Equality

Хонджун закрывает глаза. Он медленно выдыхает, замечая, что всё это время почти не дышал. Что-то горькое, тянущее и тошнотворное поднимается внутри, заставляя чувствовать себя паршиво. Хотя куда уж там хуже после такого-то. Слова Сонхва — ну что за жестокая насмешка судьбы — после этого по кругу в голове, без остановки последние пару часов. И не отделаться от них никак. Не отделаться от звуков его фраз, от голоса, сочащегося болью и затаённой обидой, от заломленных в отчаянии бровей и уставших, потерянных глаз. Тогда, на полигоне, он узнаёт его в ту же секунду. На миг всего, но словно по велению высших сил альфа находит среди толпы именно их — большие, красивые карие глаза, такие чужие и знакомые одновременно. Глаза, что смотрят в ответ с тем же шоком и узнаванием, с искрой надежды настолько яркой, что Хонджун тут же теряется. Скованный страхом и ужасом он стоит, уже не слыша собственных слов, уже не зная, зачем он это говорит и кому. Фантомные ощущения давно забытого, исчезнувшего запаха вдруг заполняют ноздри, мешая дышать. Пак Сонхва. Хонджун не ожидал увидеть его здесь. Знал, что когда-то это случится, но осознание прошедших лет только сейчас легло на его плечи тяжким грузом. Как мог он поверить, что Хонджун забыл его? Сонхва оказывается многим выше, чем тогда, много лет назад. Выше, шире в плечах и взрослее лицом, умом и телом — Хонджун понимает это отчётливо, когда бета окрикивает его, наплевав на субординацию, звания и их социальный статус. Сонхва вырос, но для войны — для того ада, что был вокруг, он (как и многие здесь) был отчаянно мал, и Хонджуну от осознания этого хотелось кричать. Он был альфой, но его сердце болело за них всех. В последний раз они виделись, когда Сонхва было тринадцать. Хонджун хорошо это помнит. Сонхва был для него первым подопечным, первым учеником, первым и единственным младшим братом, которому можно было подавать пример. Тогда всё было проще немного, правильнее, понятнее. Тогда Хонджун был молод, у него впереди была ещё целая жизнь. У них обоих. У Сонхва особенно. Теперь… Теперь они оба оказались здесь, посреди войны, окружённые отчаявшимися и измученными людьми, посланными на смерть. Оба с поломанными судьбами и утратившими блеск глазами. Без будущего, а возможно, даже без завтра. Ещё совсем недавно Хонджун и под дулом пистолета ни за что не признался бы, что этой встречи всё время ждал. Не здесь, не сейчас, но он, по правде говоря, и не знал — когда и как. Просто где-то глубоко внутри чувствовал, что это произойдёт. Чувствовал ли Сонхва? Хонджун качает головой в такт собственным мыслям. Встреча с Сонхва переполошила все его мысли, чувства, ощущения. Ему хотелось знать. Знать, что творилось в голове Сонхва, о чём он думал, когда так уверенно подходил к нему, наблюдал. Искал ли он встречи лишь потому, что увидел знакомое лицо среди сотен чужих, или потому что… Сейчас альфа готов был выложить всё — в его груди пусто было до сих пор с той секунды, как он на поле под обстрелом увидел его, стоящего во весь рост, не двигаясь. Сонхва умереть мог в любую секунду, и потерять его так, навсегда, было совсем не то же самое, что просто оставить. Хонджун готов был ответить на все вопросы, но Сонхва ничего знать, похоже, не хотел, и альфа никогда больше не позволил бы себе не оправдать его ожиданий. Снова.

*

Какое-то время не происходит ничего. С каждым днём, проведённым в томительном ожидании нападения, Сонхва всё больше начинает думать о том, что всё произошедшее у реки — всего лишь дурной сон. Ночной кошмар, приснившийся ему из-за плохих мыслей перед сном. Погода становится лучше. Земля подсыхает, солнце — с каждым днём разгорающееся всё ярче — встаёт раньше, не позволяя врагам скрываться в ночи. — Это хорошо, — с нескрываемым облегчением в голосе говорит кто-то из второй роты. Сонхва боится запоминать имена, потому что человек исчезнет, а имя его останется в памяти беты навсегда. — Может, просидим тут, как куры в загоне, подальше от пекла — смотри и живыми останемся. Солдаты гудят в ответ, соглашаясь, и Сонхва с удивлением понимает, что согласен тоже. Тоже просто хочет, чтобы всё поскорее закончилось. И ему — как и сотням людей здесь, на позиции у реки Тонджин — всё равно на то, как, зачем и почему идёт эта война. Сонхва сомневается, что половина из них имеет представление о том, за что они борются здесь. В день своего рождения Сонхва не чувствует себя спокойнее. И должен ли? Всем здесь всё равно на то, сколько ему лет, и на то, что только сейчас он формально достиг того возраста, когда его по закону могли бы призвать на войну. Ему и самому всё равно тоже, потому что возраст не имеет смысла там, где есть звания. Не имеет смысла, когда это возможно твой последний в жизни год. Хонджун больше не избегает Сонхва. Это странное ощущение: необычное и чуждое, но приятное всё равно. Ким тихо фамильярно здоровается, если им случается пройти мимо, и всегда, всегда ищет Сонхва глазами в толпе других солдат (Сонхва этого не замечает, но ему об этом говорит Сан). Бета не знает, что ему делать с этим — той странной связью, которую они будто пытаются восстановить и наладить снова. Не знает, но всё одно плывёт по течению. Сонхва замечает, что они начинают разговаривать. Сначала немного — во время обеда — Хонджун ест вместе со всеми, потому что он близок с простыми солдатами, и на заданный с подозрением вопрос Сонхва о том, почему тот ведёт себя так, отвечает просто: мы все в одной лодке. Сонхва не знает, насколько тот искренен, но для себя решает, что достаточно. — Что это? Сонхва смотрит недоумённо, но Хонджун всё равно замечает искорки интереса в глазах напротив. Он прочищает горло и опускает взгляд на зажатую в пальцах правой руки жестяную коробку. Сонхва на секунду кажется, что альфа смущён, но это предположение столь же нелепо, как и его собственное участившееся сердцебиение в момент, когда он услышал своё имя, сказанное этим голосом. — Хочу…поделиться с тобой кое-чем, — уклончиво отвечает Хонджун. Его голос — такой приятный и успокаивающий — звучит по-обыкновению ровно и уверенно. Мужчина перехватывает коробочку — квадратную, не больше портсигара, жестяную, изрядно потёртую, но чудом ещё сохранившую нанесённый на неё незамысловатый рисунок. Сонхва закусывает щеку со внутренней стороны, не решаясь высказывать вслух свои догадки. Не может же это быть… — Уже немного поздно для этого, но я подумал, что никто… — Хонджун осторожно подбирает слова, а Сонхва напряжённо вслушивается, и оба без сомнений ощущают неловкость, застывшую в холодном влажном воздухе между ними. — …Никто здесь не знает, что вчера тебе исполнилось восемнадцать. Сонхва тихо охает, не сумев сдержать удивления, и замирает. Глупо моргает, наконец оторвав взгляд от жестяной коробочки и посмотрев на мужчину перед собой. Хонджун ведёт носом и хмурится немного, не понимая, наверное, как расценивать реакцию Сонхва, пока бета собирается с мыслями, чтобы хоть что-то сказать. — Вы…помните? — шёпотом спрашивает он, и Ким кивает просто. Однозначно и уверенно. Сонхва смотрит на него — в глаза прямо, секунду, другую — и вдруг заливается краской, ощущая буквально, как лицо краснеет, и ему остаётся только надеется, что уже темно достаточно, чтобы альфа не смог этого заметить. И если Хонджун замечает, то, конечно же, ничего не говорит. И если Хонджун и поздравляет Сонхва с днём рождения на день позже, то это не от того, что он не помнил, а от того, что на войне ты чаще не на календарь смотришь, а в бинокль на ту сторону реки. — Это не подарок даже, — говорит альфа, разрывая неловкую тишину. Он вновь обращает внимание на вещицу в своих руках, протягивая её вперёд. Внутри перекатывается что-то мелкое, твёрдыми гранями по жестяным стенкам стуча. — Но у меня ничего более ценного не нашлось, да и ситуация у нас, сам понимаешь, не самая… Так что…быть может это тебя порадует. Немного. Сонхва растеряно берет протянутую ему вещь. Крышка — тёмно-синяя, с узорами, тонкой белой лентой прочертившими её всю, — сидит плотно, но поддаётся легко, и Сонхва снимает её, округляя рот в безмолвную букву «о». — Леденцы? Звучит как вопрос, но Сонхва не ждёт ответа. Он крепко сжимает в руках маленькую банку, скользя взглядом по обсыпанным сахаром карамельным рубинам барбариса и янтарю лимона, по похожим на сочную траву малахитам яблок. Неровные, чуть сбитые края крошечных фруктовых леденцов, похожих на кристаллы неправильной формы, смотрят на него из банки, и в груди что-то вспыхивает. Тепло узнавания, горечь ностальгии. Бета ощущает где-то на периферии сознания, что Хонджун замер встревоженно — его запах становится сильнее и горчит на языке из-за волнения, и Сонхва думает о том, что хотел бы сейчас иметь возможность без слов показать, что все хорошо. Всё в порядке. — Папа никогда не разрешал мне их есть, — говорит он, и лёгкая улыбка освещает его лицо. — Но я приносил их каждый раз, когда возвращался в ваш дом, угощая тебя тайком. Сонхва тихо кивает, подтверждая его слова. Верно. Конфеты, леденцы, сладкие десерты — Минсу всегда неустанно следил, чтобы Сонхва потреблял их как можно меньше. Сахар портил зубы. Что бы сказал он сейчас, увидев в руках сына целую банку сладости? Наверняка отчитал бы обоих, не взирая на звания и возраст. Сонхва делает глубокий вдох, пресекая на корню грустные мысли, которые возникали каждый раз, когда он вспоминал Минсу. Вместо этого он сосредотачивается на запахе, окутавшем его, и вновь поднимает взгляд на чужое лицо, ощущая, как начинают слезиться глаза: — Спасибо.

*

На позиции у реки Тонджин они остаются ещё долго. Дни перетекают в ночи, а ночи снова в дни, и так без остановки. Железные птицы вражеской авиации появляются ещё трижды, держа всех в напряжении и постоянном ожидании: два из трёх полётов оказываются просто разведкой, но третий снова застаёт врасплох. Очередное раннее утро тонет в пыли и оглушающих ударах бомб, и в отчёте в штаб Хонджун пишет, что с земли им с воздухом не справиться, и что если так пойдёт и дальше, республиканцы нападут на них совсем скоро. Штаб в ответ не обещает им ничего — ни подкрепления, ни авиации, ни какой-то новой информации о передвижении вражеских войск. Взамен командование только отдаёт приказ сформировать отряд и отправить вверх по реке, по направлению к фронту, туда, где недавно пропала разведгруппа. Хонджун отдаёт приказ сквозь зубы и едва держится, чтобы не оскалиться в лицо подчинённым. После недавней бомбардировки их осталось ещё меньше, а возводить разрушенные укрепления становилось сложнее, и теперь ему нужно было отправлять людей куда-то ещё, в места, где пропала профессиональная разведка? Их и правда считали расходным материалом, раз подписывали на такое. Проблема была в том, что Хонджун знал о правилах войны и о том, что нельзя обойтись без жертв. Он глубоко ненавидел то, за что они боролись здесь: неравенство, архаичные устои и жёсткие ограничения, вернувшиеся после стольких лет старательного избавления от них. Новая власть достала из сундука старое ружьё и играючи направило его в толпу, ожидая, когда оно наконец выстрелит. Хонджун не хотел жертв, ему не хотелось быть на стороне тех, кого он правыми не считал, вот только у него не было выбора. Ему нужно было защитить тех, кто был важен для него, защитить тех, кто был ни в чём не виноват, и если он не мог избежать жертв, то он мог хотя бы сделать всё, что в его силах, чтобы уменьшить их количество.

*

— Разведка вернулась, — хмуро сообщает лейтенант, понижая голос так, что даже Хонджун, которому предназначены эти слова, едва слышит. Хонджун здесь старший по званию, и всё вдруг свалилось на него, хотел он этого или нет. Хонджуну не нравилась ответственность, не нравилось быть тем, кто распоряжается жизнями других, но держать всё в своих руках было надёжнее, чем не держать вообще. — Южане, похоже, и правда заключили соглашение. Или черт знает что, но войска Республики стоят вот здесь, — он сдвигает брови вместе, раскатывая перед собой на столе карту. Деревня Хондан жирным чёрным крестом смотрит на него с потрепанного бумажного полотна. Он обводит пальцем небольшой закуточек там, где границы трёх государств максимально близки друг к другу. И к их позиции на реке. — Километров десять, не больше. Выжидают. — Сколько их? — Хонджун уже знает, что это значит. — Не меньше полутора тысяч, — другой лейтенант — командующий второй ротой — пальцем постукивает по краю стола. От их батальона мало что осталось, даже с учётом артиллерии. — Машины, орудия. Без подкрепления нам не справиться, командир. Хонджун почёсывает подбородок, ощущая пробивающуюся щетину, и отстранённо думает о том, когда в последний раз спал. В голове так некстати всплывает лицо Сонхва. Лёгкая улыбка на юном совсем лице, когда Ким протягивал ему маленькую баночку с леденцами. — Что говорит штаб? — отбрасывая ненужные сейчас образы спрашивает Хонджун. В последнее время они получали ответы из штаба слишком поздно. На вопрос о том, что им делать дальше, им отвечали кратким «держать позицию», а на запрос о подкреплении кормили пустыми обещаниями. Хонджун знал, что ситуация на севере становится хуже, и что у Империи не так много людей. И что там, наверху, могут пожертвовать кучкой солдат в одном месте, чтобы укрепиться в другом. Проиграть бой — не значит проиграть войну. В масштабе целого государства — всё так, но в масштабе их жизней… Бумага с расшифрованным кодом в его руках хрустит, сминаемая конвульсивно сжавшимися в кулак пальцами. — Говорили, что четвёртый пехотный направят из Анджонана. — Когда они должны были прибыть? Лейтенант кидает беглый взгляд на приколотый к стене лист календаря. Его голос лишен всяких красок, когда он отвечает: — Позавчера. К этому не был готов никто. Они знали, что находятся в бедственном положении, что даже их собственное командование фактически не на их стороне, и что республиканцы дышат им в спины, но никто не ожидал такого. Даже в самых своих худших опасениях Хонджун не мог представить, что всё обернётся так. Хотя должен был. Он, чёрт возьми, должен был предвидеть всё. И то, что, как бы готовы они ни были, уставших и потерявших за месяц бдительность застать врасплох их оказалось легче всего. И то, что несколько артиллерийских установок не смогут остановить большую колонну, тоже. Обстрелы с воздуха стали совсем привычными за это время — они не пугали так же, как в первый раз. Но то были совсем другие звуки. Намного, намного страшнее. Лучше бы это были галлюцинации. И когда звук доходит до ушей Хонджуна, отвлекая от стола с картой, альфе кажется, что земля уходит из под ног. Гул от вышагивающей колонны, совершенно не страшащейся обстрела, и звуки работающих моторов от нескольких сотен единиц техники, следующих следом. Следом идёт крик. Только не по ту сторону реки, а здесь, совсем близко, буквально под боком. Крик кого-то из их небольшого теперь уже отряда. — Все по укрытиям! Быстро! — отдаёт команду Хонджун, а сам следует ей в последнюю очередь, считая долгом проследить за всеми, и лишний раз убедиться в численности оставшихся солдат. В том, что Сонхва всё ещё в порядке — тоже. Ким злится. Патрульные должны были заметить врагов гораздо раньше. Именно для этого им и были выданы бинокли. Но выяснять, кто именно должен был находиться на посту, в данный момент попросту глупо. Им нужно было что-то делать. Хонджуну нужно было срочно что-то делать. Он ответственен за всех этих людей. Это его проблема в первую очередь. — Бесполезно, это же просто…бесполезно, — глаза солдата, замершего в укрытии рядом с ним, отражают чистый страх. Не браваду, не стойкую уверенность и принятие. Страх. Осознание того, что они умрут здесь все, задавленные, словно муравьи под ботинками республиканских солдат. Под колёсами техники, что колонной ползёт к мосту с другой стороны реки. Они видят её так же отчётливо, как медленно приближающийся конец. Конец, в ожидании которого они тут уже долгие дни. — Им не пересечь реку без моста, — тихо, пригнув голову к земле, отвечает Сонхва. Он вспоминает слова Хонджуна, сказанные накануне, ещё до того, как разведка вернулась: если всё будет совсем плохо, мост придётся взорвать. Это было опасное решение, рискованное и могло не оправдать возложенных на него ожиданий. Впрочем, других вариантов не было всё равно. — Если выбирать между сохранением сообщения с Южным Королевством и защитой территорий…мы должны сдерживать их как можно дольше. Как можно дальше. — Вы хотите взорвать мост, командир Ким? — шепчет Сонхва, его глаза большие, как блюдца, и напуганные. Хонджун кивает и смотрит испытующе, как будто ждёт, что Сонхва посмеет оспорить его решение. Бета молчит, продолжая вглядываться в ночную тьму. Часовым не положено болтать, да и Хонджуна здесь быть, если честно, не должно. Но альфа не может уснуть, а Сонхва не может отказать. Ни ему, ни ощущению спокойствия, что появляется в его присутствии. — Другого выбора у нас нет. Короткий разговор, несколько фраз, которыми они обменялись несколько дней назад, всплывает в голове Хонджуна. — Верно. Мы взорвём мост. Потому что это единственный выход. Потому что только так эти несчастные пара сотен человек смогут остаться в живых. Единственный шанс. Приказ громкий и чёткий приводится в исполнение немедленно. У них так мало времени, чтобы приготовить всё к действию. А враги всё приближаются. У них так мало времени, и гораздо проще было бы просто сбежать, но сделай они это — им и бежать-то будет некуда. Они заминировали мост давно. Почти с самого начала, с того самого момента, как они оказались у этой реки, Хонджун знал, что в итоге всё придёт именно к этому. Знал, но надеялся, что до этого не дойдёт. Надеялся, что всё обойдётся. Он смотрит на Сонхва, лежащего рядом с ним, и глотает свои волнения, куда подальше их отправляет, отбрасывает всё личное, что может сейчас сбить его с толку. Сотни жизней на кону. Знали ли они тогда, что это было лишь начало самой разрушительной и жестокой битвы, что видел их командующий? Они надеялись, что не придётся приводить этот план в действие, но были готовы всё равно. Знали наперёд, кто, что и как должен делать в таком случае. Какую занять позицию, какие приказы, отданные безмолвно, выполнить. Они разделились на группы. Одни должны дождаться, когда республиканцы окажутся достаточно близко, чтобы понести наибольшие потери, а затем привести в действие взрывчатку. Сан был среди них - он оказался одним из тех, кто со взрывчаткой обращаться умел. Вторая группа была прикрытием. Их огневой мощи едва ли было достаточно, чтобы нанести серьёзный ущерб, но должно было хватить, чтобы прикрыть не многочисленную первую группу, а после всем вместе отступить. Несмотря на грохот машин и тяжёлые шаги армейских сапог республиканцев, тишина звенит. Замершие в напряжении в своих укрытиях солдаты, артиллерийские орудия, готовые к бою, взведённые курки. Время словно застыло, затянуло в себя, как болото. Секунда, две, три. Они выжидают, чтобы удар получился точным. Фатальным. Секунда, две, три. Один из лейтенантов даёт отмашку к действию. Мышцы напрягаются ещё сильнее — враги совсем близко. не таясь совсем выстраиваются по ту сторону реки, готовясь к переправе. Ещё немного и должен сотрясти землю сокрушительный взрыв. Ещё немного и… Секунда, две, три. Ничего не происходит. Взрыв не раздаётся, и к Хонджуну, что остался со второй группой, чтобы руководить отступлением, пробирается лейтенант. Тот, что и давал отмашку. — Мы не может привести в действие взрывчатку. — Почему? — сквозь зубы цедит Хонджун, продолжая поглядывать на мост. Причин может быть миллион. — Похоже, всё отсырело, командир, — почти усмехается лейтенант, словно наслаждаясь оплошностью альфы, словно его жизнь ни на долю не зависит от исхода этой битвы. — Нет. Оба альфы оборачиваются на голос, и Хонджун хмурится, замечая подобравшегося к ним Чхве Сана, на которого лейтенант едва не кислотой брызжет, за бестактное прерывание разговора. Хотя ситуация вообще не та, чтобы выслушать лекцию об уважении и иерархии в армии. — Что нет? — Прошу прощения, лейтенант, командующий. — Сан слишком проницательный и тратит драгоценные секунды на обращение, — Мне уже приходилось иметь дело с такой взрывчаткой. Не думаю, что это она отсырела. Скорее что-то с фитилём. Всё ещё можно произвести взрыв, но… Нужно делать это прямо на месте. Сан говорит так уверенно, будто на собственной шкуре такое уже когда-то прочувствовал. Будто умнее и опытнее обоих офицеров сейчас в сотню раз. Будто поджечь такое количество взрывчатки вручную —не самоубийство. Хонджун хмурится ещё сильнее. Чхве Сана он помнит хорошо и не доверять его суждениям причин нет. И если он хочет поджечь фитиль сам, то стоит согласиться и спасти всех. Но... Взгляд снова цепляется за Сонхва и нет. Просто нет. Сегодня никто не умрёт. — Нет. Мы отступаем. Все. Прямо сейчас. Плевать, что это полностью противоречит всем приказам из штаба. Плевать, что им придётся бросить точку, за удержанием которой погибло уже слишком много людей. Плевать. Сегодня никто не умрёт. Никто из них. Хонджун позже придумает оправдание своему отступлению. И про подрыв моста. Всё объяснит. Как только они покинут это богом забытое место и доберутся до ближайшей цивилизации. — Атакуют! Громкий крик, а дальше всё в крови. Снова. Словно порочный круг замкнулся, а в жизни Хонджуна уже произошло слишком много хорошего, и сегодня судьба не была благосклонна. По ним стреляют. Вражеской артиллерии хватило их минутной заминки, чтобы установить орудия и начать атаку, а пехотинцы уже группами преодолевают мост, стреляя наотмашь из ружей. Теперь начиналось самое страшное. Самое кровавое. Самое беспощадное. — Я сделаю это. — Бросает Сан раньше, чем Хонджун успевает возразить. Он видит только удаляющуюся фигуру беты, который движется напрямик к мосту, каким-то чудом не попадая под перекрёстный огонь и выстрелы артиллерии. Хонджун из собственной винтовки подстреливает одного из республиканцев, который целился в отчаянного молодого бету. А затем второго и третьего. Повсюду выстрелы и крики. Первая группа теперь тоже прикрывает Сана, не давая врагам и шагу сделать на землю по эту сторону. Мост начинает заполняться трупами, но и они начинают нести потери. Сана точно хранит сам Господь Бог — другой причины, почему он добирается целым до моста, у Хонджуна нет. Только если это судьба. Судьба Сана спасти их всех, пожертвовав собственной жизнью. — Отступаем в лес! Сначала повисает полная, неверящая тишина. Все видели, как Сан юркнул под мост. Все знают, что если они начнут отступать сейчас — Сану не спастись. Все знают. Но приказа не ослушиваются. Перебежками, прикрывая друг друга, они отступают, а Хонджун всё ждёт. Не только когда все уйдут с линии огня, но и чуда какого-то. Невероятного спасения, которое должно случиться, просто не может не. Вглядывается, следит за каждым действием Сана, продолжает отстреливать врагов, подступающих к нему. Где-то на задворках памяти надеется, что Сонхва не видит всего этого, что тот уже давно отступил вместе с остальными. Потому что бесстрашный Чхве Сан - его друг. И Хонджун только что его на смерть отправил, а теперь просто ждёт. Но Сонхва дурак. Молодой совсем, и с войной не смирился ещё никак. И он видит. Смотрит, вместе с Хонджуном, до самой последней секунды. Видит, как с огневой позиции Хонджуна почти оттаскивают. По его же приказу тащат вслед за остальными, в самый последний момент. Альфа взял слишком плохую для командира привычку замыкать отряд и видеть последние секунды всех, кого он не успел или не смог спасти. Смотрят оба. Но чуда не случается. И вместе с огромных размеров взрывом, разлетающимися во все стороны камнями и навсегда уничтоженной переправой, в ярком смертоносном вихре навсегда пропадает и Чхве Сан.