Equality

Вокруг было тихо. Шум леса был привычен, тяжелое дыхание идущих друг за другом мужчин — тоже. Никто не разговаривал, думая о своём, угрюмые лица смотрели вперёд и под ноги, планомерно продвигаясь вперёд. Назад, думал Сонхва, мы двигаемся назад, не вперёд. Эта мысль была странной для них всех: рассматривать землю собственной страны, тыл, как что-то уже почти принадлежащее их врагу, было странно. Странно ровно настолько же, насколько и рассматривать недавно ещё мирно настроенных соседей как врагов, убийц. Ты убийца тоже, говорит сам себе Сонхва, и эта мысль такая абсурдная, что он на секунду останавливается, заставляя идущего следом солдата врезаться ему в спину. — Чего ты? — удивлённо отзывается тот, ухватившись за чужое плечо, чтобы не упасть. Сонхва качает головой. Он не помнит или не знает, как этого парня зовут. Он просто рад, что тот тоже жив. — Ничего. За восемнадцать лет жизни в семье военных он ни разу на самом деле не задумывался о том, что путь защитника и героя всегда сопровождался грузом клейма убийцы. Даже сейчас, пробыв на войне уже почти два месяца, он всё ещё не знал, каково это — отнять намеренно чужую жизнь. По правде говоря, он бы этого знать и не хотел. Перед глазами вдруг лицо Сана — улыбается мягко, как будто знающе, и хоть Сонхва и чувствует комфорт в присутствии друга, его смирение с происходящим всегда оставляет горький привкус на языке. Сан. Сонхва тормозит снова, оступаясь, и сам уже едва не падает, кое-как успевая опереться на длинную крепкую палку в своих руках. Слетевшая с плеча винтовка бьёт его по щеке, свободная рука вязнет в воняющей тиной грязи. Сана здесь нет. — Поторапливайтесь, — угрюмо окликивает их лейтенант, — стемнеет скоро. Если застветло не доберёмся — все сгинем без следа. Остановившиеся было солдаты вновь начинают двигаться, огибая Сонхва, замершего посреди тропы. Грохот взрыва всё ещё отдаётся гулом в его ушах. Звоном, не прекращаясь, там же звучит его собственный отчаянный крик. — Вставай, Сонхва, — понизив голос, говорит Хонджун. — Вставай, нужно идти. Он последний, замыкает их небольшую группу, не желая потерять кого-то ещё. Вся его форма в земле, и рука, которую он протягивает, чтобы помочь подняться Сонхва, до сих пор в чьей-то крови. Бета хватается за неё и, сам того не ожидая, подаётся вперёд, касаясь грязной ладони щекой. Хонджун охает, напрягаясь от неожиданности, но не вырывает руку, вовремя осознав, что делает Сонхва. Он, закрыв глаза, судорожно вдыхает, носом почти прижавшись к чужому запястью. Легонько потирается щекой, не заботясь о том, что грязь остаётся на его лице. Оно и без того уже в пыли и копоти, а на губах привкус пороха и гари. Сонхва ищет комфорт в его запахе. Глубоко вдыхает, притирается, позволяя феромонам альфы впитаться в кожу. Едва ли замечает и осознаёт, но Хонджун всё понимает прекрасно и от глупой смеси отчаяния и некстати вспыхнувшей гордости, едва не скулит. Он делает шаг вперёд, неловко треплет бету по голове свободной рукой. — Нужно идти, Сонхва. Пожалуйста. Слова будто в чувства приводят, и бета поднимается, осторожно отпуская чужую руку, вновь перебирает ногами, устремив взгляд в землю. Грунт под ногами становится всё мягче, и отрывать тяжёлые подошвы от земли всё труднее. С каждым шагом они забредают всё дальше и дальше в топи, и чавкающие звуки, то и дело раздающиеся со всех сторон, только добавляют тревожности. * Пыль медленно кружится в ровном, недвижимом солнечном свете, редкими лучами пробирающимися сквозь щели в занавесях на окнах. И если закрыть уши — зажать посильнее руками или подушкой, отгоняя осточертевшие звуки стонов и топота ног — то можно представить покой. Покой, который трудно сыскать в переполненном госпитале посреди войны. Покой, который одновременно и благословение и проклятье. Просыпаться совсем тяжело. Веки словно налились свинцом и не слушают, когда он пытается их поднять. Пальцы рук — холодные, от того что остались поверх покрывала лежать — недвижимы тоже. Одна только дрожь то и дело проскакивает, заставляя мизинцы подергиваться, словно от удара слабым током. Почти всё тело будто не чувствуешь, и на какое-то мгновение, он даже успевает подумать о страшном. Сколько там от него могло остаться? После такого-то взрыва? — Тише, тише, — слышится вдруг откуда-то сбоку, и на лоб ложится тёплая сухая ладонь, начиная поглаживать, зачёсывая мокрые от пота волосы назад. И отчего он весь взмок? Было ли ему на самом деле жарко, когда как тело, казалось, ещё неслось ледяными водами бурной реки? — Тише, миленький, сейчас я доктора позову, — вновь раздаётся всё тот же громкий шёпот, и Сану наконец удаётся открыть глаза. Их тут же режет ярким светом, и начавшая было проясняться картинка плывёт, заставляя зажмуриться. Слышится шорох, копошение и скрип пружин на соседней койке, а затем солнце вдруг уходит, приглушённое развешанным на окне куском полотнища. Сан с минуту моргает, привыкая, и за это время успевает разглядеть в куске ткани старое имперское знамя — протёртое и грязное, заштопанное заплатками в нескольких местах. И сам он, сейчас, наверное, не лучше этого знамени. А может даже и хуже. — Так-то лучше, — чуть громче сообщает тот же голос, — сейчас, минуту жди, секунду всего, не засыпай! — тараторит он, но бета не успевает повернуть голову, чтобы рассмотреть говорящего. Хотя и без того ясно, что ребенок ещё совсем. Ребёнок…откуда здесь? Разве он не в госпитале? Голова гудит, и с каждой секундой звуки окружающего мира всё больше и больше становятся слышны, словно он не проснулся в одночасье, а медленно приближался к этому месту, с каждым шагом слыша всё больше и больше разного шума: скрипа пружин, топота ног, голосов. Глаза снова почти закрываются назад, когда его голову вдруг осторожно приподнимают, а к иссохшим, слипшимся друг с другом губам приставляют кружку: — Попей немного, — мягко указывает уже другой, более взрослый и тихий голос. — Вот так, хорошо. Вода оказывается тёплой, и Сан буквально чувствует, как с каждым неуверенным глотком она стекает по пищеводу. Как долго он был без сознания? День? Два? Или… — Говорил же, оживёт ещё! А ты — мертвец, да мертвец, — обиженно звучит где-то сбоку, и Сан наконец видит того, кто это говорит: мальчишке всего девять, одиннадцать, может, от силы. У него голова в бинтах вместе с правым глазом, и непослушные серые вихры торчат со всех сторон. Он широко улыбается, показывая сколотый верхний клык с левой стороны, когда их с Саном взгляды встречаются, и неловко машет в воздухе ладошкой. — А ну отойди, — без тени веселья отвечает второй, очевидно, принадлежащий доктору голос. — Смирно сиди, чтобы снова кровь носом не пошла. Сан медленно — виски словно тисками сжимают всякий раз, когда он пытается двигаться — поворачивает голову в другую сторону, чтобы посмотреть на человека в белом халате. Он, без сомнений, оказывается альфой. Сан чувствует это даже сквозь тяжёлый запах болезни, царящий здесь, и сильно удивляется этому, потому что на миг уже успел обо всём позабыть. О запахах, о рангах и полах, о бетах, альфах и омегах… Омеги, их он чувствует тоже — едва различимо среди остального, но их лёгкие, тонкие запахи тут и там мелькают. Медбратья, видимо, отстранённо думает Сан. Впрочем, запах, что он ощущает сейчас, действует успокаивающе, и Сану кажется, что так светлоглазый доктор использует свой феромон чтобы немного облегчить чужую боль. Его, этого ребёнка, да и остальных тоже. Сан видит немного, но и того достаточно, чтобы понять: и шагу не ступишь, так все заставлено койками, да и просто едва ли не на полу лежащими. — Спа…сибо, доктор, — хрипит Сан, когда доктор убирает кружку, отставляя её куда-то в сторону, и осторожно берет руками его лицо: осматривает глаза, оттягивая немного веко, трогает щёки и лоб, ощупывает горло, словно тоже не может понять, озноб это или всё-таки жар. — Я не доктор, — качает головой мужчина, но потом словно вспоминает о чём-то, — хотя, наверное, уже и так можно сказать. И я ничего такого не сделал. На секунду на его бледном, уставшем лице появляется тёплая улыбка. Доктор вдруг кажется моложе, гораздо моложе, чем казалось сначала, и Сан невольно задумывается, каким бы красивым был этот человек, если бы не… — Ага! Правду говорит Доктор Кан, — вдруг снова вступает затихший было мальчишка, — ему и делать ничего не надо было: отогреть только, и все дела. Дед, говорит, из реки тебя выловил — с той стороны, где взрыв был. Ну а тебе что? Так, синяки да царапины… Доктор шикает, призывая мальчишку быть тише, и тот послушно кивает, прикладывая ладошку ко рту. Его глаза всё ещё зорко следят за Саном, который медленно выдыхает через нос, пытаясь всё сказанное осознать. Выжил, значит… — Минги, — снова заговаривает доктор, обращаясь, очевидно, к ребёнку, — а ну-ка иди добудь ему поесть чего-нибудь. Уже обед почти. — Ага, — кивает Минги и почти срывается с места, как альфа ловит его за высоко закатанный рукав широкой рубахи с чужого плеча: — Минги. — А? — мгновенно отзывается парень, поднимая на доктора свои горящие детским азартом глаза. — Не бегай здесь. — Предупреждает доктор. — И голову береги. — Да, Доктор Кан! Мальчишка уносится куда-то в другой конец, теряясь среди десятков раненых в мешанине военной формы и белых бинтов. Альфа проходит чуть вперёд, чтобы Сану не пришлось поворачивать голову, и заговаривает уже с ним: — Удачливый ты. На тебя посмотришь — так и в Бога поверить можно, — усмехается, а Сан молчит. Да и чего тут скажешь? Всегда знал, что живучий. Оттого может и был смелым таким и отчаянным, что точно всегда уверен был, что выживет, выкарабкается. — Скоро будешь как новенький, — добавляет альфа и собирается уходить. — А другие? Мои...мой батальон? — Сан оживает вдруг, пытается приподняться, и доктор, хмурясь, помогает ему сесть. — Те, что у моста стояли, в Хондане? Сан кивает. Живая надежда в его глазах абсолютно невыносимая. Что там сказал мальчишка? Его из реки выловили? Значит, где-то вниз по течению, значит, в ту же сторону, куда свои должны были отступить… — Да здесь они все, — пожимает плечами доктор, и Сан слишком рад внезапной вести, чтобы заметить перемены в чужом лице. — Все, кто остался ещё.

**

Сан не выдерживает и дня, прежде чем поднимается на ноги, упорно заставляя своё тело принять вертикальное положение и начать двигаться. Он наконец осматривает госпиталь — старое здание, которое уже перестали использовать, но после начала войны вновь заполнили. Заколоченные окна с частично выбитыми стёклами, просторные помещения с высокими потолками и пыльными стенами, где кирпич посматривается за отколовшейся штукатуркой. Десятки и сотни коек, поставленных здесь, чтобы вместить как можно больше раненых. Сан не первый раз оказывался в госпитале, он знал, каково это. Выйти на свежий воздух было приятно. Вокруг всё ещё был густой лес, и дышалось снаружи не в пример легче, чем там, внутри. От какофонии запахов в носу щеколтало, а в желудке что-то урчало и переворачивалось, вызывая лёгкую тошноту. Может, это было и не от запахов, отстранённо подумал Сан, тут же упрятав эту мысль подальше. С ним всё было в порядке. Не считая ушибов, проявившегося почти мгновенно кашля и тяжести в груди, он, действительно, был в порядке. Гораздо лучше, чем многие здесь, по крайней мере. Гораздо лучше, учитывая, что совсем не рассчитывал, что останется жив. Сан опускается на одну из крошащихся каменных ступеней крыльца, позволяя себе отдохнуть. Солнце лижет его блестящие на свету волосы, обманчиво тёплое. Бета вдыхает ещё раз поглубже и запускает руку во внутренний карман форменной куртки. Одежда осталась цела, большей частью, и медбратья вернули её, когда она просохла. Толстая обложка из грубой коричневой кожи всё ещё была на месте. Сан осторожно раскрыл её, внутренне сжавшись: он был готов к тому, что увидит сейчас. Высушенные бумажные листы покорёжились и пошли волной. Те места, где слова были написаны чернилами, превратились в тёмные фиолетовые разводы, и сложенные вчетверо листки слиплись, почти не оставляя возможности заново всё прочесть. Сан грустно погладил пальцем неровные края и отложил испорченные листы в сторону. Письма…были не так уж и важны, пока он жив. Он может написать ещё сотню, иметь бы только возможность отправить. А если бы он мог вернуться… — Что у тебя там? — раздаётся совсем близко за правым плечом, и Сан невольно улыбается, оборачиваясь. Минги стоит на ступеньку выше, нагнувшись вперёд и с любопытством вытянув шею в попытках всё рассмотреть. — Любишь подглядывать, а? Мальчишка пугается, робко замирая в ожидании взбучки, но Сан совсем не выглядит злым. Сан выглядит, если честно, немного грустным и очень располагающим к себе. Говорить с ним, наверное, ещё приятнее, чем со светлоглазым Доктором-альфой. По крайней мере, в глазах Минги. — Все здесь говорят, что теперь мне не нужно зажмуривать один глаз, чтобы прицелиться, — Минги складывает из пальцев пистолет и направляет куда-то в крону ближайшего дерева, представляя, наверное, как со ста метров бьёт белке в глаз. — Бах! Мальчишка выглядит довольным, и Сан улыбается ему, уважая его стойкость. — Что с твоим глазом? — Сан видел, как прошлым вечером какой-то другой доктор менял повязку на его голове. Выглядело плохо. Гораздо хуже, чем все раны Сана. Несправедливо. — А, — легкомысленно отзывается Минги и тянется по привычке к лицу, чтобы отдернуть ладонь в последний момент, — это-то я на вилы напоролся, когда с телеги упал. По нам тогда зарядом ка-а-ак шарахнуло! Дед — в одну сторону, я — в другую, лошадь и вовсе, бедная, с ума сошла, вот нас всех и разбросало, кого куда, — быстро поясняет он, размахивая руками, чтобы показать, насколько сильной была взрывная волна. — Дед говорит: поделом мне. Слишком, говорит, громкий я, что аж на том берегу слышно. Вот они на нас бомбу и сбросили. Парнишка дует губы, опуская глаза вниз, видимо, осознавая, что сейчас, увлечённый рассказом, тоже невольно повысил голос. Сан тянет руку и мягко ерошит торчащие из-под бинта волосы. — А дед твой где? Мальчика шмыгает носом, вновь поднимая глаза: — В деревне остался. Тут мы, недалеко совсем — у реки, под горкой. С ним-то всё хорошо. Меня вот, сюда привёз да оставил пока: потому что так Доктор Кан сказал. А он — альфа, у него убеждать хорошо получается. Как бы, ты думаешь, мы тогда таким как ты помогали? Вас вооон сколько! А как боль терпеть? Доктор Кан всё, всё он. — Герой, значит, — усмехается Сан, но больше над смешной детской раболепностью, чем над чем-либо ещё. По лесам да окопам слоняясь, он уже и забыл, какие дети бывают. Братишек своих… — А у тебя? У тебя там кто? — всё продолжает допытываться Минги, вновь пытаясь заглянуть в чужую ладонь. Сан выпрямляется, выставляя вещь в своих руках немного вперёд. Края слегка расплылись, но маленький клочёк фотобумаги каким-то чудом остался жив, не пострадав от воды: черно-белое лицо омеги всё ещё смотрело на него с лёгкой улыбкой. — Это…мой герой, — отвечает Сан.

*

— Да как же его найдешь, если запаха нет, — ворчит Минги, но всё равно тащится за бетой по пятам, бесстыдно заглядывая в лица раненых и больных. Сан не прогонял мальчишку, а тот в свою очередь был не прочь поболтать, и доктор Кан ещё в первый же вечер шепнул им обоим, чтобы друг за другом присматривали. Так и пошло. Когда на второй день Сан отправился блуждать между коек, вглядываясь в уцелевшие части лиц, Минги увязался следом, заверив, что может помочь. Помощи от него, конечно, было не много, потому что ни Сонхва, ни командира Кима, ни кого-то ещё из их батальона он в лицо не знал, но если честно, от самого Сана тоже не было толку. Ему повезло наткнуться на своих, верно: то были тяжело раненые, которые вышли из строя ещё до взрыва. И когда Сан спрашивал, где остальные, ответа не получал. Ушли. Ушли, думал он, совершенно уверенный, потому что иначе и быть не могло. Иначе его до глупости храбрый поступок был бы напрасным, а Хонджун никогда бы не позволил потерять столько жизней. Но если не здесь, то где же тогда они были? На следующий день Сан ругается с доктором Каном, потому что тот не хочет его выписывать. Резонные аргументы вроде того, что он здоровее здоровых и только занимает место, не котировались, и упрямый доктор — который на первый взгляд выглядел мягким — лишь качал головой. — Подай прошение о возвращении, — сдаётся наконец альфа, — если твой батальон ещё существует, они разузнают и напрявят тебя к ним. Когда часом позже, Сан говорит, что служит под командованием Майора Ким Хонджуна из третьего пехотного, штабской лейтенант лишь с сожалением качает головой. — Нет его, — со вздохом поясняет альфа, приписывая в бумаги Сану, что возвращение на то же место невозможно, — ни батальона нет, ни командира вашего. У Сана сердце замирает и в пятки куда-то падает при этих словах. И это не первый его батальон, не первая рота, не первый взвод, но почему-то именно сейчас он не может поверить вот так. — Все мертвы? — Да чёрт его знает, — честно отвечает ему лейтенант, — не вышли на связь после взрыва. А всех, кто в Хондане оставался потом — сюда доставили. Так что выходит либо мертв твой командир, либо дезертировал. Сан рычит тихо, и дверью хлопает так, что в ушах звенит, а в груди вдруг сжимает сильно, что не выдохнуть, не вдохнуть. Он выходит наружу и плечом к стене прислоняется, глубоко дыша. Не могло все быть так, как ему говорят. У них достаточно времени было, чтобы отступить, Сан видел сам, украдкой оглядываясь назад, как они уходили в лес. Почему же их не было нигде? Как о сотне человек можно было не знать? Он оглядывает двор, в надежде снова найти кого-то из своих и ещё раз расспросить, пока не видит его. В чистой форме, живого и целого, склонившегося над раскрытытм капотом машины, возившей сюда каждый день того самого лейтенанта. Сначала думает, что мерещится, но ноги работают быстрее головы, и он, не смущаясь, подбегает ближе, хватает за плечо и разворачивает к себе, окликивая: — Сонхва! Обернувшийся бета смотрит на него с ужасом, засевшим глубоко в широких карих глазах. — Что ты сказал? — по голосу ясно, что это совсем не он, но Сан и без этого свою ошибку осознаёт: Сонхва был слегка выше, и моложе явно, но волосы, фигура…их было почти не отличить в профиль — не мудрено, что он обознался. — Простите. Я принял вас за другого… — Сонхва? Ты сказал — Сонхва? Пак Сонхва? — бета хватает его за плечи — сжимает в тисках, хоть Сан и не бежит, разочарованный своей ошибкой до сих пор. Проходит с десяток секунд, прежде чем Сан наконец понимает, откуда в глазах напротив столько страха. — Вы — Минсу? — запоздало догадывается он, и бета коротко кивает, подтверждая его слова. — Сонхва мой друг. — Он здесь? — От нетерпения руки Минсу, удерживающие Сана, мелко дрожат. — Нет, — говорит Сан, и ему действительно, правда очень жаль. — Он жив? Сан медлит, не зная, что сказать, растерянно отводит глаза. — Надеюсь, что да.