Equality

Он был крохотный. Мальчишка совсем, едва достающий макушкой до пояса родителям. Всего восьми лет отроду, Сонхва уже считался достаточно взрослым, чтобы на правах генеральского сына посещать такие мероприятия. — Приёмы очень важны, — говорил папа, старательно зачёсывая набок волосы своего единственного сына. — Они выражают твоё уважение тому, кто принимает гостей, и помогают заводить и поддерживать полезные связи. — Он осторожно берёт его голову двумя руками, заставляя чуть приподнять подбородок. — У тебя хорошее будущее, Сонхва. Ты, возможно, добьёшься ещё большего, чем твой отец. Сонхва кивает, внимательно слушая родительские наставления. К такому он уже давно привык. Мальчик послушно поворачивает голову, не спуская глаз с отражения в зеркале, с интересом и некоторым предвкушением следя за тем, как его непослушные чёрные волосы ложатся ровной волной. Мужчина нарочно покрывает их гелем — Сонхва сам просил об этом, потому что ему нравится то, как выглядит папа, и он хочет так же. Пак Минсу было тридцать шесть, он был бетой (оба родителя Сонхва, как это обычно случалось в роду семьи Пак, были бетами). Последние четыре года он преподавал в императорском военном училище, и это было уже немножко больше, чем он когда-либо мечтал достичь. У него даже был сын — поворот в жизни, на который он, будучи бетой, если честно, на протяжении какого-то времени даже не рассчитывал. Однако всё было так. У Минсу был сын — чудесный, умный мальчик, и в глубине души мужчина был безумно рад тому, что для него — обычного беты, всё сложилось именно так. Сонхва на удивление был на него сильно похож: те же большие карие глаза, та же неловкая будто, робкая улыбка сквозь плотно сомкнутые губы. То же спокойствие и рассудительность во всём: жестах, мимике, мыслях. Сонхва едва исполнилось восемь, но он уже читает и пишет и знает точно, как нужно себя вести в приличном высоком обществе. Потому что Сонхва весь в папу — послушный, усидчивый и очень усердный. Почти идеальный, и поэтому стоит того, чтобы быть почётным гостем на балах, приёмах и пышных празднованиях. Супруг иногда говорил Минсу, что Сонхва — образцовый представитель их класса, достойный наследник рода и точно проявится бетой, когда придёт время. Минсу кивал, соглашаясь, но где-то глубоко в сердце надеялся, что их сын, вдруг, каким-то чудом, проявится альфой. Сонхва едва исполнилось восемь, но вот он, робкий и немного смешной в своём крошечном парадном камзоле, стоит на пороге огромной бальной залы императорского дворца. Он здесь впервые, и это заметно — папе приходится тронуть его за плечо, намекая прикрыть рот, от удивления и восторга превратившийся в букву «О». Мужчина тихо посмеивается, говоря, что и сам впервые оказавшись здесь, не мог сдержать восхищённого вздоха. Сонхва смотрит на папу — высокого, спокойного и уверенного — и думает, сколько же лет тогда было ему? Наверняка больше, чем самому мальчику сейчас, потому что папа всегда говорил, что Сонхва очень и очень повезло родиться в их семье, что он должен с умом воспользоваться всем тем, чем одарила его судьба. Тем, чего не было в детстве у него самого или не было у других, менее удачливых. Сонхва, конечно, верил в судьбу. Отец всегда был немного против, утверждая, что любую судьбу можно переломить, что мы сами её творцы, и Сонхва не спорил. Сонхва старался никогда не спорить, молча запоминая то, что говорить можно — это радует родителей, а что нельзя — это их огорчает. Всё, чего Сонхва хотел в свои едва-едва наступившее восемь лет, это чтобы родители продолжали гордиться им и никогда не были огорчены. Хотя, в этот самый момент ему как никогда хотелось сделать одно — уйти. — Могу я вернуться домой? — спрашивает он тихо, отступая немного назад. Они стоят на вершине гигантской парадной лестницы из белого мрамора, и Сонхва не знает, зачем кому-то могло понадобиться возводить что-то настолько большое. Ему, в силу своего возраста и невысокого пока ещё роста, всегда казалось, что их собственный дом итак непомерно велик: в нём было больше двух десятков комнат и две большие, потрясающе искусные лестницы. В их главной зале была люстра, в библиотеке — книги, а на стенах — картины, и всё это казалось ему приемлемым и понятным, несколько ненужным для всего лишь них троих (и небольшого количества слуг), но всё ещё обычным. Здесь же…едва ли не весь их дом мог уместиться в одной лишь этой грандиозной комнате, а количеством ламп, зажжённых здесь, можно было осветить по меньшей мере с десяток средних улиц. Всё вокруг казалось большим: большие окна, большие колонны, большие полотна на стенах и скрывающийся, казалось, где-то в небесах потолок, украшенный росписью, которую Сонхва не мог с такого расстояния разглядеть. Он ещё почти ничего не знал об искусстве, но без труда мог отличить, что было роскошью, а что нет. Сонхва знал, что его родители были уважаемыми в обществе людьми, что его отец имел высокое офицерское звание, и что они были над той чертой, которая отделяла простых людей от тех, кого приглашали на приёмы в императорские дворцы. Но даже так они были так безумно далеки от того, что он видел сейчас. От всей этой кричащей роскоши и дороговизны немного двоилось в глазах, натёртый до блеска пол ослеплял и звонко цокал под каблуками сотен сапог. Сонхва слышал музыку, приглушённо играющую где-то на другой стороне залы, гул мужских голосов, звон бокалов и шлейф тянущихся за многими из гостей запахов.С непривычки мальчик терялся и не знал, куда себя деть. Он стоял, испуганно схватившись за рукав парадного мундира отца — точно такого же, как у него самого, только больше, раз в пять и с сияющими на погонах генеральскими звёздами, — и больше всего на свете хотел домой. — Не дрейфь, — усмехается отец — бесстрашный и уверенный Пак Чонсон, генерал-майор, командующий Третьей Императорской армии. Бета, уверенно взобравшийся по карьерной лестнице настолько высоко, насколько было возможно в мире, где патриархальный строй главенства альф во всём ещё не был окончательно оставлен в прошлом. — Все будут к тебе добры. Сонхва колеблется. Конечно, к нему будут добры. Никто не относится к детям свысока, по крайней мере, пока гендер ещё не проявился. Это случится ближе годам к тринадцати, но если честно, Сонхва это совсем не беспокоит. Он знает: есть беты, омеги, альфы, и знает, что раз его родители беты — омегой он точно не станет. Такова их природа, и Сонхва устраивает это — быть бетой, как его родители, он совсем не против. Но растят его, конечно, больше как альфу. И поэтому сейчас, на вершине огромной сияющей позолотой лестницы, Сонхва делает шаг вперёд. Когда семейство Пак ныряет наконец в толпу нарядно одетых и громко что-то между собой обсуждающих людей, Сонхва держится позади. Он кланяется множеству людей в военной форме и просто красивых костюмах, здоровается и называет своё имя, когда его об этом просят. У отца такое количество знакомых, что кажется, будто вся армия, которой он командует, пришла сегодня сюда, только чтобы его поприветствовать. Сонхва скучно слушать взрослые разговоры — он в них ничегошеньки не смыслит, кроме отдельных слов, и не понимает даже, почему время от времени его родители заливисто смеются. Он чувствует себя крошечной букашкой среди взрослых, и кажется, что отойди он хоть на шаг дальше от двух знакомых фигур, — раздавят. — Пойди, найди других детей, — говорит ему отец, но Сонхва мотает головой и осторожно отказывается. Он знает, что другие дети тоже есть, и наверное с ними ему было бы не так скучно, но он не видит поблизости никого. Поэтому Сонхва остаётся рядом с родителями и наблюдает. Незнакомых людей так много, что мальчик не знает, на ком остановить взгляд. Он пытается отыскать знакомые лица — друзей отцов, их давних сослуживцев или кого-то, кого Сонхва уже встречал на других, менее пышных торжествах. Кого-то, кто хоть раз приходил на званый ужин к ним в дом. Таких оказывается не много, или скорее сказать, различить их среди стольких лиц оказывается нелегко. Очередной восторженный возглас раздаётся как раз когда Сонхва кажется, что он заприметил одного из офицеров, чьи владения расположены по соседству с их домом. — Генерал Пак! Сонхва приходится повернуться, чтобы посмотреть на обладателя звонкого голоса. — Это ли не Ким Хонджун? — радостно отвечает его отец, и лицо мальчика светлеет в тот же момент. Сонхва помнит этого альфу. Ким Хонджун — новоиспечённый лейтенант, выпускник военного училища, хороший знакомый и папы, и отца — практически протеже, хотя так, конечно, при всех говорить нельзя. Этот парень бывал в их доме несколько раз и очень нравился Сонхва: невысокий, обаятельный и весёлый, с идеально прямой спиной и серьёзностью во взгляде. — Приятно видеть тебя здесь, — Чонсон похлопывает альфу по плечу, и тот смущённо улыбается, отвечая, что для него большая честь оказаться приглашённым сегодня. Сонхва не знает, кто решает, кого приглашать, а кого нет, но знает точно, что Хонджун, должно быть, сделал что-то невероятное, чтобы стоять сейчас здесь. — Сонхва тоже здесь впервые, — отец гордо выставляет мальчика вперед, и Сонхва кланяется так сильно, что все трое взрослых начинают смеяться. Хонджун в ответ кланяется ему тоже. Сонхва светится всё то время, что Хонджун стоит рядом с ними, вежливо справляясь о том, как идут дела, и бегло рассказывая о своих планах. Отец говорит, что лейтенант Ким образцовый пример для подражания, и Сонхва не спорит. Он хочет стать таким, как Хонджун, и когда он сообщает об этом отцу, тот лишь одобрительно кивает, поощряя его стремления.

---

В мире, в котором живёт Сонхва, все люди делятся на три класса: альфы, беты, омеги. Физиологически и ментально они отличаются друг от друга, но суть всегда одна — люди. Сонхва было восемь, и пока что он не был ни альфой, ни омегой, ни бетой. Его сущность, определённая генами, ещё не проявилась, и внешне он совсем ничем не отличался от остальных детей. Чего не скажешь о характере. То, каким станет ребенок, когда вырастет, по большей части зависело даже не от темперамента, заложенного в каждого при рождении, а от воспитания. И вот тут уже все дети были разными. Обычно Сонхва везло: он, как и многие дети его возраста и социального положения, обучался на дому, и приходящие учителя были добры к нему и очень учтивы. Сонхва был послушным ребенком, любопытным настолько, насколько это было полезно в учёбе, и достаточно уважал чужой труд, чтобы не сбегать с занятий и не грубить старшим. Сонхва нравилось, когда родители говорили, что гордятся им, и это было самое главное. Однажды, к своему большому разочарованию, Сонхва пришлось узнать, что не все родители воспитывали своих детей так, как мужчины семьи Пак. Что не все дети были так же добры к другим, как он сам. Они были на приёме в императорском дворце, казалось, целую вечность, и Сонхва был удивлён, что солнце ещё виднелось над горизонтом, когда родители всё же уговорили его присоединиться к другим детям и дать взрослым возможность обсудить важные дела. Теперь-то они признают свои разговоры скучными, думал Сонхва, неловко рассматривая собравшихся у выхода в сад таких же, как он, детей. Их было семеро — все, кроме одного, старше Сонхва на добрых пару-тройку лет, а некоторые даже достаточно взрослые, чтобы их гендер определился. Мальчишки приняли его в свою игру довольно охотно, наперебой называя свои имена, а затем и правила игры, в которых несчастный Сонхва тут же запутался. — В команде с ним мы всё время проигрываем! — мальчишка со светлыми волосами обвинительно тычет пальцем в сторону Сонхва. — Отец говорит, что омеги всегда такие медлительные, — снисходительно фыркает мальчик постарше, альфа. Сонхва в очередной раз не усевает убежать и оказывается пойманным. — Поэтому за них всё нужно делать. — Он выглядит гордым самим собой за то, что он альфа, хотя ничего для этого не сделал. — Я не омега, — хмурится Сонхва. Он против омег ничего не имеет (хотя и не встречал их особо), но всё равно обидно. И за омег, потому что среди них сейчас они могли быть, и за себя тоже. — Но ты такой низкий и медленный! — он выглядит искренне удивлённым и ни разу не замечает того, как поджимаются от обиды губы Сонхва. — Па…папа говорит, что я могу быть альфой! — отчаянно выкрикивает Сонхва, складывая руки на груди и вытягиваясь во весь рост, чтобы казаться выше и старше. Вот только куда там — все его слова всего лишь слова, да и как ему доказать хоть что-то, когда дети такие упрямые? — Но…но даже если я буду бетой, я всё равно стану высоким и быстрым. — Это не правда, — с уверенностью заявляет другой мальчик, морща нос. — Отец говорит, что беты — слабые. Они даже не пахнут! — Он принюхивается, как будто ожидая почувствовать что-то от маленького ещё совсем Сонхва, и кивает сам себе. Остальные, словно болванчики, кивают, подтверждая его слова. Дети хорошо чувствуют феромоны. Имея совсем мало опыта, они не могут игнорировать запахи или отодвигать их на второй план, а потому часто действуют в соответствии с тем, что им говорят запахи, и делят всё на левое и правое — на альф и омег. Беты же большую часть времени не выделяют феромоны, так что остаются для детей «пустыми» и непонятными. Они не привлекают и не успокаивают как омеги; они не подавляют и не внушают доверие, как альфы. Их эмоции и реакции ограничиваются лишь словами и языком тела, чего для существования в этом мире, увы, недостаточно. — Может ты и правда бета. Тогда понятно, почему играешь так плохо. Дети кричат ему что-то вслед, но Сонхва не слушает. Он даже не прощается, забывая о вежливости. Просто убегает, ладошками растирая нежную кожу под глазами, изо всех сил стараясь не заплакать. Ему до слёз было обидно за всё: за бет, за себя, за родителей. Они ведь тоже были бетами и совсем не какими-то там! Они были сильными, и это не были какие-то там придумки Сонхва — его отец был Пак Чонсон, генерал и командующий Третьей Императорской армией. Это ли не знак того, что беты — сильные и ничем не хуже всех остальных? Сонхва видел много альф, но столь заносчивых и грубых — ещё никогда. Он запинается, едва не падая коленями в светлых брюках на пыльную брусчатку садовой дорожки. Приходится перестать бежать и остановиться — слезы застилают глаза, несмотря на все попытки Сонхва не разреветься. Увидь его папа сейчас — непременно отругал бы за то, что плачет по пустякам. Но разве это пустяки? Солнце наконец закатывается за горизонт, и летние сумерки накрывают огромный сад, отбрасывая на газоны и дорожки причудливые тени. Окна дворца совсем рядом — в какой-то паре десятков метров, за живой изгородью и рядом ярких цветов, а с балкона второго этажа так и вовсе открывается отличный, наверное, вид. Сонхва оглядывается, чтобы удостовериться, что никого нет поблизости, и садится на бортик большого фонтана. Камень оказывается холодным, но Сонхва сейчас всё равно, он вдыхает душный влажный воздух, чувствуя на губах солёную влагу. Он плачет, тихо всхлипывая, и горячий летний ветер, как единственный свидетель его слабости, ласково гладит его по щекам. — Немного слишком всё это, правда? Голос, раздавшийся совсем рядом, заставляет Сонхва вздрогнуть, испуганно подняв глаза. Перед ним, появившийся словно из ниоткуда, стоит Ким Хонджун — точно такой же прекрасный и сиятельный, как и до этого. Сонхва на него не смотрит, опуская голову ещё ниже, чтобы не было заметно, как его итак раскрасневшееся от слёз лицо буквально алеет от стыда. Хонджун, не получив ответа, улыбается сам себе и садится рядом, вытягивая уставшие за вечер ноги. — Мне в первый раз тоже сложно, — продолжает он, совсем не обременённый ни слезами Сонхва, ни его молчанием, ни тем, что он всего лишь ребёнок. — Колени дрожат и ладошки потеют от всех этих взглядов, — он неловко смеётся — легко, по-мальчишески звонко, не ощущая, наверное, ещё веса новеньких погон на своих плечах. Сонхва улыбается сквозь слёзы, громко и некрасиво хлюпая носом: — Мне не страшно, — выходит тоненько и плаксиво, и Сонхва прикусывает губу. Выглядеть так перед лейтенантом Кимом не хочется совсем: потому что он старше, потому что он кумир, потому что он альфа. Сонхва не хочет выглядеть слабым, не хочет снисходительного взгляда. Того, что сказали другие дети, уже было достаточно. — Просто…просто хочу домой. Быть взрослым не получается. Быть собранным, серьёзным и спокойным, как папа или лейтенант Ким, слишком сложно, Сонхва так не может. — Потом будет легче, — обещает Хонджун, и его большая, тёплая рука ложится на худые детские плечи. — Ты будешь сильным, Сонхва. Кем бы не оказался твой внутренний «Я», ты сможешь стать сильным, если захочешь. Ладонь Хонджуна мягко похлопывает его по плечу, и Сонхва кажется, будто он чувствует её жар даже сквозь несколько слоёв плотной ткани. Мальчик судорожно вдыхает, ощущая, как дрожит нижняя губа, и слёзы вдруг начинают идти с новой силой. Хонджун пахнет так мягко, так по-домашнему уютно и успокаивающе, что Сонхва хочется уткнуться носом ему в шею, отгораживаясь от грубости старших детей и сотен разных феромонов, от которых кружится голова. — Я хочу стать как Вы, лейтенант Ким, — полушепотом сообщает Сонхва, виском прижимаясь к чужому плечу. — Взрослым и красивым? — отшучивается Хонджун. Сонхва мотает головой, не разделяя его несерьёзности, и тихонько стукает его ладошкой по руке за то, что тот говорит какие-то глупости. — Хочу быть альфой.

---

Сонхва оказывается бетой. Он узнаёт об этом, конечно, только спустя несколько лет, через пару месяцев после своего двенадцатого дня рождения. Никаких точных и быстрых методов, позволяющих определить пол ребёнка, пока разработано не было, за исключением, разве что, очевидного — запаха. Феромоны (если таковые имелись) начинали вырабатываться у всех примерно в одном и том же возрасте, когда начинали активно формироваться особенности половой системы. Бывали, конечно, исключения, но зачастую природа сбоев не давала, и достигнув отметки в двенадцать-тринадцать лет ребёнок начинал всё больше и больше в поведении и внешних признаках склоняться к тому, что приготовила ему природа. Свой собственный запах почувствовать было нельзя, но вот все остальные различали его довольно хорошо, особенно когда до этого ничем не пахнущий ребенок начинал активно вырабатывать феромон. По сути своей феромоны предназначались, конечно, для привлечения внимания пары, но в целом запах мог говорить и о множестве других вещей, например страхе или злости, а также служить предупреждением или успокаивать. Поэтому детей всегда обучали контролю над выделением феромонов, учили различать запахи и игнорировать их. Это было важно, потому что справиться с этой задачей импульсивным и противоречивым подросткам зачастую было непросто. Исключением, конечно, являлись беты. Наделённые способностью организма исполнить любую роль в паре — доминантную или сабмиссивную — они были лишены такого простого, но важного элемента их мира, как запах. Одинокие беты и тем более беты-подростки, увы, обладали острым нюхом, но сами ничем не пахли. В определённых случаях запах мог проявиться только у бет, находящихся в союзе со своей истинной парой — человеком, наиболее всего совместимым по определённым физиологическим критериям. Находясь в близком контакте с «истинным» долгое время, организм бет, подобно альфам и омегам, начинал выделять феромон для привлечения ещё большего внимания партнёра, потому как в противном случае понять истинность в паре с бетой было практически невозможно. Пол не становится сюрпризом ни для кого, особенно для самого Сонхва. По правде говоря, он воспринимает это довольно спокойно, просто пожимает плечами и говорит, что он не против быть тем, кем являются его родители. Смотреть в глаза отцу оказывается легче, чем Хонджуну. Сонхва, разумеется, не врал. Он действительно ни о чём не жалел, но признаваться приехавшему вновь на летнее время Хонджуну в том, что он не альфа, было…обидно. — Это ничего не меняет, — Хонджун выглядит уверенным, и в его взгляде ни капли жалости или отвращения. — Даже если твои ожидания не оправдались, это ещё не значит, что всё кончено. Помни, как добились всего твои родители, — он ободряюще улыбается, хоть и говорит серьёзно, — они точно знали, чего хотят и шли к цели. Я тоже иду к ней, всё ещё иду, постоянно. Не важно, что у тебя нет чего-то, что есть у других. У тебя всегда есть что-то своё, чего у тех других быть не может. Сонхва несмело улыбается в ответ и послушно кивает, запоминая. Уроки и важные мысли он, конечно, всегда прилежно конспектирует, но это — это он запомнил хорошо и с первого раза. Хонджун говорит ему не сдаваться, говорит, что мир меняется к лучшему, и что скоро люди окончательно поймут, что то, каким ты родился, не должно определять тебя или твоё будущее. Сонхва обнимает Хонджуна так сильно, что у того кости трещат. Проходит ещё месяц, прежде чем последние сомнения в том, что Сонхва — бета, рассеиваются. За это время никаких особых изменений не происходит, разве что только в росте Сонхва: за весну он вытягивается сантиметра на три, и Хонджун замечает, что такими темпами к следующему лету он дорастёт до него. Сонхва отвечает, что для альфы Хонджун достаточно низкий, и получает за это штрафной час нудной лекции о военной дисциплине. Альфа не обижается, но не упускает возможности лишний раз напомнить о том, что по внешности не судят. Сонхва урок усваивает хорошо. Он вообще оказывается отличным учеником, и Хонджун ни разу не кривит душой, когда говорит генералу Паку, что Сонхва сможет стать хорошим офицером. Лейтенант Ким научил Сонхва довольно многому. С того самого лета, с того самого первого приёма в императорском дворце, он начинает появляться в жизни маленького Сонхва всё чаще, скоро становясь одним из тех людей, которых мальчик смело назвал бы в пятёрке самых важных. После того, как Хонджун, по рекомендации отца Сонхва, получает распределение и обосновывается в их военном поселении, альфа становится для мальчишки кем-то вроде наставника. Папа Минсу говорит, что Хонджун был одним из лучших в своём выпуске, и Сонхва, не зная ещё пока, что на самом деле это значит, своим учителем очень гордится. Они не видятся каждый день, конечно. Но Хонджун становится частым гостем на ужинах и вечерах, устраиваемых в имении Паков, а также заменяет юному Сонхва некоторых учителей. Когда Сонхва исполняется одиннадцать, Хонджун, с разрешения, конечно, обучает его владению оружием (детские руки ещё не способны держать тяжелые ружья или винтовки как требуется, но Сонхва хорошо схватывает и, кажется, имеет острый глаз). Минсу улыбается осторожно и внимательно слушает, когда сын взахлёб рассказывает в очередной раз о том, как много интересных и захватывающих вещей ему поведал Хонджун. Бета гладит сына по голове и говорит, что жизнь курсанта военного училища не так уж весела, как кажется, на что Сонхва лишь обиженно дует губы. Он ребёнок ещё совсем и полон тех детских восторженных ожиданий, которые с годами точно померкнут или и вовсе уйдут, как только реальность начнёт обрушиваться на него штормовыми волнами. Но Хонджун поддерживает в мальчике огонь и амбиции, и Минсу разрывается от противоречий, терзающих его родительский ум: с одной стороны военная карьера — это именно то, чего они с Чонсоном хотели для сына, то, чем жили они оба и их предки до этого. То, в чём они могли показать себя и чем могли обеспечить. А с другой…его сыну было одиннадцать, и он уже знал, как нужно охотиться и в чём разница, когда целишься в животное и в человека. Чисто на физическом уровне и в теории, но всё это иногда казалось таким лишним, таким…неправильным. Иногда бета боялся, что Сонхва сломается, не успев дорасти даже до нынешнего возраста своего кумира, лейтенанта Кима. Когда Сонхва исполняется двенадцать, кроме Хонджуна и слуг, с которыми он обращается крайне учтиво, у него нет ни одного близкого друга. Это не становится проблемой, потому как мальчик, несмотря на начинающийся переходный возраст и период полового определения, соблюдает дисциплину просто прекрасно. Чонсон его гордо по плечу похлопывает, потому что знает — Сонхва не сторонник громких пустых фраз и бессмысленных ссор. Сонхва хороший мальчик и хороший ученик, если верить лейтенанту Киму, конечно. Хонджун заменяет Сонхва наставника, старшего товарища, брата и такого необходимого друга, что долгое время это действительно не становится проблемой. Пока. Пока кое-что на самом деле непредвиденное вдруг не случается. Было всё то же тринадцатое лето в жизни Сонхва, когда Хонджун вдруг внезапно пропал. Вот так просто, без объяснений и прощаний, просто исчез, оставив Сонхва накануне вечером с привычным увидимся завтра, Сонхва. Вот только завтра наступило, а Хонджун не появился. Не пришёл он и на следующий день и через неделю. И Сонхва совершенно, откровенно ничего не понимал. Родители смотрели странно, словно настороженно, будто боялись, что провинился или чего-то сделал не так. Вот только он не знал что, как и не знал, почему Хонджун — его наставник и единственный друг — ушёл, не попрощавшись. — Он получил хорошее распределение на юг, — строго отвечает отец, и Сонхва принимает это простое и логичное объяснение. Конечно, то было не ново и вполне ожидаемо. Военные были подневольные и вместе с семьями часто направлялись туда, куда звала служба. Хонджун был всего лишь лейтенантом, и притом имел так много нераскрытого потенциала, что оставаться надолго на одном месте было невыгодно. — Это поможет ему продвинуться дальше, — добавляет Чонсон. — Служба не ждёт. Сонхва глотал обиду и хмурился. К нему всегда относились, как к взрослому, но сейчас он как никогда чувствовал себя ребёнком, которому чего-то недоговаривали. Причина, названная родителями, звучала правдоподобно и просто, но где-то в глубине души Сонхва по-детски наивно отказывался верить в то, что в мирное время необходимо было отбывать на новое место службы в такой спешке. Он вспоминал последнее время, прокручивая в голове все те разы, что Хонджун бывал у них, все их разговоры и разговоры родителей, что ему доводилось слышать. Всё было как обычно. Об отъезде Хонджун не упоминал ни разу, и Сонхва гадал, почему нужно было врать? В конце концов, Сонхва только-только узнал свой пол, и Хонджун был нужен ему как никогда — никто не справлялся с задачей поддерживать в Сонхва волю к борьбе за место под солнцем так же, как это делал Хонджун. — Когда он приедет навестить нас? — интересуется Сонхва у папы, и тот смотрит на него с таким испугом и жалостью, каких маленький бета ещё никогда не видел. — Не знаю, милый, — не сводя с сына глаз и с трудом подбирая слова, отвечает Минсу. — Хонджун сейчас очень далеко и очень занят. К тому же, ему пора позаботиться о том, чтобы создать свою собственную семью, верно? — Могу я тогда написать ему письмо? Оно не скоро дойдёт, и он сможет прочесть его, когда будет время — вместо газеты! — Конечно, — одобрительно кивает Минсу, видя, как загораются надеждой глаза сына. Стоит ли говорить, что ни одно их тех писем, написанных Сонхва для Хонджуна, так и не было отправлено?