда министры в толпу приходят, благословляют, вместе молятся на портрет. Он на этой площади будет. – Ты охуел, на него покушаться в самой толпе? – Не на него, Идрак, – Эл морщится, как будто с глупым ребёнком разговаривает, – он мне пока не нужен. Нам зрелище необходимо. Как точка отсчёта. У этого министра резиденция рядышком, мы сейчас пойдём туда. Пока там никого не будет. – Чего ради? – Там будет газ открыт. В подвале. Спасибо Митеньке, спасибо тому, что он ради дела занимается древнейшей профессией и министрами тоже не гнушается. Спустится в подвал, откроет вентиль, а нам надо будет просто чиркнуть спичкой. Точнее, мне. Всё на воздух взлетит. Министр живой, семья его тоже, значит, мы благородно никого не прибили и остались Робин Гудами, но жест дерзкий, согласись? – Ты ебанулся. – Ты со мной? Идрак стоит за углом, старается не думать ни о чём и курит. Пока они шли, Эл обрисовал, как охрану обойдёт, как сам в дом не полезет, как у него будет пара секунд отбежать, всё, мол, в ажуре. Ага. Почти в центре. Пожар устраивать. Чтобы после месяца отсутствия террора народ воспрял. Идиот. Идиот, господи, что Идрак Вове скажет? Что сказать себе на похоронах, лучше не планировать. Выкурено сигареты три, когда часы бьют пять. В пять ноль-три рванёт. Тройка несчастье приносит. Их вон трое, основателей, и каждому счастья не видать. Утечка газа. Спишут на утечку газа. Идрак так долго не моргает, что у него утечка слёз произойдёт скоро, вон, щиплет как. Часы, подарок иностранных товарищей, тикают. Вокруг вроде никого. С площади отдалённо начинает слышаться приветствие диктора, а в следующую секунду – земля с небом местами меняется, потому что Идрак уши зажимает и на асфальт плашмя плюхается. Рвануло. Ох, рвануло, сука. На минуту точно приходится из реальности выпасть, а после его кто-то за шкирку поднимает. Без лишних церемоний. – Бегом! – рявкают на ухо. Эл. Живой, поганец. Глаза осовелые, бешеные, но живой. Идрак неверяще вскидывает голову, чувствуя, как звенит в ушах, а потом срывается с места – тут не второе дыхание, тут двадцатое открывается в момент. Останавливаются они только в проулке, где воняет бензином и тухлым мясом. Потрясающе. Рабочий квартал. Тут не найдут. Идрак улыбается, шаг вперёд делает – и с размаху влепляет Элу пощёчину. – Это что, блять, такое? – Состояние аффекта, – невозмутимо объясняет Идрак, вытерев руку о штаны. – Но ты даже не взрывал, какой аффект? – А это заразно. Они молчат минуту, а после оба разражаются хохотом, таким надрвным, что слёзы выступают. И никого в проулке нет, кроме них и смеха, разве что дворовый пёс, жалобно лающий в такт, да дурная свобода в воздухе. Идрак не знает, что через сутки избитый им же другой человек не засмеётся, а заплачет.