Смейся, смейся громче всех

Держава терпеть не может смутьянов – как и всякая порядочная матушка, она стремится оградить порядочных своих граждан-детушек от всяких там художников-наркоманов и поэтов-педерастов. Если они, конечно, в реестр разрешённых не внесены. А получить удостоверение было сложно. Особенно если ты обладал хоть каплей таланта – не приживается этот самый талант в идеологически верных строфах, дохнет, как мухи в пиве. Да и в искусно выписанных иконах его не сыскать – там страха и внимательного взгляда святых больше. Вася как-то рассказывал своей приобретённой семье – мол, в семинарии, ещё пацаном, думал, что за глазами написанного Сына Божьего и его окружения спрятались настоящие святые, и, стоит согрешить у них на виду, выпрыгнут и задушат. То, что Вася ещё и видел – единственный –, как иконы мироточили, умалчивалось. О голосах в голове не говорят, они ребята скрытные. Не менее скрытные, чем не вписавшиеся в систему творцы. На скромной улочке, на северо-западе Столицы, целый негласный квартал таких был. Без паспортов, без целой одежды, с беспокойным усталым блеском в глазах. Их забирали и сжигали, вешали, живьём резали регулярно, но они продолжали плодиться. И не только потому, что богемная жизнь обязывает тебя к регулярной и бессовестной ебле. Как по часам. С утра согрешил по-содомски, в обед привязал себя наручниками к кресту и использовал терновый венец вместо ошейника, на ужин наелся чужой помады на всех сортах губ. Ещё и потому, что творческие люди любят посредством житья на полную катушку готовиться к смерти. Дима Коваль, в этот квартал зашедший, тоже готов к тому, что его поймают – даром что только от главы серафимов вышел, в подразделение может вернуться и под предлогом забытых вещей. Видок тот ещё – глаза пьяные, злые, с поволокой, на шею намотан какой-то шёлковый платок, нижняя губа презрительно дёргается. Про руки и говорить нечего, трясутся, болезные, бледные, пляшут и живут своей жизнью. И одежда странная. Не носят державные мужчины белые шёлковые рубашки, не ступают по-кошачьи, не виляют бёдрами рефлекторно. Если только они не после вызова. На котором их тянули за волосы, с силой приложили лицом о спинку кровати – вон, на скуле цветёт синяк, который придётся запудривать (впервые за долгое время пересыпав в пудреницу пудру, а не что-то более привлекательное) – и под конец барским жестом заткнули парочку лишних купюр за пояс тоненьких штанов. Мудак. Хоть бы накормил или вина налил, в животе со вчерашнего дня пусто. И в голове – пусто. Хотелось лечь и проспать хотя бы пару часов, а лучше пару суток, потом проблеваться и пару раз нюхнуть, а потом уже возвращаться в штаб. Перед этим – морально себя добить, чтобы окончательно подтвердить статус больного на голову самовредителя. Или успокоиться. Каждый приход на эту грязную, исписанную бог весть чем, улочку, сулил сюрпризы. Дима уходил всегда либо с желанием повеситься, либо с относительно умиротворённой душой и парой лишних щепотей в кармане. Любить писателей – задача неблагодарная. Они никогда не отплатят тебе добром. Максимум в главные герои тебя выведут. И мудаком выставят, так что один хуй. Поэтому встреченного много лет назад писателя Дима не любил. Не любил, но единственному позволял целовать прямиком в припухшие, белые теперь совсем, губы. Коля Андреев Диме попался случайно – в баре пересеклись. Дима там бессовестно нажирался после первых в карьере клиентов, Коля, кажется, пил после неудачной встречи с издателем. Им тогда было друг на друга и на проблемы абсолютно наплевать. Просто Дима и без того был грязным, пьяным, болезненно бледным и ещё почти не потасканным, а Коля ни с того ни с сего разговорил его около стойки какими-то умными вещами. Поебались они, правда, не по-умному. Даже друг другу не представившись. В квартирке Коли, затянутой мглой и смогом с завода, на каком-то воняющим домашними животными диване, быстро и отчаянно. Дима наутро обнаружил, что его даже пледом накрыли – и мог бы расчувствоваться, но вместо этого презрительно фыркнул, прошёл на кухню и прямо из бутылки отхлебнул немножко хозяйского вина. – Как тебя хотя бы зовут, потерянный и не найдённый? – поинтересовался обокраденный владелец комнатёнки. Сидел с какими-то бумажками перед собой. Дима пренебрежительно скользнул по ним тогда взглядом, подцепил одну ладонью, но читать решил как-нибудь в другой раз. – Так же, как тебя, – Коваль опустился на стул, хмыкнув, – никак. – Подумать только. Это после всего, что между нами было, молодой ты Иисус Христос? – Во-первых, не оскорбляй меня сравнениями, во-вторых, мы просто потрахались. Ты не особо лучше всей моей клиентуры. Коля тогда усмехнулся, пожал плечами и поставил перед Димой тарелку. С чем-то сложноразличимым, но есть тогда – как и всегда – хотелось настолько, что желудок скрутился. Клиенты не кормят. Не поят. И пледами не накрывают. Если только они не совсем извращенцы. – Дима, – в конце концов буркнул тогда Коваль в перерывах между отправляемыми в рот ложками. – Коля. – Некрасиво. – Мне тоже не нравится. Они оба тогда засмеялись и Дима почему-то подумал, что ему стало легче. – Что за писанина на столе? – Роман. – О чём? – Хочешь, о тебе будет. – Ненавижу всю эту муторную хуйню с музами. Соль передай. – Ты у писателя в доме, Дим. Соль у меня только увеселяющая. Дима истерически, надтреснуто, засмеялся. Не профессиональным смехом – у проституток он хрипловатый и пошлый. А здесь вон, блядства ни грамма. Роман оказался неплохим. Дима знал, потому что второй раз пришёл с целью его прочитать. Исключительно ради этого. Они даже не спали снова. После вызова не хотелось. Хотелось слюнявить пальцем страницы, переворачивая, плеваться ядом на каждое слово и шмыгать носом. Слизистая ещё тогда пошла в пизду. – Слишком много философии, – Дима болтал тощими босыми ногами на чужом диване, отделяя себе дорожку, – хуйня какая-то. И название дурацкое. «Жизнь во мгле», серьёзно, Николя? – Вполне концептуально, – Коля неспешно протянул руку к чужим волосам. Он всё делал неспешно. Поэтому Дима даже не отшатнулся, хотя мог бы. – Я думаю, в запрещёнку попадёт. Будут любить, значит. С гарантией. Дима фыркал, узнавал порой в героях себя, молчал и приходил с таким видом, будто делал Коле величайшее одолжение. На деле сам не знал, чего тут искал. Может, тишины. Коля ведь многое для него сделал – с Ясей познакомил, например, когда здоровье грозило дать сбой и Дима всерьёз заподозрил у себя подарочек от Венеры. Потом просто давал отпустить всё. Из-за случайных публикаций помогал деньгами. Но не любил. И от этого было совсем спокойно. Любви нет. Дима это знал и знает досконально. И знает, как скользнуть в подъезд незамеченным, чужую дверь распахивая. – Мне срочно нужно что-нибудь опиатное при пробуждении, твой диван и чтобы никто не приебался, – заявляет Коваль с порога, – пока я сплю. Коля смотрит на него непроницаемым взглядом, хмыкает и кивает, пропуская пошатывающегося Диму в дом. Иногда, видя Коваля в таком состоянии, мог и за волосы взять, и по щекам дать, чтобы не наглел. Но не сегодня. Сегодня милостиво даст поспать, от чего сердце ликует и жопа разжимается. Дима проходит, небрежно мажет Колю губами по щеке и отворачивается, сразу идя к дивану. – Можешь кое-что записать? Если вдруг меня ебанут, надо будет, чтобы Элу передали информацию. – Кому? – Яся знает. – Так иди к жене, – Коля пожимает плечами. Про свадьбу Дима не говорил до последнего в своё время. Яська растрепала. – Меня не впутывай в это всё, дай мне спокойно закончить бумагомарание. – Коль, не пизди, – Дима с ногами заваливается на жалобно скрипнувший пожелтевший от времени объект, зевнув, – запоминай лучше. Яся на ночь в госпитале осталась, внеурочно. А я тут, пока ебался, узнал, что – запиши, забудешь! – Пушкин на правительство работал. До-олго так. Изрядно. Прилично и порядочно. Потом ушёл, но квартира хорошая у него осталась. И, судя по тому, что он ещё жив, на неплохом счету сидит. Иначе бы грохнули давно. Из правительства просто так не уходят. – Кто, блять, такой Пушкин? – Неважно, – Дима снова зевает и прикрывает глаза, – хоть СанСергеичем его зови, только, если вдруг меня заметут или я просплю больше суток, ну или что ещё случится, до завтрашнего утра дойди либо до Яси, либо до бара, в котором мы с тобой познакомились, Эл там часто бывает. – А почему тебя должны замести? – Потому что, – заспанно подвёл итог Коваль, – я шлюха, Коль. А шлюхи идут в расход первыми. Дима слегка ошибался – первыми в расход обычно идут глубоко разбитые одинокие комики и их молодые соратники. По крайней мере, у потрёпанной серафимовской машины стояли именно двое таких – Лёша и Кирилл. До Питера на поезде не доберёшься. Придётся сначала на служебной тачке Квашонкина добираться до выезда из Столицы, там какими-то тропками, ведомыми только Кириллу, выйти за границу стольного града – и пешочком. С переменным успехом пересаживаясь на машины сочувствующих, которых по тайным опознавательным знакам можно на трассе вылавливать. Лёша не боится. Кирилл это видит – и сначала зауважать ещё больше хочет, а потом пугается сам. Лёша ведь всё бледнее с каждым днём, как будто за Ванечкой своим на тот свет бегом собрался, захватив пепел от сожжённой гитары и пару водолазок, оставшихся в шкафу. Кирилл считает, что любовь – это старческая мура, но вот дружба дело другое. А за месяц он с Лёшей здорово так сдружился. Интересный оказался человек. И уютный. Не такой, как усыновивший негласно Кирилла Серёжа – там уют был шумный, яркий, тёплый и у всех на виду, как свадебный каравай, а тут спокойный, грустный. Кирилл себя на мысли ловит, что лишний раз по плечу хочет Лёшу хлопнуть, прикурить дать, обнять, может, даже – и морщится, потому что ну нельзя так топорно человека из тоски вытаскивать. Надо мозгами пораскинуть. Эх, нет в Державе психологов, а то подсказали бы! – Я хочу тебе финскую границу показать, – заявляет Кирилл, чтобы в тишине не стоять, водителя не ждать, – там красиво. И сам Свято-Петроград. – Ты об этом уже раз пять заявил, – Лёша улыбается и пожимает плечами, – но продолжай. Я никогда не путешествовал. А хотелось. Наверняка вдвоём с Ваней хотелось. Кирилл знает. Лёша может даже не договаривать. Потому что рука у Кирилла сама собой на плече чужом всё-таки оказывается. – Ты это, – язык еле ворочается во рту. Говорение – отстой, – держись. Ему бы понравился Питер. Представь, что он с тобой, что ли. – Он и так со мной, – совершенно спокойно отзывается Лёша, но улыбка у него почему-то никуда не девается, – не переживай, отболит. Когда-нибудь. – Поскорей бы, – выпаливает Кирилл, только потом понимая, что сказал. Еблан. У человека почти муж умер, а ты торопишь. Руку бы тебе, пидорасу, сломать, но Лёша только задумчиво кивает. – Не спеши. Но я рад, я очень рад, что ты здесь. И что именно ты мне об этом говоришь. Ему бы понравился Питер и ты, вот так правильней сказать. Кирилл растерянно замолкает и отворачивается в сторону, сунув руки в карманы. Не сломали. Разве что под сердцем что-то трещит. Невралгия, что ли? Или как там по-научному неожиданные зажимы называются? – Я бы нет. – Точно да, – Лёша улыбается и быстро, ласково как-то, ерошит Кириллу волосы, – Ваня любил людей, чьи шутки хуй поймёшь. Кирилл не успевает ничего ответить – из дому выходит Лёха. Сонный, помятый – всю ночь плакала дочка. Гарик, главная нянька, по делам ушёл, Ксюша тоже где-то пропадала, оставив бутылочки с молоком, вот и приходилось господину с разбитым Идраком лицом качать всю ночь Александру Алексеевну. Та, видимо, думала, что слёзы хотя бы малышне в этой стране помочь могут. Ещё жизни не нюхала. Сразу понятно. – Привет, – настороженно здоровается Кирилл. Подробностей ссоры он не знает. Знает, что вчера трое отцов-основателей ругались до хрипоты. И от этого не было раздражения. Было не по себе. – Привет, – устало сипит Лёха, к транспорту подходя и ключами щёлкая. – Дверь открыта, залезайте. Если что, вы со мной, как свидетели по делу. Забились? – Лёх. – Да? – Что вчера произошло? Щёлкнувший замок кабинета в голове у Идрака звенькает даже сутки спустя. Он за запертой дверью с костяшек кровь чужую стирал. И чувствовал на себе холодный немигающий взгляд Эла. Лучше бы орал. Лучше бы и себя побить дал. Идрак не против. Его и так мудаком конечным считают. Есть соблазн стать ещё хуже, ещё мерзотней, чтобы потом вовек не вознестись. – Ну и что это было? – тихо, устало поинтересовался Эл, садясь на единственный в помещении стул. Вова, конечно же, сразу сзади, руки на плечи кладёт, пальцами своими ласковыми разминает. Сволочь. Вот что больно, а не получать по лицу, вот что бьёт и калечит. Руки эти. Нежные, зацелованные. Мешающие. Не на месте. – Я разбирался с предателем, – Идрак процедил слова сквозь стиснутые до скрежета и крошева зубы, – как ты и учил. Или мне что его, расцеловать? Эл стиснул виски пальцами и отвернулся. Идрак забыть не может, какое у него отрешённое при этом было лицо. Святое. Тьфу. – Идрак, – в разговор вступил Вова, нерешительно закусив губу, – никто не говорит про расцеловку… Идрак вскинул руку в воздух и повернул голову в сторону, показывая всем своим видом, что готов общаться только с Элом. Но тот молчал. Морщился от мигрени, тяжело дышал от боли и молчал. Вова осторожно гладил его по затылку и макушке, но без толку. Только сильней раззадорил Идрака, который подошёл и наглым образом Вову в сторону отпихнул. Локтём. Эл в следующую секунду возмущённо вскочил, любовничка своего собой закрыл, и вместе со злостью у него на лице проявилось удивление. – Что ты, блять, что ты делаешь? – Да ты посмотри на себя! – Идрак тогда не думал о словах. Вообще ни о чём не думал. – Стоишь тут с личной, блять, наложницей, и либо с ума сходишь, либо только и думаешь о том, как к нему прильнуть и с ним потрахаться! Он здесь лишний, я тебе всегда говорил! Не как Лёха, тот вообще предатель, но лишний! Слабак! Что он вообще рядом с тобой делает? Эл то ли простонал сквозь зубы от боли, то ли сдержал рык. Но Вову заслонять собой не перестал. Только шаг вперёд сделал, Идрака за ворот схватив. – А ты? Ты у нас сильный? – прошипел Эл сквозь зубы, тряхнув чужое тело. – Да как ты смеешь его трогать? Он всегда со мной рядом. Он мне жизнь спасает. И ничего взамен не просит. Да будь у тебя хоть капля Вовиной самоотверженности, цены бы тебе не было, сука ты такая! Что ты хочешь-то? Меня под себя переделать? Доказать мне, что я должен стать безупречным пророком? Извини, Идрак, безупречного не будет! Будет преданный! Делу, соратникам. Даже совершающим ошибки. Даже тебя прощу, хотя прощения просить ты не у меня должен. – Эл, Эл, – Вова торопливо попытался усадить лидера обратно на стул, скользнув между спорящими, – сядь, я тебя прошу, ну нельзя в твоём состоянии так вскакивать. Сядь. Пожалуйста, никто от тебя ничего не просит. Не надо передо мной извиняться, успокойтесь, и ты, блять, не ори на него, Айди! – Пошёл ты, – процедил Идрак. – Пошли вы оба. Дверь хлопнула громко и душераздирающе. Вова глотал комочки в горле, Эл обессилено смотрел в пол, Идрак принимал страшные решения. Хотя ничего не может быть так же страшно, как вернуться домой и любимого человека не найти. Вася вон на себе проверил.