Смейся, смейся громче всех

Шрамы бывают такие солидные, что не стыдно и показать. Вот, к примеру, у Эла над виском был маленький, тёмный, напоминавший царапину от хлестнувшей ветки. Или слишком тесного венка. Сразу видно, человек пули на себя сотню раз принимал. Правда, за чуть отросшими волосами не видно, но те, кто в клубе подольше, помнят, как матерящийся Вова этот след обрабатывал, плевался и шипел, обещая, что в следующий раз больно не будет, потому что у Эла последние мозги спиздили. Эл улыбался, кивал и вообще с подозрительно блаженным видом ластился к Вовиным рукам. У Лёши тоже шрамы есть, которые уже на государственной службе с уважением воспринимают. Например, на спине. Под клеймом. В какой год несения воинского долга получены, Лёха уже не помнит – но помнит, как его хлопнул по плечу Артемий Артурович после выписки, а это, между прочим, дорогого стоит. Потому как Артемий Артурович не любил никого. И не хлопал никого. Хотя ходили слухи, что у него пару раз деньги из кармана на платную любовь уходили, ну дак поди докажи. Даже обожжённые ладони Женька могли стать поводом для гордости – в конце концов, сколько зажравшихся мудаков перестали жизнь честным людям отравлять по причине умелого чирканья спичками и запаха пороха, впитавшегося в кудри. Каждый причастный знал, что там у Жени под перчатками, и уважительно старались слишком сильно руку не пожимать. Малой же похвастаться приобретённым новёхоньким шрамом на плече не мог. Во-первых, некрасиво. Костян, конечно, его ещё пару раз зацеловывал за прошедший месяц, когда Малому снова снились кошмары, ночь была особенно душной и надо было стянуть с себя одеяло чужими руками. Саша всё время их неловкого слияния смотрел в потолок мечтательными глазами, и на жалобные просьбы Кости сказать, ну что ж у тебя, Малой, на душе твоей ебанутенькой, качал головой и улыбался. Нет, не лежал бревном, боже упаси. Целовал, гладил Костины волосы, смешно выдыхал и шипел, как кот, которого против шерсти погладили. Но о том, что внутри творилось, не говорил. Потому что сам не знал. Знал только, что Косте хочется его любить – и дарил такую возможность, а сам планировал разобраться как-нибудь попозже, когда наступит обещанное светлое будущее и вернётся Лёша. Вторым "но", к слову, был как раз тот самый Лёша. Не покажешь же след от пули без объяснений того, кто её послал. И молчание бы, честное слово, помогло, если бы Дима Коваль не знал всё и обо всех. Малой его, если честно, не то уважал, не то побаивался. Появлялся Дима в штабе редко, а если приходил, то уж точно затем, чтобы на себя всё внимание легко и просто перетянуть. Ему достаточно было вальяжно опуститься в кресло, раскурить косяк с непонятным содержимым и противным травянисто-затхлым запахом, небрежно окинуть взглядом присутствующих – и вот уже все переглядываются, гадая, какие вести эта непонятная птичка в своём клювике принесла. В клуб Дима в своё время попал через Эла. Тот, лишённый предрассудков, был убеждён, что делу могут послужить все без исключения. В том числе и те, кто обслуживает вышестоящих по нормам содомского греха. Проституцией занимается, если короче. Иногда даже высокооплачиваемой. Разницы никакой, одним дерьмом это дело мазано, одинаково страшно смотреть. Дима никому никогда не рассказывал, каким образом его в профессию занесло. Явно не от хорошей жизни. Но, несмотря на неразглашение, поддержку оказывал неоценимую. Во-первых, после секса люди склонны секреты выбалтывать. Это Дима знал почти досконально, опыт получался многолетний. Во-вторых, можно что-нибудь очаровательное и пиздец крамольное подкинуть в стол чинуше или серафиму, а потом выйти чистеньким, потому что с проститутки спрос нулевой. Глазами хлопнул, ногу на ногу закинул, волосы со лба убрал и всё, защищён ото всех. Правда, потом будешь корчиться в каморке, потому что прижмёт одиночество, приход от какой-то противозаконной и противодержавной дури и мысль, что подвиги – это у тех, кто чем-то достойным занимается. А тебя даже в случае победы революции героем не объявят, под стольких мудаков ты в своё время лёг. Спасибо Ясе, которая буквально его от смерти спасла – а потом очень долго, в красочных выражениях, объясняла, что с органами от передоза таблетками происходит, куда она в следующий раз ему его попытки убиться засунет, и вообще, как её все здесь заебали, жизнь не то что не ценят, а вообще нахуй посылают. Дима слушал, трясущимися руками держал стакан воды и в конце разговора позвал Ясю замуж. Не от любви большой. Просто, когда у тебя в организме дряни больше, чем в государственной системе, иметь жену-медичку очень даже полезно. Ну и секреты она хранить умела. И по волосам гладить так, чтобы впечатления от любой прошедшей ночи сглаживались. И даже периодически морфином делиться, если больше ничего достать не получалось. Шприцы стерильные, Дима в этом вопросе новоиспечённой жене доверял больше, чем всем контрабандистам, вместе взятым. Попытка нелегально эмигрировать из Державы на небеса осталась в тайне. А вот Идрак о попытке сократить популяцию Александров в жизни Лёши ведает прекрасно. Разве что в душе не ебёт, почему Дима эту информацию ему понёс, а не сразу Элу. Нет, решение верное. Эл бы застрелил кого-нибудь на месте, он после того поджога с каждым днём всё больше в сумасшествие скатывается. Но кто дал Ковалю гарантию, что и у Идрака руки не зачешутся, непонятно. Бог с ним, с пистолетом. За Малого голыми руками въебать хочется. Да, Идрак терпеть не может идеалистов, ещё больше – инфантильных идеалистов, но Малой всё-таки их, пригретый, знакомый. Не родной. Идрак в родных никого вписывать не торопился, это ни к чему хорошему не приводит. Но привычный. – Лёха! Малой со счастливым воплем в штаб врывается, на шею Квашонкину кинувшись. Примчался сразу, как узнал о приезде товарища серафима. Обнимает, правда, с натяжкой, рука всё ещё плохо слушается, но зато так крепко, что у Лёхи, кажется, трещат рёбра. И совесть. Этот ребёнок – да, почти ровесники, да, у Лёхи в соседней комнате настоящий ребёнок спит, подлинный, но одни дети и собаки так радоваться чужому приходу умеют, а у Малого хвоста вроде как нет – его простил. Окончательно, бесповоротно простил. Лучше б въебал с порога. Лучше б не приходил, как делал Долгополов, которому Ксюша первым делом о возвращении Лёши сказала, а в ответ ничего не получила. Но Малой здесь, жмётся доверчиво, в глаза смотрит, честно, как ангел господень. Смахивает на версию Иисуса. Если бы Сын Божий был бомжом. – Привет, Санёчек, – Лёха из себя улыбку не то что выдавливает, клещами инквизиторскими вытаскивает. – Привет, мой хороший. Малой снова хихикает, по плечу Лёшу хлопает и хочет ещё что-то сказать, но не успевает. Их прерывает Яся, которая глазами молнии мечет почти не метафорически. – Саш, за мной, – чуть ли не командует Тринадцатко, затаскивая Малого на кухню и захлопывая за собой жалобно крякнувшую дверь. Не потому, что резко накормить хочет, а потому, что это единственное место, где людей нет. И на стул усаживает, так, как будто сейчас будет в глаза лампой светить и допрос устраивать. – Рубашку снимай. Без разговоров. – Зачем? Саша удивлённо хлопает глазами. Яся близка к тому, чтобы утопить его в графине. – Рубашку, говорю, снимай. Мне Пушкин твой сказал, что рукой двигать тебе всё ещё больно. Кто тебя зашивал, какой еблан, а? Малой несмело хмыкает, рукав с плеча приспуская, а потом и все пуговицы расстёгиват начиная, как приказали. Проклятый след никак заживать не хочет, даже обидно. – Ну тот, кто сказал, тот и зашивал. – В следующий раз, когда его увидишь, – мрачно резюмирует Яся, потянувшись на верхнюю полку за запрещённой, но необходимой личной аптечкой, – руки с ногами ему местами поменяй, умнику сраному, может, хоть так нормально лечить научится. Нет чтоб мне сразу сказать! Я бы пришла, посмотрела бы нормально, что с тобой! А так непонятно что сотворили. Ну серьёзно, с каких пор у нас Пушкин в медики подался? – Откуда ты знаешь, какая у него раньше профессия была? Может, как раз медик, а мы и не знаем, – улыбается Малой в надежде пошутить. Про прошлое Кости он в самом деле знает ровным счётом нихуя. Про своё всё выболтал, скрывать нечего. Яся почему-то не улыбается. – Не медик, Саш. Поверь на слово. И лучше бы тебе в это не лезть. Не спрашивай его лишний раз, поверь, не обрадуешься. Лёша остаётся стоять в коридоре, непонимающе глядя вслед ушедшим. Хуй поймёшь, что происходит. Нельзя за один день и Столицу увидеть, и отцом стать, и увидеть лучшего друга, который по чувству вины асфальтоукладчиком проехался, и узнать от жены, что твой любовник к тебе приходить не хочет, для головы вредно. И для сердца. И для веры в лучшее. – Саша сказал, что сам придёт, как будет время, – виновато объяснила утром Ксюша, как только Гарик вышел, а дочка вроде бы заснула, или, по крайней мере, прикинулась спящей с талантом державной разведки, – чтобы ты к нему не приходил. Больше ничего. Ну охуеть. Больше ничего. Лёша каждый вечер, как дурак, целовал проклятое письмо, думал о доверчивых глазах Саши, о том, как этот виновник преждевременной седины обхватывал губами его пальцы, если находило игривое настроение, как пытался напевать в разных стилях гимн Державы, как заверял, что любит, как, когда Лёхе один раз сорвало крышу и он был готов посуду об себя бить, лишь бы успокоиться, обхватил его руки своими, расцеловал и начал рассказывать идиотский детский стишок про божью коровку. Божью. Это снова Бог подгадил, отгородил Сашу от него? – Вернулся? Вопреки ожиданиям и надеждам, над ухом раздаётся не голос Долгополова. Идрак. Презрительно так, вроде в обычной манере, а вроде и злей. Или Лёша уже в параноики заделался, ёбнулся и пора бы на пенсию. В санаторий. Заграничный. Хотя вроде только оттуда, трудотерапию проходил. – Ты так говоришь, как будто я с патрулём и ордером на арест вернулся. – А я бы не удивился. – Айди? – Лёша непонимающе хмурится, крест на груди потеребив. – Я тебя не понимаю. – Всё ты понимаешь. Всегда Элу говорил, что нельзя в наши ряды серафима принимать. Вы же все как «сволочи и мрази» расшифровываетесь. Тебе не стыдно, а? Ладно в кого-то подготовленного, незнакомого. В Малого стрелять не стыдно было, сука ты державная? Лёша закипает не сразу – во-первых, столько слов от Идрака за раз вообще редко услышишь, во-вторых, ему непонятно, откуда сведения, в-третьих… А что в-третьих, уже никто не узнает, потому что Идрак умеет бить в болевые точки не только морально. Может и по-мужски, скрепно, въебать под дых. На шум никто не выходит в первые несколько секунд, и можно с чистой совестью согнувшемуся Лёше дать ещё и в нос. И ещё раз. И ещё. Костяшки пачкаются, текут багровые струйки по пальцам, но руки здесь в невинной крови замараны не у Идрака – у Лёши. – Сволочь ты, – шипит Идрак, не обращая внимания на то, что тишину пронизывает женский крик. Ксюша. Без ребёнка на руках выбежала – нечего ляльке видеть, как её отца пиздят. Вроде даже разнять хочет, но Гарик ловит её за плечи, шепчет что-то вроде "Ксюх, ну ты-то куда", и это, кажется, помогает. Лёша, в принципе, серафим, подготовленный на высшем уровне. Его пиздить для здоровья опасно, на службе, да и вне службы, никому не позволял. Сейчас выпрямиться и отбиться – хотя бы лицо руками заслонить, да хоть заорать! – Лёхе проще простого, но Лёха ничего из этого не делает, и Идрак заводится ещё больше. Кровь уже на них обоих, но бьёт один. Лёша строит из себя ёбаного святого, видимо. Подставляет вторую щёку. Где ж твоя святость раньше была, собака ты крещёная, почему ты не в себя пулю пустил, не в свой висок, почему ничего не под контролем, почему никто совета не спрашивает, почему Идраку тем больнее, чем больше он синяков оставляет? Слишком много «почему». Главный вопрос – почему в какой-то момент между ними оказывается невесть откуда бросившийся Малой. – Хватит! Сложно сказать, из какого угла звук идёт. Идрак не сразу понимает, что это отчаянное «хватит» произносит два человека сразу. Один – Малой, Лёшу собой закрывший, дрожащий, только что не всхлипывающий, второй – Эл, дверь уличную открывший пару секунд назад. За его спиной снова маячит тенью Вова, но Идраку это сейчас совершенно не важно. – Хватит, Идрак. Это уже только Эл. Недовольно, устало. Мрачно брови свёл и думает, что пугающе выглядит. Идраку похуй, он уже никого и ничего не боится. Только смотрит презрительно. Если Эл сейчас встанет не на ту сторону, значит, в этом мире не за что драться. Они ведь говорили о том, что предателей не прощают, когда только собирались клуб основывать. Когда был шанс построить вечное доверие. Вечную любовь – нельзя, Вова появился раньше и талончик на неё себе забрал. – Ты хоть знаешь, что он сделал? – Что бы не сделал, остановись. Идрак, у Лёши другого выбора не оставалось. Нас бы всех накрыли. – Ты что несёшь сейчас? – То, что должен. У всех понятие о долге разное. У Кирилла оно, например, самое простое из всех предложенных – если он за кого-нибудь переживает, должен помочь. Никаких лишних вопросов и рассусоливаний. Это всё выдумки. – Лёш, а ты всё ещё не куришь? Кирилл не просто так интересуется. Пока они идут к месту временного жительства свято-петроградского гостя, можно помереть с усталости, а транспортом не воспользуешься, следят. И остановиться покурить – благое дело. Но Шамутило только улыбается. – А тебе спрашивать не рано? – Ну началось. Кирилл улыбается против воли, но глаза, конечно же, закатывает. Святое, на возраст возмутиться. На самом деле, ему уже восемнадцать, но про это не так много народу помнит. Серёга вон, как негласный отец, Вова да Лёша. Лёша особенно. Даже подарок организовал. Кирилл почему-то это вручение подарка забыть не может. Лёша его в комнату завёл, шкаф открыл и протянул свёрток. В свёртке оказалась пара книг в глухой чёрной обложке. Запрещённые. Красивые. А внутри уйма пометок, красным карандашом и синей ручкой. Как будто из книги очень хотели сделать дневник. – Это мы с Ваней расшифровывали в своё время, – произнёс тогда негромко Лёша, встретив вопрошающий взгляд. – Непонятные термины, моменты интересные подмечали. Чтобы, когда можно будет издать, издать в полном виде. Но это не скоро, а пока возьми. Мне хочется, чтобы ты их как раз на совершеннолетие прочитал. Только осторожно. Хорошо? Об осторожном прочтении Кирилл обещал себе подумать потом, а вот осторожно обнять – обнял. Лёша тогда замер, не отстранился, не прижался, но полминуты спустя по спине кончиками пальцев Кирилла похлопал. И было, на самом деле, хорошо. Несмотря на то, что Кирилл мысленно поматерился и пообещал подарить Лёше с его ледяными пальцами варежки. Даже на лето. – А ты в Питере был, Лёш? – Нет, не был. – А я был. Красиво. Только мокро до пизды. – Ничего, – Лёша тихо хмыкает, – пара пожаров высушит. Вроде и улыбается, и смеётся, но Кирилл прекрасно знает, что всё идёт не по плану. Рана не заросла. О Ване Лёша, правда, стал говорить реже, но Кирилл спиной чувствует, как Ильин этот постоянно с ними таскается. – Когда отправляемся? – Если с этим питерцем договоримся, на следующей неделе. Кирилл кивает и достаёт сигарету из обтрёпанного нагрудного кармана курки, демонстративно щёлкнув конфискованной у Квашонкина серафимской зажигалкой. Экспроприированной. Какое там ещё умное слово ему объяснял Вася для аналога слова «спизженной»? Да похуй. Отсутствие зажигалки – последнее, о чём Лёша сейчас беспокоится. По его вине в кабинете, где уединились после стычки Эл, Идрак и Вова, вот-вот война произойдёт. И в голове – война, стоит посмотреть на Малого, тряпочку холодную Лёхе к носу прижимающему. И настоящая война ближе, чем кажется.