Equality

— Нам Сынмин. Слышится шорох одежды и растаявший снег громко чавкает под ногами. Где-то слева названный парень делает шаг вперёд. — О Сонмин. Вперёд выходит ещё один, и после того, как капитан делает пометку в своих бумагах, отправляется вслед за остальными в машину. — Пак Минкюн. Капитан наконец доходит до «П» и Сонхва чувствует, как нетерпение, словно разряд электричества, отдаётся покалыванием на кончиках пальцев. Скорее бы уже, но список имён, кажется, бесконечный. Он пропускает ещё троих, пока не слышит заветное: — Пак Сонхва. Шаг вперёд и вытянуться, словно струна. По отпечатанной на обратной стороне век привычке с прямой спиной и взглядом перед собой. Капитан лишь взглядом скользит, едва удостаивая вниманием, прежде чем другое имя назвать. — Пак Сонхун. Сонхва поворачивается и идёт к машине, одной рукой подтягивая сползающую с плеча лямку походного мешка. От длительного ожидания в строю ноги затекли и двигались едва-едва. А может это было от того, что стопы под жёсткой кожей старых ботинок, были стёрты в кровь. — Пак Чонсон. Сонхва замирает при звуках до боли знакомого имени. Дёргается, почти обернувшись, чтобы посмотреть, но останавливается в последний момент. Стоит, делая глубокий вдох. Мальчишка (не старше его самого уж точно), носящий имя его отца, проходит мимо, и Сонхва, словно контуженный, смотрит ему в спину. Непрошенные мысли и воспоминания накатывают, комом вставая где-то в горле и мешая дышать. — Пак Чонсон? Комитет внутренней безопасности. Пройдёмте с нами, пожалуйста. Голос человека в штатском холодно чеканит заученную фразу, а рука тянется к внутреннему карману, чтобы достать бордовый прямоугольник удостоверения. Сонхва замирает, не успев открыть дверь до конца, и остаётся в столовой, прислушиваясь. — Это арест, господин комиссар? — Сонхва чувствует напряжение в вежливом тоне папы Минсу. Арест? Отца арестовывают? — Пока лишь для выяснения обстоятельств дела и допроса, — отзывается штатский альфа, и плохое предчувствие неприятно скручивает желудок молодого беты. — Могу я узнать, в чём его обвиняют? — не унимается Минсу, изо всех сил стараясь сохранять внешнюю холодность. — Конечно, господин Пак. — Альфа говорит учтиво, как того и требуют правила, но его лицо не выражает ничего, кроме лёгкого раздражения настойчивостью беты. — Генерал Пак обвиняется в измене. — Что?! — Сонхва не выдерживает, от неожиданности распахивая дверь и врываясь в холл, заставляя всех присутствующих обернуться на него. — Что за бред? Комиссар морщится и сдвигает брови вместе, стоящие позади него два старших сержанта делают шаг вперёд. — Бред или нет, будут разбираться в Комитете, — сухо отвечает он. Сонхва замечает, как дергается в ухмылке уголок его губ. Никто не будет разбираться, понимает Сонхва. Он уже открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, его сердце бешено колотится в груди, не давая мозгу поспеть за языком, но отец опережает его. — Всё в порядке, Сонхва. — Он смиряет сына взглядом, и юноша с ужасом видит в его глазах спокойствие. — Мы с господами прокатимся в комиссариат. Больше Сонхва никогда не видит своего отца. — Чего стоишь, эй, — громкий окрик звенит в голове как набат, вырывая Сонхва из оцепенения. — Загружайся! — Мужчина с кривой ухмылкой недовольно машет ему от машины, призывая поторапливаться. Сонхва снова заставляет ноги двигаться. Произошедшее ещё каких-то три года назад — теперь лишь кадр из прошлого, яркая вспышка на блёклом полотне вмиг пошедшей под откос жизни. — Трогай давай, трогай! — альфа подаёт сигнал водителю, запрыгивая в кузов и поднимая задний борт. Машина трогается, неспешно увозя новобранцев всё дальше и дальше от дома. — Что, трусите, сопляки? — продолжает мужчина, усмехаясь. Сонхва взглядом цепляет капитанские погоны, а затем бегло, стараясь не останавливать взгляд надолго, осматривает сидящих по обе стороны от него людей. Их тут человек тридцать, не меньше — почти целый взвод, и машина битком, но выбора другого нет. Куда хуже было бы эшелоном или и вовсе пешком. Все молчаливые какие-то и словно заранее замученные — Сонхва и сам так, наверное, выглядит. Все как один — беты, кроме присматривающего за ними капитана. Многие молодые ещё, зелёные, а некоторые старше, но всё одно — не солдаты, не воины. Обычные люди. — Трусы в добровольцы не идут, — раздаётся откуда-то из глубины кузова, и это вызывает довольные смешки. Добровольцев тут — от силы треть, да и те наверняка от нужды или отчаяния, нежели по желанию биться за правое дело. Сонхва тоже сам пришёл — ему и податься было больше некуда. Месяцем раньше, месяцем позже — забрали бы всё равно. — Вот и посмотрим, какие из вас храбрецы, — кивает капитан, и его лицо снова прорезает кривая ухмылка. Сонхва невольно задаётся вопросом, сколько уже таких, как они — молодых, бесстрашных и глупых, он сопроводил на полигон? А то и сразу на передовую? Призыв осуществляется каждую неделю — он знает это точно. Из всех его попыток попасть на фронт, эта — единственная наконец увенчалась успехом. И то потому, что он бета. — С этого моменты вы — солдаты императорской армии. Дезертировать не советую. — А то что? — А то пуля в лоб, — альфа для наглядности стучит пару раз прикладом винтовки о дно кузова. Сонхва голову опускает и морщится. Знает, сколько слухов ходит о том, что с фронта бегут. Не домой даже, не в тыл. На другую сторону переходят. — А не жалко пули на таких тратить, а? — Другой уже голос, но молодой тоже, насмешливый, дерзкий. Никак не уймётся, пытаясь то ли скуку развеять, то ли прижать схвативший за горло страх неизбежной скорой смерти. — На тебя я и две не пожалею, — Сонхва кривится и жалеет, что капитан всё никак не закроет рот. — Если, конечно, раньше не сдохнешь. — Уж лучше сдохнуть в бою, чем жить, как собака, — слова срываются с языка, но Сонхва не жалеет. Он говорит это тихо, но все почему-то слышат, и в этот раз никто не берётся возразить. Потому что вот она — вот она, правда их жизни. Жизни, в которой война — лучший исход для них. Для бет. И единственный. - Казармы перераспределительного полигона оказываются холодными. У Сонхва мёрзнут ноги, и голос как-то неприятно хрипит. Порываясь скорее попасть на фронт, Сонхва даже не думал о том, что же действительно произойдёт дальше, когда его имя появится в списках. Он не знал, куда отвезёт его машина, не знал, как далеко от дома окажется и что будет делать. Будущее — даже в пределах следующего дня — было для него неясным, словно затянутым туманной дымкой. На деле же, воздух был полон пороха, запаха сырости и чужих тел. Их отвезли на юг, ближе к границе, но дальше, насколько Сонхва мог судить, от разворачивающихся военных действий. Сейчас здесь было тихо, но это был лишь вопрос времени. Резерв, говорит ротный, поясняя текущее положение вещей, до дальнейших распоряжений сверху вы здесь — как на курорте. Наслаждайтесь, пока можете. Сонхва не наслаждается. Он напряжённо ждёт, но в первые несколько дней действительно не происходит ничего. На полигоне их учат всему: обращаться как положено к старшим по званию, держать оружие, копать. О планах ничего не говорят, ссылаясь на то, что и сами не знают, куда и как повернёт война, когда, где и как скоро понадобится удобрить землю новыми трупами. Прямо так не говорят, конечно, но Сонхва и сам неплохо додумывает. Насчёт настоящей войны он никогда никаких особых романтических иллюзий не питал, особенно после смены власти. Дня за четыре привыкают все. Новобранцев держат вместе, но каждый день они проходят те или иные проверки, чтобы после быть уже раскиданными в группы: артиллерия, пехота…везёт, если кто-то умеет водить технику или достаточно сообразителен, чтобы пилотировать хоть что-то. Навыков оказания первой помощи нет почти ни у кого, а что до меткости в стрельбе, так тут и говорить нечего. — Зачем ты это делаешь? Сонхва оборачивается, опуская винтовку, чтобы перезарядить. Он отходит в сторону, пропуская следующего в очереди, и не смотрит на мишень, потому что итак знает — не попал. — Делаю что? — Сонхва видит этого парня не в первый раз (уж очень запоминающиеся у него черты лица), но говорит с ним впервые, хотя и имени не знает. Тут и не нужно вроде: заводить приятелей — всё равно что ножом по сердцу лишний раз. — Мажешь, — отзывается парень приглушённо и усмехается, когда Сонхва хмурится, оглядываясь на инструктора. — Тебе показалось, — сухо и безучастно. Парень не верит ни на грамм. — Не хочешь в стрелковое? — допытывается он, заглядывая Сонхва в глаза. Строит догадки и попадает в самую точку, вот только знать об этом ему совсем не обязательно. — Не понимаю о чём ты, — Сонхва качает головой, пытаясь быть вежливым. Вежливость у простых солдат, особенно набранных где-попало, не в чести, но и грубить не хочется. Им, может, ещё рука об руку воевать, а умирать, имея кого-то в обиде…ещё хуже, чем умирать в принципе. — Три выстрела прямо в точку, все из разных орудий, — начинает парень и тоже оглядывается, проверяя, далеко ли их очередь. — Ты тут один, может, стоишь правильно и уверенно её, — он кивает на винтовку, — в руках держишь. Но когда узнал, что тех, кто отличится, определят в стрелковое, то даже в мишень попадать перестал. Тут людей слишком много, инструктор не заметил, а я — да. Сонхва не отвечает, только сухие губы нервно облизывает. Человек перед ним чуть ниже, но старше и с сержантскими погонами, а значит не новобранец вовсе. Тёмные глаза внимательные и цепкие, скулы острые и не ясно — от природы так или от того, что кормят паршиво. — Тебе какое дело? — Сонхва настороженный и недоверчивый, когда люди вот так усмехаются ему в лицо, щурясь, словно знают больше него. Он всё ещё вспоминает лица тех, кто приходил допрашивать папу, снова и снова оставляя его бессильно стискивать зубы и измученно прятать лицо в ладонях, доказывая очередному посланнику органов, что им нечего ему предъявить. — Интересно просто, — вдруг пожимает плечами сержант, — тебе на вид не больше девятнадцати. Спина прямая и взгляд тоже — курсант какого-нибудь военного училища, не иначе. Стреляешь хорошо — может, лучше чем некоторые их них, — кивает на инструктора и других альф. — Почему не хочешь стрелком? Умирать одинаково, а условия всяко лучше, чем у других. Особенно для беты. Сонхва голову опускает и сглатывает, стараясь избавиться от подступившего к горлу кома. Парень с лисьим взглядом его будто насквозь видит, и от этого мурашки по коже, хотя здесь Сонхва уже никого не боится. Тут для них — конечная точка, и альфам, которые к ним приставлены, до них дела никакого нет. Кто они в масштабах всей армии? Так, кучка сопляков, которым дать в руки оружие и толкнуть, мол, вперёд, исполните свой долг и будьте полезны хоть в чём-то. Беты в их времена и не люди почти. Так, удачный расходный материал. — Хочу в пехоту попасть. Ищу…кое-кого, — всё же отвечает он, решая, что врать смысла нет. Да и к чему? В одной лодке всё же. — Парня? Сонхва качает головой, вновь поднимая винтовку, когда подходит его очередь стрелять по новой мишени. — Папу. Сонхва мажет снова. - Ему было четырнадцать, когда всё начало меняться. Сначала незаметно — одно высказывание здесь, одно неожиданное решение там. Сонхва об этом ничего, конечно же, не знал. Он был всего лишь подростком — готовился стать курсантом военного училища, только-только ступить ногой во взрослую жизнь. Его родители знали больше. Наблюдали за изменениями в верхушке с самого начала, но не смогли сделать ничего в любом случае. Как и многие другие, оказавшиеся перемолотыми жерновами государственного переворота. Последние два десятка лет Император всё больше и больше увлекался либеральной политикой: беты и омеги получали больше прав, а последние даже могли занимать посты и должности наравне с теми, что исконно принадлежали лишь альфам. Отменялись постепенно старомодные варварские и бессмысленные, в некоторых своих проявлениях, законы: ушёл налог на бездетность, появились запреты на насилие, на принуждение к вступлению в брак. Вкладывались государственные деньги в развитие медицины и наук, напрямую связанных с физиологией человека, особенно те, что касались феромонов и так называемой «истинной связи». Страна так быстро уходила от устоявшихся патриархальных взглядов, что многие (так как образование до сих пор было слабой стороной Империи) просто не поспевали за этими новшествами. И, как это закономерно случалось с любыми прогрессивными идеями, нашлись несогласные. Сонхва тоже считал отца в каком-то роде консервативным. Он был военным — суровым и прямым человеком, честным, всегда понимающим суть, но не улавливающим оттенков и полутонов. Когда дело касалось воспитания сына, Чонсон был строг: учиться, жениться, посвятить жизнь семье и службе (и второе, наверное, для него вполне могло идти и без первого). Но ко всему этому он был бетой, а значит никогда не мыслил радикально, никогда не ставил альф на вершину иерархии и не считал омег и бет слабыми. Несогласные, выступавшие против намеченного Императором курса, были в сотню, а то и тысячу раз радикальнее Генерала Пака. Большинство из них были альфами: старшее поколение, придерживающееся традиций, во многом роднящих современную Империю с животным прошлым; только набирающие силу и власть в обществе юнцы — недовольные тем, что их места в политике, армии и светском обществе теперь занимали омеги и, что более глупо, беты. Альфы, по своей животной природе созданные доминировать и исторически привыкшие получать почести и безоглядное подчинение, во всём новом видели угрозу их внутреннему «я», самой их сути. Государственный переворот, свержение Императора и установление новой власти окончательно произошло, когда Сонхва было пятнадцать. Хотя теперь Сонхва считал, что всё пошло наперекосяк ещё тогда, в год, когда ему исполнилось двенадцать. После того, как Хонджун исчез из его жизни (он был константой, делившей жизнь юного Сонхва на «до» и «после», первой ступенькой на его длинной лестнице вниз), хорошие вещи будто перестали происходить совсем. Чем старше становился Сонхва, тем больше он замечал. Отец становился угрюмым, всё чаще заговаривал о будущем Сонхва и даже знакомил его с отпрысками других семей. Обычно это были такие же беты, как он. Тогда Сонхва, грезивший только тем, как бы поскорее начать учёбу, этих тонких намёков ещё не понимал. Странно вёл себя и Минсу. Родители часто шептались в столовой поздними вечерами, и судя по выражениям их лиц, беседы эти никогда не были приятными. Сонхва как-то раз случайно стал свидетелем такого разговора: отец ругался, стискивая зубы, сжимал кулаки поверх белой скатерти обеденного стола. Минсу предлагал уехать, и хоть Сонхва не знал причин и не слышал начала разговора, это казалось ему странным. Почему папа хотел уехать? И почему так злился отец? Время шло, но становилось только хуже. Ничего не было ясно даже после ареста отца. Какое-то время бета правда надеялся, что вся правда раскроется и отца освободят. Но постепенно становилось известно и о других арестах, о массовых увольнениях и даже ссылках. Уважаемые люди становились вдруг преступниками. Только сейчас, пялясь бездумно в белёный потолок казармы, Сонхва понимал, почему Минсу тогда выглядел так подавлено. Уже тогда, в тот самый вечер, он знал, что муж не вернётся домой. Обратно его, он, в отличие от Сонхва, не ждал. Со сменой власти изменилась и вся жизнь: другие лица, другие законы, другие правила. Другое отношение и другое будущее. Минсу говорил, что нужно всего лишь подождать, что буря утихнет, и они с Сонхва смогут спокойно жить: не как раньше, но без постоянных допросов, обвинений и обысков. Нужно всего лишь подождать, говорил папа, и Сонхва наивно верил. Верил, пока не началась война, и Минсу, разжалованный до простого рядового, вслед за отцом, не исчез из его жизни без следа. - Любопытный сержант — Сан — тоже, конечно, оказывается бетой. Они встречаются снова, когда их обоих определяют в пехоту и переводят в другую казарму. Новоприбывших объединяют с остатками понёсшего большие потери и отступившего на перегруппировку третьего пехотного батальона. — Я как раз отслужил только, — рассказывает Сан, когда они стоят в очереди за горячим обедом. — Только домой вернулся. И двух недель не пробыл, как снова забрали. — Он грустно улыбается, и Сонхва неловко опускает взгляд в землю. Минсу забрали два месяца назад. Сонхва знал, куда его распределили и куда в то время перекидывали войска, но…сейчас у них не было никакой возможности связаться друг с другом. Сонхва, с плохо скрываемой надеждой, вглядывался в лица солдат, пытаясь отыскать знакомое, но рассмотрев, наверное, не меньше тысячи мужчин, он так его и не нашёл. — Так…мало альф. Все солдаты здесь беты. Разве это не странно? Выражение искреннего недоумения на лице Сонхва заставляет Сана смеяться. Тихо и снисходительно. Он качает головой. — А что альфы? — бета пожимает плечами, по-своему как-то истолковав вопрос Сонхва. — Может, тебе кажется, что они какие-то особенные, раз считают себя выше нас, но правда в том, что они, — он кивает на проходящего мимо офицера, — умирают так же легко. Усмешка Сана грубая, больше похожая на оскал, и Сонхва упускает момент, когда их разговор оседает горечью на языке. Всё было так. В их взводе, не считая командующего ими лейтенанта, из пятидесяти человек всего трое альф. Он не знает, сколько альф в роте или тем более во всём батальоне, но если верить ротному (тоже, естественно, альфе) — не слишком много. И это странно, думает Сонхва. Странно и пугающе, учитывая, что большинство альф, находящихся на полигоне — руководящий состав. Потому что согласно новому уставу руководящие должности в армии, даже в условиях военного времени, могут занимать одни только альфы. Сонхва считает это глупым, несправедливым и бессмысленным, потому что старый устав, по которому беты могли занимать руководящие посты, работал просто отлично, пока новая власть не перевернула всё с ног на голову. Потому что альфы не могут быть идеальными. Потому что папа всегда говорил, что даже самым сильным нужна рука, эту силу направляющая. Сонхва слушает новостные сводки по утрам и хмурится. Альфы погибают первыми, меняясь на постах чаще, чем заряды в стрелковых орудиях. Потому что бездумно в бой бросаются, потому что не боятся ничего и у гордости своей и бравады на поводу идут. Потому что вперёд всех, защищая и ведя вперёд. Всё, как природой заложено, без оглядки на собственную жизнь и последствия. Но всех альф батальона Сонхва и не знает. Только тех, кто непосредственно над ним: взводного, ротного и его. Когда на построении он слышит знакомое имя, то приходится сильно зажмурить глаза. Сонхва знает, что людей с таким именем десятки, может сотни по всей стране, но в желудке всё равно что-то тянет и скручивает. Имя, не произносившееся им уже так давно, вновь оживает на чужих губах, громкое и отчётливое. — Добро пожаловать в ряды императорской армии, — голос альфы звоном разносится над открытым пространством полигона, и Сонхва неверяще распахивает глаза вновь. Он стоит далеко, не в первых рядах, но всё равно видит так отчётливо, словно они стоят лицом к лицу. Сонхва смотрит завороженно и не может поверить, что после стольких лет судьба действительно сводит бету с ним: командующим целым батальоном, молодым, уверенным и сияющим офицером… — Я майор первой императорской армии — Ким Хонджун. С этого дня вы поступаете под моё командование.