Смейся, смейся громче всех

Столица молчала. Молчала с самого утра, надрывно, так, что звенело в ушах – молчали прохожие, стоящие под первым в этом месяце то ли снегом, то ли дождём, собаки, дерущиеся за мозговую косточку – может, только в ней мозг и остался, часы на башне, зашторенные окна, церковные колокола и редкие машины. Гарик тоже молчал, слившись с серой толпой – у него самого пальто, конечно, было коричневое, и глаза светились ярче, чем следовало бы, но толпа его приняла без вопросов. Как и следовало. Сегодня на площади вешали преступников, и полки, и тепло в конце строки, и в телефонной… Нет, вспоминать запрещённые песни неповадно. Ну или как минимум не лучшая идея. Он не знал никого из тех, кого сегодня обещали вздёрнуть – но никто и так никогда не знал, кто будет под мешком. Гарик, например, однажды стоял в толпе рядом с каким-то смутно знакомым парнишкой, который до объявления казнённых улыбался спокойно, а когда вывели осуждённых – хлопнулся в обморок. Оказалось, подменили этих самых осуждённых. И надо было лично ходить проверять. В толпе Гарик неожиданно замечает Женю – странно даже. Вася весь истосковался, что Женёк не появляется, а тот, оказывается, вообще Столицу не покидал. Ну или очень быстро успел вернуться. – Здравствуй, – шепчет Гарик еле слышно, оказавшись рядом с Сидоровым. – Здравствуй, – с вечной улыбкой отвечает Женя. Вот и поговорили. Гарик было хочет узнать, а где товарищ-амбассадор кудрявых патл пропадал, но поток идущих выносит их к площади. Там не до разговоров. Там стоит привычный эшафот и серафимовские машины. Лёхи, правда, не видно. Опять, наверное, у своей зазнобы. – Ибо сказал Господь, – слышится хрипловатый приговор Артемия Артуровича, – если будет уговаривать тебя тайно брат твой, сын отца твоего или сын матери твоей, или сын твой, или дочь твоя, или жена на лоне твоем, или друг твой, который для тебя, как душа твоя, говоря: «пойдем и будем служить богам иным, которых не знал ты и отцы твои»… В толпе слышится истошный крик. Кто-то не выдержал ещё до начала казни. Обморок, видимо. – …богам тех народов, которые вокруг тебя, близких к тебе или отдаленных от тебя, от одного края земли до другого — то не соглашайся с ним и не слушай его; и да не пощадит его глаз твой, не жалей его и не прикрывай его, но убей его; твоя рука прежде всех должна быть на нем, чтоб убить его, а потом руки всего народа. Гарик смотрит на осуждённых, возводимых на эшафот. Под мешком обнаруживается смутно знакомое лицо. Совсем молоденький мальчик. Белая рубашка, странные шуточки, улыбочка… Миша. Кажется, его звали Миша. Актёром хотел стать. Жениться. Много мечтать возбраняется. – …побей его камнями до смерти, ибо он покушался отвратить тебя от Господа, Бога твоего, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства. Этот человек и те, кто с ним, – глава серафимов небрежно кивнул в сторону Миши, который истерично смеялся, упав на колени, – в Бога не верили вовсе. Но распространяли богохульство и разврат, и да будет Бог им судья. Миша истошно заорал, забился в конвульсиях. Упавшая в обморок ответила ему тихим всхлипом. Гарик не видел её лица и был счастлив, на самом деле, что не видел – не выдержал бы. Не страшно смотреть на тех, кто умирает. Страшно смотреть на тех, кому с их смертями жить. Ежесекундно. – Не смотри, – шепнул ему на ухо Женя. – Он долго мучаться будет, не смотри. Гарик отвернулся – зря, потому что в Артемия Артуровича полетело обручальное кольцо. Сонечка. Гарик вспомнил, как звали невесту Миши – Сонечка, как у Достоевского. Всегда тихая, просто агнец божий, а сейчас исступлённо что-то шептала, глядя на верховного серафима. Её должны были незамедлительно задержать. Но не задержали, просто бросили на землю. Головы осуждённых продели в петли. Выпнули скамейку из-под ног. Гарик зажмурился – ему на секунду показалось, что на месте одного из захрипевших был Идрак. Просто показалось, слава тебе госп… Да пошёл ты нахуй, Господи, со своим выведением из Египта и побиением камнями, пошёл нахуй и не возвращайся. – И так будет с каждым, – Артемий Артурович брезгливо бросил прилетевшее в него кольцо на землю, – кто пойдёт против устоев. Мы введём и побивание камнями, и будем каждое повешение заменять костром, если понадобится. Ересь не имеет права на жизнь, и даже если ваш ближний в ней замешан, убейте его – убейте и никто вас не осудит. Напротив, Господь и Богоизбранный откроют вам своё сердце. Ибо лишающих жизни неверных любит Бог, и будет любить до Судного Дня. – Значит, и тебя убить можно, гнида серафимская? – негромко произносит Женёк над ухом у Гарика. И тут же исчез. Будто и не было. Только почему-то у ног Гарика осталось пятнышко крови – с Женька, что ли, натекло? Интересно, чья. Явно не краска, краску Гарик знал хорошо. Её в детстве вместе клея нюхали. Костя же в данный момент нюхает порох и сигаретный дым. Ксюша упирает дуло пистолета ему в затылок – они пришли в какую-то комнатушку, и воняет здесь самокрутками и войной. Там, помимо них, Идрак, у которого как-то странно дёргается глаз, Яся, и Вова стоит в углу и спокойно курит. Эла… Эла нет. Первое, что бросается в глаза. Зато следом заходят Вася с Серёжей. Костя нервно сглатывает – с одной стороны, раз Эла нет, вряд ли его расстреляют прямо здесь, а с другой, Идрак по степени жёсткости к предателям куда хуже. Не зажившее разбитое Лёшино лицо помнит. – Итак, – Идрак звучит неуверенно. Дело не в Косте. Дело в чём-то другом. Что-то это самое случилось недавно, что-то, что заставило самого непробиваемого и злого из них выглядеть растерянным мальчишкой. – Я оказался прав в очередной раз насчёт того, кто тут предатель. – Вы, – коротко и холодно поправляет Вова, – Эл узнал это первым. Повисает тишина. В конце концов удар берёт на себя Лёха. Тоже, к слову, белый весь, как из морга. С Сашей что-то? Похуй. Главное, с другим Сашей всё в порядке. Ладно хоть следом не побежал. – Блять, начнём с того, что в архивах копался я, – Лёша поднимает обе руки и переглядывается с Ксюшей. – Я и выяснил, что Костя работал в ВЦК. Вычислял, что бы зацензурить. Потом на него напал один из родственников погибших по приговору этого самого ВЦК. Повредил серьёзно, так, что Косте дали год на восстановление. А потом он подал в отставку. Возражать не стали. За этот год он уже успел связаться с Элом, который тогда ещё и нас толком не собрал. После отставки, казалось бы, полностью сменил взгляды. Но, оказалось, ВЦК даёт отставку на определённых условиях. Ты должен сливать им сведения и материалы, если найдёшь еретиков – так сказать, просто смена деятельности, не бумажки подписывать, а раздобывать материалы для бумажек. Костя исправно сливал. Поначалу ложные. Потом его прижали к ногтю и начал сливать настоящие. В крайний раз зашёл слишком далеко, попытался раскрыть план помещения, в котором будем выступать. Не вышло, но факта это не отменяет – на нас готовилась облава. По его вине. – Хорошая речь, Лёш, - вступает в разговор Вася. Ну хоть этот счастлив. Серёжа же здесь. – А в обратную сторону это не работало? – Работало, - нехотя признаётся Лёха, – иногда Костя знал всё то, что не знали мы. Теперь даже понятно, откуда. Ксюша сильней прижимает пистолет к затылку Кости. У неё, кажется, как у волчицы, защищающей волчат, горят глаза. По крайней мере, Пушкин такое выражение у неё на лице видел, несложно представить. В состоянии и глотку перегрызть, совершенно спокойно. – Это не оправдание. Идрак, скажи ему. – Я не могу. – Что? – Не могу его расстрелять, Ксюша. Искать будут. Как ты себе это представляешь, сотрудника ВЦК – и оставят? – Не можешь сам, дай я, мне не жалко, – руки у Ксюши беспокойные, нервные и справедливые, и Лёша, глядящий на них, думает, что, раз уже отдал сердце Сашке, отдал бы в них голову. Жена и муж одна сатана, да, только в их паре Ксюша ангел мести, а он мелкий выебанный во все щели начальством чертёнок. – Ксюша права, - неожиданно встаёт с пола Серёжа, – у нас слишком много планов, чтобы их кто-то раскрыл. Мне Костяна жалко, я не спорю, но выбирать-то надо. Вась, я прав? Глядя на то, с какой нежностью Вася кивает, Костя собственными чувствами давится. Хоть бы раз ему Саша так кивнул. Но Саша так умел кивать только Лёше. Со слепым обожанием, уважением и что там ещё есть с «ж» в серединке? Вырождение? Вырожденцы они тут все. Костя умирать совершенно не намеревается. Отбить Сашу, забрать, пользуясь положением, перебраться подальше, куда-нибудь за город, а то и за границу, не принять ничью сторону, это собирается. А потом будет видно, на чью встать. Революционная импонировала больше, но вразрез с жизнью шла. Да и Саше в революции не место. Малой-Маленький. С улицы долетают крики. Все недоумевающе переглядываются – тишина же стояла, хоть ножом хуячь. В день казней всегда так. Что сейчас-то случилось? – Вась..., - тянет Серёжа, но Идрак перебивает его сразу. Вову, который собирается пойти проверять, так вообще ловит за плечо. – Сначала решаем, что делать с предателем, - произносит он тихо, – а потом уже… где Лёша? Лёшу, оказывается, за плечо поймать не успели. Именно поэтому в него на выходе врезается Саша. – Малой, ты чего? – интересуется Лёша, выдохнув. Прибежал, значит, за своим Костей. Или просто прибежал. Это же Саша, с ним никогда ничего не понятно. Ксюше голову, Долгополову сердце, а Сашке… Сашке обе руки, которые он хватает и без приглашения. – За Костей? – Не совсем, - шепчет Саша, и губы у него дрожат. – Я к тебе. – Ко мне? – К тебе. Пожалуйста, не стреляй в него. И других отговори. Я его не люблю, правда, но он хороший. Отпусти. Я с ним поговорю, меня он послушает, больше так не будет… – Ты как ребёнок, Саш. Больше не будет? Это измена, а не разбитая ваза. – Лёш, пожалуйста. Лёша беспомощно опускает голову на чужую макушку. Со стороны кажется, что бравый серафим успокаивает свою боевую подругу. Боевая подруга обнимает его и гладит по отощавшей спине. – Я не хочу, чтобы умирали, – честно признаётся Саша, – даже если вдруг виноваты. Дай ему уехать. Уйти. Пожалуйста, Лёш. Я могу взять вину на себя, мне совсем не страшно. Ну пиздец, конечно, серафиму, летать не сможет. Зато может отвести Сашу за угол и посмотреть в глаза. Внимательно так, как на допросах. – Саш, это не от меня зависит. Но я обещаю, сделаю всё что смогу, если ты… Потребовать исполнения своих условий (беги, беги, маленький, никогда не оглядывайся, если ты умрёшь в заварушке, я себе не прощу) Лёша не успевает. Вдалеке вновь слышатся крики. И смех.