Смейся, смейся громче всех

В тюрьме, вообще-то, не так уж плохо – по крайней мере, тихо. Сам орать не будешь, никто не будет – палачи бесстрастные, молчаливые, нередко сами с отрезанными языками. Словно бы Держава, ласково гладя тебя по голове, вопрошала, а что ж тебе не нравится. Застенки уютные, еда есть, а что щипцы раскалённые к спине прижимают, так это для прогревания костей. Серёжа и не жаловался. Серёжа просто сбежал. Не то чтобы это было так просто. Но Серёжа достаточно слушал детей в детдоме, с которыми работал. У половины родители сидели по тюрьмам, только говорить это было нельзя – расстреляют, как виноватого в своей семье и в том, от кого родился. Вот и шептали воспитателю на ушко, мол, а у меня папа вот так сбежал, а у меня мама знает, где проход из Северного отделения и обещала меня с собой забрать, сразу когда выберется. Да и Женёк рассказывал, как своих бывших товарищей вытаскивал. Кто какие решётки делает, где охранников подкупить проще. Серёжа благодарит бога, которого, конечно же, не существует, за то, что внимательно слушал. Потому что привели его в камеру потрёпанную, без объяснения причин – было время не тратиться на вопли «да как вы смеете, без вины сажать», а оценить обстановку. По соседству никто не сидел, камера пустая. Значит, казнили совсем недавно. Решётка хлипкая. Охранники – не хилые, но и не образцы мужественности, сойдёт. Серёжа даже не успел отчаяться. Нет, подумал, конечно, о том, что будет, если не получится, как его мальчики будут без него, но потом решил, что это хуйня. Правильно решил – потому что перед Серёжей через сутки был дом. Обшарпанный, но родной. Понятно, что надо валить, что его искать будут, как только очнётся вырубленный охранник – но без прощания с Васей куда ж Серёжа денется? Вот и идёт себе к квартире. В которой – Серёжа точно знает, присутствовал – всё разворочено. Надо хватать паспорт и куда-нибудь к границе. Недели на две. Вася спит за столом. Не ложился. Серёжа знает – он выучил. Сморил сон, значит, бедного, переволновался. И ведь и Жени рядом нет, чтобы утешить-то, сука! Вот и как его одного оставить? С собой, что ли, на границу брать? С ума ведь сойдёт, оставь здесь. – Васют, – Серёжа опирается о косяк, едва-едва слышно шепча. Вася подрывается в ту же секунду – Серёже аж страшно, как со стула не навернулся. И на шею кидается так же торопливо, прижавшись носом к виску. В кровь разодранному. Видимо, об решётку. И вроде больно, когда губы чужие по нему проходятся, ранка-то открытая, а вроде приятно. Это Иисус их местный пусть страдает. У Серёжи тернового венца нет. – Мой ты хороший, – Вася судорожно дышит Орлову в ухо и, кажется, вот-вот сознание потеряет, – я уж думал, из какой тюрьмы тебя вытаскивать. – Из Северной, – Серёжа смеётся, но как=то невесело, – потом вытащишь. Собирай вещи, Вась. Я тут кое-что решил. У Жени репутация ниже никуда, у меня теперь вот тоже, искать будут, а тебе ещё спастись можно. Езжай. Подальше. У тебя богословское образование почти есть, скажешь, что священник или миссионер. Только подальше от Столицы. Вася нерешительно качает головой. Не потому, что не уверен, а потому, что устал. Не спал, искал Серёжу по знакомым. Вон как руки трясутся. У Жени руки изуродованные, у Васи в треморе. Серёжа думает, что у него одного нормальные. Поэтому и держит обоих. Крепко, бережно. – Вы моя семья, Серёж. У меня нет другой. И может не стать этой. Жаль, что Вася о том не думает. Вещи они собирают поспешно, как будто за ними гонятся – впрочем, так и есть. Переехать для начала надо хотя бы на другую квартиру, а потом Эл поможет. По крайней мере, хочется верить. – Не забудь только, – Серёжа вытаскивает из шкафа коробку, – это Жени. Помнишь, он просил взять, если вдруг что–то случится? – Засушенные мотыльки? Помню, – Вася берёт баночку в руки. Мёртвые бабочки лежат и спят. Хоть у кого-то есть на это право. – Он сказал, что так борется со своим страхом с детства. Мол, его пугали мотыльки, пока он не понял, что сильней. Я тогда подумал – ну что за дурак? Как можно было сомневаться, что ты сильней маленького мотылька? А потом понял – все наши страхи такие же. Особенно перед Богом. Ну что он нам сделает? Максимум будет маячить перед глазами на иконах. Как мотыльки. Только Женёк своих мотыльков убил, а я Бога нет. Верю зачем-то. – Подожди, Васька, – Серёжа накрывает его ладонь своей, тёплой и ободранной, – мы скоро все поверим. Страшно же. Ещё будешь учить молиться. А Женя уже научил поджигать – квартирку они спалили сразу, как собрались. Дым вонючий, огонь слабый, но всё, что надо, уничтожит. И похоже на то, как будто Вася пытался самоубийство совершить. Газом воняет. Потом, конечно, поймут, что трупа нет, но в первые минуты подумают и такую версию. Плюс минута к возможности найти Женю и уйти. Жалко, конечно, жечь квартиру, в которой столько поцелуев было урвано, но Серёжа целует Васю снова на фоне валящего из окон дыма – и, наверное, всё будет хорошо. Идрак мог быть совершенно спокойным, когда хотел. Если рядом Эла не оказывалось, разумеется – катализатора всех проблем. И мышца не дёрнется. Только внутри в эти моменты в основном было паршиво. А сейчас – всё переворачивалось, тянуло, сковывало ужасом. Пальцы тряслись. Впервые он был в кабинете главы серафимов не как арестованный. – Вы сказали, – лицом к нему не разворачиваются, много чести, – что у вас есть информация, которая нас заинтересует. Идрак не видит лиц. Все серафимы одинаковые, в своих сраных кожаных униформах и с холодными благочестивыми лицами. Его собственное лицо кажется сейчас, наверное, диким и грубым. А должно сгнившим. Ничего хуже, чем то, что он творит, придумать нельзя. Вот, ещё секунда и могильные черви из глаз полезут. – Говорите, – Артемий Артурович спокоен, даже не повернулся, но рука в кулак сжимается, – я ради вас людей собрал. Разумеется, самых приближённых. Оно и видно – Лёхи нет. У Долгополова своего. – У меня есть информация, – не пляши, голос, не пляши, так надо, – о том, кто руководит самой большой оппозиционной группировкой в городе. – Айди! У Эла бодрый голос, им по двадцать и они первый раз в тунелли заброшенного метро спустились не для того, чтобы делами заняться, а просто чтобы погулять. В итоге вышли на какую-то станцию, перепачканные и счастливые. Больно красивая станция. – Когда мы мир перевернём, – Эл оборачивается к Идраку и подмигивает, – мы всё отстроим. Будут станции. С вот такими заебенными лампочками. Ярче нимбов, а, красиво же! У Эла над головой та самая лампочка. У Эла над головой тот самый нимб. – Идрак. Им по двадцать пять. Клуб собирается регулярно, а у Эла царапины на лбу. Снова куда-то лез, и не хочет говорить Вове – обрабатывает Идрак. Близко. Они оба не думают, что так близко чужие люди не сидят. – Не возмущайся. Сам виноват. Больно? – Нет. Не больно. – Ага. Эл улыбается и тычется носом в чужой лоб, наклонившись от усталости. Хорошо, что не целует. В лоб целуют покойников. – Сволочь. Им по двадцать шесть. Идрак уже не помнит, из-за чего они поссорились, но у Эла перекошено лицо. Мигрени начались тогда. Будто Эл просто не выдерживал давления сверху, от бога этого сраного, и снизу, от всех, кто умирал во взрывах и терактах. Идрак сглатывает и выдерживает все взгляды без крика только потому, что за спиной будто бы стоит Эл. Говорящий, мол, раз начал, так доделай. – Я знаю, кто это, – язык еле ворочается в сухом рту, – но не знаю его планов. – А откуда знаете? – любопытствует кто-то, но Артемий Артурович останавливает подчинённого одним движением руки. – Интересно. У нас есть свои люди у подпольщиков – они сливают нам куда более ценные вещи, но личность главы не трогали. Они его так боятся? – Уважают, – твёрдо отвечает Идрак. Глава кивает, а после наконец-то в глаза Идраку смотрит. Непроницаемо. За плечи берёт, впрочем, брезгливо кривясь. – Почему вы решили назвать его имя властям? – Потому что это мой гражданский долг, – Идрак спокоен. Не гражданский, нет. Перед собой. Эл совершенно не контролирует ситуацию, да и не казнят его, если возьмут просто по подозрению. Он обязательно выкрутится, вытащат, но пока будет в тюрьме, можно будет взять ситуацию в более рациональные руки. И кровь перестанет хлестать. Слишком много смертей. А Эл заигрался в бога. Обсуждение длится недолго – серафимы ему не верят и слава богу. Значит, если Эл будет всё отрицать и покажет поддельные документы, есть шанс протянуть время. До настоящей ли революции, до освобождения ли, неважно. Может, просто сошлют. Идрак убаюкивает себя мыслью, что Эл всегда из всего выкручивался, и даже от этого мерзкого карего взгляда (не своего, господи, не своего, у него не глаза предателя, у него глаза того, кто знает, что делает, господи) Артемия Артуровича уйдёт. В руках сами собой оказываются деньги. Идрак качает головой. – Благодарю за оказанную милость, – блевануть бы от такой благодарности, – но я денег не возьму. Потом. Позже. Артемий Артурович безразлично цокает языком. – Как скажете. Вы ответственный человек, Идрак. – Служу Державе. А руки не служат. Трясутся и вцепляются в собственное горло, оказавшись на улице. Что-то душит. Как петля. Лёша нервно ходит перед дверью Саши. Тот сказал подождать, услышав знакомый голос, но прошло слишком много времени. Слышится скрип двигаемой по полу табуретки и Лёша, услышав его, не выдерживает – выбивает дверь плечом. Правильно делает, потому что пока у Идрака на шее петля метафорическая, у Саши настоящая. Лёша с ужасом бежит вперёд и тельце чужое на руки берёт – Саша смотрит в душу красными глазами и дрожит. Петля висит, мыло показательно на диване лежит, весь дрожит, бедный, господи. – Мой хороший, – Лёша с ужасом проводит по лицу Саши ладонью. Дрожащей. Ломанной. – Ты чего удумал? Саша плачет в открытую. Слёзы текут по щекам, грудка цыплячья от всхлипов трясётся. Почти сломанный, без следа, правда, верёвки, ну да наверное не успела отпечататься. – Я больше не могу здесь жить. Лёша. Не могу. Ты же сам сказал, что я никуда не уеду, так что…. – Саша! Лёша судорожно прижимает чужую голову к себе, укачивая слегка. – Саша, Сашенька, да я умру, но я добьюсь, чтоб тебя выпустили. Ты же мой хороший. Я достану документы, я обещаю, я свои тебе отдам, ты только не умирай… Глаза, поднявшиеся к потолку, видят, что петля не была закреплена. Накинута для виду. Наверняка обман зрения. Как и то, что Саша, которого обнимает клянущийся Лёша, улыбается.