Смейся, смейся громче всех

Поводы для счастья у детей в Державе однообразные.Строго упорядоченные библейскими догмами, бдительными родителями и самым главным и милостивым учителем – сводом законов. Вася, когда был маленьким, среди сотен других малышей ночами рождественские и пасхальные службы со свечкой в ладошках отстаивал. И был счастлив – вокруг творился непонятный, но единственный доступный, а потому интересный, праздник. Иконы улыбались приветливо, чуть ли не махали золотоволосому мальчику, на ангела похожему. Мальчик махал в ответ. У Блока «Девушка пела в церковном хоре», у Державы, той ещё поэтессы – «Мальчик болтал со святыми в церкви». Тогда Вася ещё верил, что новые друзья как-нибудь да помогут. Стоит сжать в кулаке крестик и попросить как следует, предварительно постаравшись не грешить. А сейчас Вася не крест сжимает – дверную ручку. В квартире всё разбросано. Так бессовестно, что становится понятно – обыскивали чужие руки и чужие кирзовые сапоги. Даже икона, в красном углу стоящая для маскировки (и лично для Васи), вниз упала. Треснула. Ровно посередине, так, что у Иисуса теперь шрам на лбу в виде молнии. Был какой-то такой персонаж в запрещённой зарубежке. Васе он даже понравился. Книжку через Женю достали, а Серёжа... Серёжа читал тогда вслух. – Серёж? – несмело зовёт Вася, прекрасно зная, что никто не ответит. Женя уехал куда-то на юг, в сторону Ростова, два дня назад, сказал, мол, в ближайшую неделю не ждать. А Серёжу забрали. Не могли не забрать. Скоро ведь день всех святых. В честь этого – торжественный бал, прибавка к пенсии, новые дома и дополнительные обыски. В том числе и тех, кто верил в этого вашего, блять, Сына Божия. Вася обессилено сползает прямо на порог, зажимая рот ладонью. Да быть не может. Серёжа бы обязательно что-нибудь придумал и отвертелся. Это ж его Серёжа, русская смекалка и русское же тоскующее по любви сердце. Вася помнит, как Орлов в детском доме воспитателем подрабатывал, как к нему ляльки липли. Игрушки дарили, рисунки калякали, на плечах катались. Сказки внимательно слушали, веря каждому слову. Наверное, с такими же наивными глазами Вася слушал проповеди лет двадцать назад. За спиной негромко скрипит дверь – на лестничную площадку соседка выходит. Все в доме называли её Ариной, да и по документам вроде Арина, не прикопаешься. Но Вася от всеведущего Женька слышал, что это неправда. Какую-то букву выкинули для маскировки иноверческой, фамилию поменяли, косу заплели, только что не кокошник надели. Ну да впрочем не им, мужеложцам-почти-атеистам про маскировку пиздеть. Сами профессионалами уже заделались. – Ты случайно не знаешь, где Серёжа? – с надеждой интересуется Вася, готовясь услышать хоть что-то хорошее. Но Арина качает головой и кутается в криво вышитый тёмный платок. Глаза, как и всегда, грустные. В Державе женщин с весёлыми глазами не бывает. Улыбаться может каждая, так, что профессиональные актрисы завидуют, но глаза остаются тёмными и печальными. И от слёз никогда не краснеют, ведь слёзы делу не помогают. Васе жаль женщин, жаль себя и страшно за Серёжу. – У вас шум в квартире был. И я не видела, чтобы Серёжа до его начала выходил, значит, там оставался, когда симы пришли. Мне жаль, Вась. – Ты не можешь знать точно, – Вася сглатывает горькую слюну, проведя рукой по лицу сверху вниз, – может, его отпустят сейчас. По ложному обвинению замели. – Отпустят? Арина похожа на Шамаханскую царицу. Её ирония в вопросе так же губительно клюёт в темечко. Царица в Державе должна быть, разумеется, одна. Супруга Богоизбранного, законная и обряженная в жемчуга. Но подсидеть её, помимо Арины, собирались как минимум ещё двое. Те, что только что откинулись на свежесмятые простыни. Золотые – Яся недавно отстригла волосы и высветлила по мере возможностей, сославшись на медицинские показания и ядовитые пары в фармакологической лавке – пряди смешались с пушистыми тёмными кудрями. Уверенная, со следами йода на кончиках пальцев, рука легла между чужих лопаток. – Ксюш, – Яся снова тянется к чужим губам, – ещё раз? – Времени нет, – Севастьянова качает головой, выныривает из-под поцелуя и выпутывается из одеяла. Такая восхитительно красивая, что у Яси дух захватывает. В который раз. Плакаты бы с Ксюши писать, чтобы все граждане так же смело смотрели. Счастье. Даже страшно, как один человек может приносить другому столько счастья. Яся молча закатывает глаза, а потом всё равно со спины Ксюшу обнимает, к позвоночнику выступающему губами жмётся. – О чём задумалась, героиня? – О том, – Ксюша вздыхает и тянется к сигарам на тумбочке. Хорошие. Благодарность от Ясиного пациента, состоятельного, но, удивительно, не такого уж мудака, – как всё перепуталось. – Ты о дочке сейчас? – Обо всём, Ясь. – Конкретней? – Почему вот в нашей семье на подвиги тянет меня, а с семьёй сидеть – Лёшу? Это мне бы подошло пистолет на виду у всех носить, а не под юбкой. А ему пелёнки менять, он же дочери больше меня рад. Нет, я тоже рада, правда, я её люблю, но даже сейчас с ней Гарик, а не я. Я другой жизни хочу, Ясь. Чтобы меня перестали недооценивать. Эл меня считает равной, я у него второе доверенное лицо после Идрака, но весь остальной мир, вне клуба, нас с тобой видит ни на что не годными. Без покрытой головы Бог убьёт. Без детей осталась – не выполнила свой гражданский долг. – Так это же всё хуйня. – Я знаю. Но мне больно от того, что ей почти все следуют. Мы с тобой исключения. Ксюша притягивает к себе валяющееся на полу платье. Под юбкой действительно револьвер будет пристёгнут, но юбка эта такая широкая, что особо и не увидишь. Платье со времён беременности осталось. Яся предпочитает в декольте яд носить. Во-первых, красиво, во-вторых, без крови. Она не любит кровь, особенно на своих руках. Только вот революционные медики чаще убивать обязаны, чем спасать с того света. – И я больше так не могу. – А мне кажется, можешь. Яся прекрасно знает – Ксюша всё может. К примеру, прижать к стенке человека, который слишком уж много утаивает. Приказ свыше, от святейшего начальства с атеистическим мировоззрением. Это самое начальство, отдав приказ, может и поспать хотя бы один час в сутках. По крайней мере, в этом пытается убедить Эла Вова, стоящий над письменным столом и по совместительству над душой. Если она есть. – Ложись, пожалуйста. Без тебя разберутся. Эл поднимает воспалённо-красные, бешеные какие-то, глаза. Ещё немного и начнёт плакать кровавыми слезами. Вроде иконы тоже ими плачут-мироточат. Вова хуй знает, если честно – но согласен поверить в любую дурь, если этот самый Господь напомнит Элу, как жить. Как есть, пить, спать нормально, мириться с друзьями, потому что Идрак непонятно где шляется. Или на небесах только кусты жгут и потопы устраивают? Так этим любая жилищно-коммунальная служба занимается. – Ещё немного поработаю и посплю, Вов, – у Эла откуда-то вылезает примирительный тон и добрая полуулыбка, – а ты, кажется, о чём-то хотел со мной поговорить. – Нет, нет, – Вова поспешно жмётся к чужому лбу собственным, тычется, как слепой котёнок, – я не хотел. Уже не хочу. Всё хорошо. Эл недоверчиво выгибает бровь. Не поверил. Ну конечно. – Ладно, – Вова набирает воздуху в грудь, потому что речь-то фатальная, – Эл, давай уедем? Воцаряется гнетущая, страшная тишина. Эл даже вопросов не задаёт – слишком ошарашен самим предположением о том, что такое возможно. И Вова, пользуясь замешательством, продолжает. Впрочем, куда менее уверенно. – Уедем, да. Ты сам сказал, что революция скоро состоится, народ закипает. А мы можем её переждать. Ты уже сделал столько, сколько никто другой, подумай и о себе. О нас. Я с тобой всю жизнь прожить хочу, Эл. Со своим домиком, с садом там каким, подальше от Столицы. Может, даже за Стеной, плевать. У нас всё будет хорошо, понимаешь? Я тебя не потеряю, ты меня тоже. Мы достаточно смертей видели. А их будет только больше. Тебе разве крови не хватит? Ты же ко мне во сне жмёшься, ты трупы во сне видишь. И я тоже вижу. Эл молчит. Сто раз мог бы перебить, сказать, мол, хуйню несёшь, но не сказал. Вова даже начинает глупо-глупо надеяться – а вдруг? Вдруг будет у них всё, как у людей? У счастливых, выдуманных, а не у реальных, у тех всегда пиздец. – Правда, поедем, Эл, – рука сама тянется к чужому горячему лбу. Вова вспоминает, как они, только приехав в Столицу, сидели на покосившейся крыше и смотрели на звёзды. Точней, смотрел Вова, которому в семнадцать всё ещё казалось, что кто-то посмотрит в ответ. Эл сидел рядом, озябше сопел носом и в конце концов заснул у Вовы на плече. Ещё мальчишка. Почти без крови на руках, такой одинокий, что влюбиться в него было вопросом времени. Вова сам не знал, к чему потянулся: к этой ли неизбывной тоске, а может, и ко всему Элу сразу, но теперь из сердца не вытравишь. – Нас никто никогда не найдёт. А когда будет спокойней, вернёмся. Мы можем быть счастливы, понимаешь? Я ведь тоже так не могу. Я хочу быть с тобой, а не со смертью. Эл реагирует неожиданно – тянется вперёд и осторожно-осторожно губы чужие поцелуем сминает. Вова понимает – это решительное «нет». И хочется выть. От последующих слов ещё сильнее. – Вов, ты не с тем человеком связался, – голос Эла звучит виновато, но спокойно, будто он ни секунды не сомневался в своём выборе, – я всю жизнь буду тебя любить, клянусь, но сильней, чем революцию, чем наше дело, не полюблю. Когда минутку, а может, две, спустя за Элом хлопает дверь, Вова осовело моргает, закусывает губу и смотрит на разложенные на столе листовки. Каждая – хлёсткая, кровожадная, бойкая. Шутки с таким эффектом, что зрители от смеха лопнут не только метафорически, но и буквально. Вот оно, дело, которое Эл так любит и которое Вове тоже пристало бы любить. Но он не может. А вот рывком смахнуть всё со стола и разорвать первую попавшуюся прокламацию – может. И крик дикий в ладонях спрятать, на колени опустившись. Истерика слишком долго спала, чтобы её сдерживать. Вове невыносимо понимать то, что все остальные поняли уже давно. Эл пожертвовал бы собой ради любви. Но ради дела пожертвовал бы ещё и всем, что имел. Любовью в том числе. Саша считает, что с любовью ничего сделать нельзя. Пожертвовать, продать, отказаться, найти – всё хуйня и сказки. Она просто есть и всё. У Малого её дохуя, правда, желающих получить свою дозу поубавилось – Лёша после стычки с Идраком с Сашей упорно и печально не разговаривал. А если и разговаривал, то через Ксюшу – она Малого позвала стать крёстным. Саша, конечно, согласился. Он и маленькую Сашку любить будет, места в сердце хватит. Он даже и Костю почти полюбил. Почти – потому что по-настоящему пока не получается. Но Пушкин, казалось, и не ждал бурных чувств и преданности на всю жизнь вкупе с постельными безобразиями. Его вполне устраивало разрешение Малого любить Малого же. Правда, сегодня Саша в руки даваться не намерен – стоило Косте потянуться к воротнику затасканной рубашки, торопливо ладонь вперёд выставил, погоди, мол. Одна тревога нуждалась в развеивании. Или подтверждении. – Костян? – Да? – Ты когда-нибудь хотел поработать на правительство? Или работал? Мне просто Яся сказала, чтобы я тебя насчёт профессии твоей бывшей не расспрашивал. А раз она так сказала, значит, точно надо спросить. Саша в кои-то веки фразу не выпаливает, а медленно растягивает. И пытливо заглядывает Косте в глаза. Немыслимым кажется, чтобы Пушкин кивнул. Ну нельзя же так. Саша ему вон как верит, сильней всех. Умный, ироничный, приёмники и серда разбитые собирает. А что гостевая комната есть, так какая разница? Уютная комната. Спать можно, если тебе в плечо шмальнули. Ведь правда же, ничего такого? Костя несколько секунд медлит, потом медленно мотает головой. – Нет, конечно, Саш. Ну, точней, не совсем так. Я работал на обыкновенной работе, уж извини за тавтологию, не на правительство, не в их целях. На них самих работать не хотел и не хочу. Никогда бы не стал. – То есть просто для себя работал, да? И комнату получил по случайности? – уточняет почти успокоившийся Саша. В самом деле, жить с такой правдой легче. Можно продолжать доверять каждому, кто тебя любит. Ведь это очень хороший показатель. – Конечно, – Костя кивает и нервно протирает стёкла очков. Незаметным жестом, Саша не успевает приглядеться. – Стал бы я тебе врать по поводу такого. Да и кто меня взял бы в штаб, будь я шпионом? – Ага. Саша не успевает улыбнуться и разрешить-таки себя поцеловать. Дверь распахивается рывком, будто её пнули. А может, и пнули. – Пушкин, – Ксюша пистолет сжимает так, как будто она – утопающая, и от этого зависит её жизнь. Хотя на деле в этих уставших уверенных руках Костя и его осторожная ложь, – кисти за голову и за мной. Если бы у тебя твоя работа на зажравшихся была в прошлом, я бы пришла без пистолета. Но ты, оказывается, и сейчас информацию сливаешь. Саша, назад. Другой Саша тоже делает шаг назад, когда видит Лёшу на своём пороге. Потом только хмурится и пожимает плечами. Ещё более маленький, ещё более ссутуленный стал за пробежавший месяц, будто истлел заживо, заболел чем смертельным. Воробушек. Лёша делает попытку пригреть, приласкать, к себе прижать, как раньше, но Саша – поразительное сходство у тёзок, интересно, похож ли какой-нибудь Николай Чудотворец на Николая Угодника? – тоже выставляет ладонь вперёд. – Лёш, не на пороге. – Зайти можно? Саша думает пару секунд, а потом пожимает плечами. Глаза суровые больно. Никогда он так на Лёшу не смотрел. А у Лёши ломка, как у морфиниста или дешёвой кокаинеточки, Лёше плечи эти бледные целовать хочется, к себе прижать и встряхнуть до хруста. Но Саша держит дистанцию. Садист. – Когда найдёшь способ мне отсюда уехать, тогда и приходи. Лёша думает, что задача невыполнимая. Лёша не знает, что из-под пистолета его жены или из застенков, куда уводят задержанных в ходе обыска, сбежать сложнее. Впрочем, у одного из попавшихся получается.