Товарищ мент

Следующие рабочие дни оказываются особенно изнуряющими. Третьякову очень хочется возвести глаза к небу, вопросить у Боженьки (если таковой имелся), за что ему такие наказания. Он же вроде хороший врач, блестящий специалист, спасает руки-ноги-головы, помогает людям, забивает на личную жизнь и финансовое состояние ради вот этого пресловутого призвания, делает доброе дело, в конце концов. А судьба ему такие чудесные «подарки» подкидывает. Молодой хирург, конечно, на своём врачебном посту всякие кадры видал. Люди ему под наркозом и анекдоты рассказывали, и уверяли, что он на их умершего дедушку похож (реинкарнация, не иначе!), и даже послания от инопланетян передавали. Чего только не было. Но чтобы замуж, да ещё и так настойчиво… И, самое главное, какого хрена всех именно этот эпизод не отпускает?! Илья страдальчески вздыхает, тянет зубами ещё один кусок сухого ломтя хлеба с колбасой, сидя с ногами на видавшем всякое диване в ординаторской. План планом, но к концу третьей недели пребывания мента в их чудесной богадельне Илья все ещё не особо понимает, что за кадр такой Игорь Гром. То он угрюмым взглядом сверлит стены в палате, неподвижным изваянием лежит на постели; то он воодушевлённо рассказывает в столовой кругу приближенных лиц (в числе которых обязательно заведующая педиатрического отделением, потому что ее сыночка собирается поступать в ментовскую академию) о трудностях и особенностях профессии полицейского; а иногда, как истинная добродетель, помогает на складе, перетаскивает какие-то коробки (не особо тяжёлые, соблюдает предписания врача), ловит восхищённые взгляды медсестёр и младших сотрудниц. В общем, по факту Игорь ведёт себя как почти самый обычный человек (не мент) на свете. Вот только умело подхватывает общее настроение, и едва в его поле зрения оказывается молодой хирург, так у мужчины, кажется, в башке начинает играть вальс Мендельсона, не меньше, перекрывая все остальные возможные разумные мысли. По-другому объяснить такое странное поведение и неуместные комментарии в свой адрес Третьяков просто не может. Или не хочет. Илья выкидывает в мусорную корзину остатки бутерброда, без зазрения совести вытирая руки об собственные колени, пока память услужливо подсовывает ему совсем свежие воспоминания.

***

— Не, ну вы мне объясните, товарищ майор, — вздыхает Илья на очередной комплимент про «выдающихся» врачей, крутит в руках злополучные результаты рентгена. Хорошие на самом деле результаты. Рёбра у мента заживают быстро. — А у полицейских, что, совсем всё с личной жизнью плохо? Игорь жмёт плечами. — Вам ли не знать, что нынче дамы не любят представителей госорганов. Всем предпринимателей да айтишников подавай. Третьяков переводит взгляд на мужчину. — А не дамы? — И не дамы. Гром внимательно смотрит в ответ. Усмехается. Илье очень хочется громко сматериться вслух. Но профессиональная этика ему таких слабостей не простит. — В общем, процесс восстановления идёт по плану, скоро будем снимать швы. Попрошу их обильно не мочить и лишний раз не трогать. Инфекции нам с вами ещё не хватало. Мужчина согласно кивает. Насколько из него хороший мент Третьяков не знает, но, видимо, не очень, раз тот оказался на хирургическом столе. Однако отрицать тот факт, что пациент он вполне покладистый, смысла нет. Жалко только, что этот самый пациент с завидным упорством продолжает компостировать ему мозги своими намёками. Может быть, без всего этого и правда смогли бы подружиться — иметь хороших знакомых в полиции дело полезное. Родной бы точно заценил такой подход. Игорь же только заценивает его задницу. По словам Серёги, конечно же. — Ладно, Игорь Константинович, я вас покидаю, моя смена заканчивается через двадцать минут. Хорошего вечера! — Илья Евгеньевич, подождите. Останавливает на месте Третьякова не низкий голос, а крепкая хватка чужих пальцев за край собственного халата. Он поворачивается к Грому лицом, морально готовится к буре. — Когда меня примерно выпишут? – внезапно задаёт мент совершенно обычный и рядовой вопрос. Илья даже опешивает на мгновение, задумчиво пальцами разглаживая свои усы. — Ну, если вы и дальше так же будете следовать всем рекомендациям, то может ещё немного вас помучаем, и в конце месяца пойдёте на выписку. — а затем добавляет абсолютно без задних мыслей. — А что? Куда-то торопитесь? У Грома сразу же как-то нездорово начинают блестеть глаза. Зря, шепчет сознание голосом Серёги в голове, рано расслабился. — В ювелирку бы. Обручальные кольца сами себя не выберут. Иди ты нахуй, Серый, так же мысленно отвечает ему Третьяков, выдёргивает белую ткань из чужой ладони. И, прежде чем покинуть палату, бросает скомканное «до свидания», намеренно пропуская мимо ушей хриплый смех.

***

Уже дома, лёжа на диване, Илья решает, что с планом отмщения следует поторопиться. А то и вправду скоро этого хитровыебанного мента выпишут, и отправится он дальше калечить преступников, повышать уровень раскрываемости в их прекрасном городе. Соблазнительной мыслью кажется забить на всё, не напрягаться лишний раз и дождаться, когда этот момент наступит, и все забудут про свадебную лихорадку, а Третьяков со спокойной душой продолжит исполнять завещания Гиппократа. Однако по-детски тупая обида и ущемленное эго убеждают его в обратном. Да и если он ещё раз услышит шуточку про то, какая мент и врач прекрасная пара, то у него точно начнёт дёргаться глаз. Или сразу оба. Здоровье вещь хрупкая, поэтому выход был только один. — И будет мстя моя страшна, — сонно бормочет себе под нос Илья и закрывает глаза. Серёга одобрительно сопит с соседней койки-места.

***

Катенька, молоденькая медсестра (или просто «дура», как её в мыслях называл Третьяков), согласно кивает на слова старшего коллеги, воодушевлённо хлопает глазками, ещё раз повторяет указанные инструкции и убегает дальше по коридору. Илья прячет улыбку под самым носом, а потом бодрым шагом направляется в другую сторону. Храни господь, что начальство больницы не теряет веры в светлое будущее молодёжи и продолжает нанимать новые кадры.

***

— В сто пятую срочно! Игорь совершенно не ожидает Третьякова, который с криками раненного зверя врывается в палату. — Чё? — В сто пятую, Игорь Константинович, срочно говорю! Вас там уже ожидают. — Так утром же, — мужчина как-то нелепо ведёт ладонью по своему боку, одаривает врача озадаченным взглядом. — Швы сняли уже. — Без вопросов, давайте-давайте! И без стеснения хватает Грома под локоть, чтобы выпроводить из комнаты. Застревают оба у самого порога, потому что мужчина крепко вцепляется пальцами в стену по обе стороны от прохода, не даёт вытолкнуть себя в коридор. Илья в своих фантазиях ломает ему рёбра снова, но все-таки мент есть мент. Пожалуй, было бы даже немного грустно, если бы Игорь поддался так просто. Самую малость. — Зачем мне туда идти? — Анализы, — невпопад выдаёт молодой врач. Игорь разворачивается к нему лицу, всё так же ладонями держится за дверную коробку, теперь уже перекрывая выход для самого Третьякова, и насмешливо смотрит в ответ. — Какие анализы? Илья начинает чувствовать себя как на настоящем допросе. — Дополнительные. — Кровь? — спрашивает мужчина. — Моча? Ага, та, что ударила тебе в голову, думает Третьяков, но упрямо поджимает губы, качает головой. — Игорь Константинович, мы же с вами об этом говорили, своего лечащего врача надо слушаться, если хотите в ближайшем будущем покинуть больницу. Игорь Константинович далеко не дурак, Илья это прекрасно понимает. Но, видимо, в глазах у него сияет такое неподдельное предвкушение, что майор всё же решает подчиниться, опускает руки вдоль тела. — Хорошо, — спустя недолгую паузу соглашается Гром и поправляет мятую рубашку на плечах. — Но только потому, что мой лечащий врач – вы, Илья Евгеньевич. Впервые чужая озабоченность его персоной играет Илье на руку, и хирург даже выдавливает из себя притворно милую улыбку, не закатывает глаза и не вздыхает тягостно. Да только толку. Шоу, как такового, не случается. Игорь вываливается из комнаты, на двери которой красуются потёртые цифры один и пять (без нуля посередине), сразу после вылетевшей оттуда пулей Катеньки. У девушки красное от злости лицо, глаза мечут молнии, а ещё она так совсем недвусмысленно задевает Третьякова неприятно своим острым плечом, когда проходит мимо. Илья ловит хитрый взгляд Грома, замирает напротив. Остальные снующие туда-сюда люди то ли намеренно, то ли невольно не обращают внимания на всё происходящее ровно до того момента, пока мужчина не открывает рот и не произносит громко следующие слова: — Так что, золото или серебро? — Боюсь, что с вашей зарплатой, Игорь Константинович, только бижутерия. — Обижаете, Илья Евгеньевич, я же майор, а не сержант! Вокруг начинают раздаваться нескромные смешки. Ничего, проиграть одну битву – это еще не значит потерпеть поражение в войне.

***

— Что делаешь? Серёга, несмотря на свой крупный вид и шаркающую походку, умудряется появиться за спиной Третьякова совершенно бесшумно. Илья резко запрокидывает голову назад, рассматривает друга вверх-ногами, а потом снова горбится, возвращается к бумажкам на столе. — Да так, очередной план лечения прописываю. — Менту? На небе только и разговоров, что о море и о закате, а у них вот, в ординаторской, в непосредственном присутствии молодого хирурга-травматолога только об одном пациенте. Третьяков бормочет что-то себе под нос, продолжает чирикать в документах ручкой. — Илюх, да забей ты уже, — Серёга падает на диван в центре комнаты, закидывает ноги на журнальный столик. — Ну подумаешь, поржали всей больницей, мужик решил подыграть, тебя-то чё так гнёт с этой ситуации? — Между прочим, — издалека начинает Илья, вскидывает ручку, что держит в руке, вверх, но к другу лицом всё еще не поворачивается. — Отчасти вашими добрыми стараниями! У нас и так работа нелёгкая, думаешь, мне для полного счастья «супружеского» долга ещё не хватает? — Да ладно, — ухмыляется анестезиолог. — Не впервой же. — С Верой не считается, — протестует Третьяков, ручку, наконец-то, отпускает, разжимая пальцы, а затем и сам с тихим вздохом опускает щеку на прохладную поверхность стола. Сергей молчит. С Верой и правда не считалось. Почти. Вера попала в их прекрасное заведение по чужой неосторожности, как это обычно и бывает. Илье тогда пришлось изрядно попотеть, уговаривая определенных людей поставить пару штампов в паспортах. А мудак, которому эта самая «неосторожность» и принадлежала, был очень недоволен, из-за чего Калугин ещё долго грозился выпереть его из больницы с концами. Типичный вторник. Так что, как быстро этот брак был заключен, так же быстро он и был аннулирован. Чего только не сделаешь ради благосостояния «любимых» клиентов. Однако второй раз на подобные грабли Илья ступать не собирался. — Просто потерпи ещё немного. Сколько ему осталось? Неделя, две, и выпишем. Третьяков думает, что за две, да даже за одну, недели можно успеть подобрать красивый такой венок на собственную могилу, в которую его грозиться свести вся эта тема. Вообще, справедливости ради, стоит признать, что это было очень нетипично для Ильи Евгеньевича зацикливаться на чём-то одном. Для него всякие тупые подколы или там шутки не в кассу были как гусю вода. То есть как с гуся вода. В общем, без филологических изысков, пофиг. И точка. Он и сам обетом молчания никогда не страдал, с легкостью парировал и отбивал любые словесные нападки. А если бы за это ещё и награды давали, то у молодого хирурга помимо мятого листочка об окончании медицинского университета, который тоскливо пылился где-то на верхней полке шкафа, на этой же полке мог бы красоваться внушительный кубок мастера спорта по красноречию. В такие игры восходящая звезда хирургического отделения явно играл лучше, чем на гитаре. Впрочем, хуже всего были не «добрые» коллеги, которые внезапно решили, что у них тут не медицинское учреждение, а стендап клуб, а сама причина данного празднества. Причина всё ещё пребывала в своей палате, терпеливо (но так и не скажешь) ждала выписки и раз за разом вводила Третьякова в лёгкий ступор. Но это до поры, до времени, обещает он сам себе, а потом поднимает голову и снова хватается за ручку, чтобы пробормотать: — Выпишем. И я ему сейчас тоже кое-что выпишу. — Смотри, как бы он тебе ничего не «выписал», — бросает в ответ Серёга. — А то у нас теперь за домашнее насилие в тюрьму не сажают, только штрафы выписывают. Третьяков разворачивается на стуле и на полном серьезе принимается рассчитывать траекторию полёта канцелярской принадлежности. Ручка, однако, пролетает мимо чужого затылка. Илья гневно чертыхается и поднимается с места, чтобы поднять её с пола под короткий смешок друга.