Сослагательное наклонение

      — Я так понимаю, вы такого еще не делали?       Говорит это до того небрежно, лениво, что она в неверии косится на него с другого конца кабинета, поднимая взгляд от кипы бумаг перед носом.       Это происходит на следующий день, когда утро со стрелкой часов формально почти переваливает в день. Тереза вновь здоровается с Пятым, когда тот — уже со стуком — входит в приёмную. Она улыбается ему, и он кивает, а когда следом за Харгривзом появляется главврач, девушка погружается в поиски, — документы себя сами не найдут и не заполнят — не смея их отвлекать, и они с полчаса обсуждают процедуру, будто Терезы в кабинете нет. Но интерес не позволяет ей быть безучастной, и она смотрит.       Он даже брови как-то так скучающе приподнимает, будто речь идет о какой-то повседневной чуши вроде прогноза погоды. Пиджака на нем нет, но даже так она не может рассмотреть и толики напряжённости в мальчишеских плечах.       И ему правда скучно. Это осознание почему-то облизывает ее холодными мурашками по затылку одной слитной волной, и Тереза нервно сглатывает. Тревога немного сковывает и без того непослушные руки, и девушка спешно кладёт пару листков обратно на стол, чтоб не выдать тремора. Хотя она прекрасно понимает — он не смотрит. На документах проступают влажные волны от ее пальцев.       — Да, Вы у нас будете своего рода нулевым пациентом, — тридцатилетняя Брианна Фелпс на каблуках возвышается над Пятым почти на голову, но Тереза даст руку на отсечение — он смотрится выше. Она тихо выдыхает с улыбкой, заметной ей одной: хоть кто-то заставил главврача здесь говорить вежливо. — А потому я буду вынуждена провести изрядное количество тестов как до, так и после операции. Надеюсь, Вы понимаете, что это необходимо.       — Разумеется, — его улыбка выглядит нервно, если не агрессивно, но подведенные глаза Фелпс смотрят лишь на очаровательные ямочки. Она лукаво —даже гротескно лукаво — оголяет ровные верхние зубы в ответной улыбке, и Тереза думает, что по законам определённого жанра ей не достает лишь ярко-красной помады и чёрных чулок. А если она еще и проведёт в довесок по гладкой щеке коготком, неприличная картинка в голове Терезы заставит ее пожалеть о завтраке.       И ей от чего-то хочется надеяться, что Харгривз оценил бы это похожим образом.       Отгоняя непрошенные мысли взмахом головы, Тереза возвращается к поиску согласия на операцию под голос Брианны Фелпс. Надо отдать должное — не взирая на слащавые нотки и натянутые гласные, та очень подробно расписывает Пятому каждый из этапов процедуры, возможные риски и прочие вещи, о которых Тереза слышит уже в тысячный раз. Со временем слова «переливание, летальный, ткань» и прочие сливаются в голове в однотонный поток информации, и ее усиленно клонит в сон — последняя неделя бессонных ночей давалась особенно тяжело. Черно-белые абзацы перед глазами почти пляшут, и она позволяет себе опустить свинцовые веки буквально на пару восхитительных минут, упираясь щекой в призывно раскрытую ладонь.       — Не спите по ночам? — шутливый голос Пятого прямо над ней выдергивает из прострации, и тело предаёт ее: она вскидывается и вздрагивает с тихим аханьем, пытаясь сфокусировать взгляд на чем-то конкретном, избегая его глаз.       Харгривз опирается бедром о столешницу справа от девушки, скрестив руки на груди, и насмешливо поднимает брови. Его цепкий взгляд внимательно блуждает по помятому лицу, и Терезе невыносимо хочется от этого спрятаться. Она моргает часто-часто и выдавливает из себя неловкую улыбку:       — Извините, я сегодня не в форме… — он чуть кивает ей, и вот эта его улыбка не кажется раздраженной. Она списывает все на свое разыгравшееся воображение, но кончики пальцев приятно покалывает от этой мысли. — Недолюбливаю среды.       Тереза решается посмотреть ему в глаза, и на одну тягучую секунду они сталкиваются взглядами: спокойный и уверенный против несмелого и чуть поплывшего. Он ухмыляется. Ей кажется, что внутри все делает кувырок, потому что его глаза действительно слишком взрослые для молодого красивого лица. Она впитывает в себя это непонятное ощущение, но воздух разрезает язвительный голос Фелпс, и она вмиг переводит взгляд на нее. А Пятый, кажется, все еще смотрит прямо.       — Мисс Мариям не в форме семь дней в неделю, Харгривз. — издает смешок Брианна, и это звучит так снисходительно-унизительно, что Тереза бы давно уже вспылила, не считай она сама это правдой. Руки все же находят нужную форму под роспись среди вакханалии на ее столе, и девушка облегчённо выдыхает.       — Что правда, то правда, — или ей чудится, или Пятый сбоку качает головой, еле-слышно цокая, — Здесь Ваш договор, а еще согласие и рекомендательное пособие мистеру Харгривзу на подпись. Если не сложно, давайте мы все закончим с документами, и я утащу отчётникам копии.       — И ста лет не прошло! — главврач закатывает глаза, ставя размашистые инициалы рядом со своим именем, даже не читая. Когда настаёт очередь Пятого, та, мгновенно меняясь в лице, с полуулыбкой протягивает мальчику ручку, нарочито касаясь его руки своей. Харгривз, не придав этому ни малейшего значения, быстро прогуливается по строчкам глазами, пару раз цепляясь за что-то, и ставит твердо римскую V внизу страницы.       — Большое спасибо, — Тереза кивает ему, забирая из длинных пальцев листы, и невольно замирает, задерживается на подписи, чуть приподнимая довольно уголки губ. Небрежные, но ровные линии очень характерно ложатся в написанный в голове портрет.       Договор последним опускается на огромную стопку бюрократической пирамиды — у нее в голове это всегда звучало забавно — на столе, и девушка аккуратно подравнивает ее ладонями. Поднять огромную неустойчивую стопку при ком-то решительности не хватает: рискует уронить и ненавидеть себя за это весь четверг. И пятницу с субботой.       — Раз все формальности улажены, я бы выпила кофе. Пятый, Вы не составите компанию? Уж извините, но я уж-жа-асно изголодалась по интересной компании. Тут этого так не хватает!       О, да, как удобно с ее стороны. Пусть начальница преспокойно идет очаровывать Пятого, а Тереза понесётся по пустым в обед коридорам делать копии без посторонних глаз. То, что это привычно укалывает крупицы ее самолюбия, она предпочитает игнорировать. То, что дело именно в Пятом — и вовсе такая чушь, что незачем об этом даже думать.       — Я бы предпочёл отказаться, — хмыкает, пожимая плечами. До чертиков приятное удивление кажется ей низменным, но она ничего не может с собой поделать: Тереза прикусывает губу, чтобы щеки предательски не выдали ее улыбки. — Врачебная солидарность, знаете ли.       Теперь он совершенно точно цокает, заставляя девушку спрятаться за раскрытой ладонью.       — О, как скажете, мистер Харгривз.       Ее чеканные шаги от стола до выхода отдают таким раздражением, что, кажется, даже стены немного им вибрируют.       С хлопком закрывающейся двери Тереза позволяет себе убрать руку, чувствуя неприсущее ей озорство. И, конечно, дикую неловкость — он все еще опирается на столешницу, с нечитаемым выражением лица разглядывая ее за бумагами. Слишком много воздуха в этом кабинете всего для двух людей, а дышать нечем. Ей кажется, что за малейшим ее движением следит каждая частица больничного крыла.       — Мисс Мариям, проводите меня до канцелярии, будьте добры. — Пятый в одно движение подхватывает стопку перед ее носом, постукивая музыкальными пальцами по верху, и в его руках та больше не кажется такой огромной. На одну долгую секунду Тереза впадает в ступор, и опосля чувствует себя безнадёжно заторможенной, если не идиоткой.       — Пятый, это же моя работа. Вы совсем не обязаны…       — Это был не вопрос, Тереза.       — Как Вы там сказали? «У меня все еще есть руки»? — она краснеет непозволительно быстро, пока вылезает из кресла.       — Отлично. Сможете открыть мне дверь.

* * *

      Она идет сбоку, в сотый раз бормоча какие-то благодарности, а его чуткое к деталям внимание рефлекторно приковывает заколка в ее волосах: будто нацеплена ненадежно и вот-вот свалится. Пять лениво мотает головой, отгоняя навязчивые мысли, и следует за девушкой по нескончаемым коридорам мимо работников, идущих им на встречу — обеденный перерыв утягивает все отделы в кофетерий двумя этажами ниже.       — Извините, прошу прощения, ой, простите… — она останавливается и жмется к стене, давая пройти группе мужчин в химзащите, потом уступает двум девушкам, потом еще кого-то пропускает, бросая виноватые взгляды на покорно стоящего сзади Пятого из-за плеча, и ее неоправданная жертвенность начинает не то, чтобы надоедать — скорее забавляет. Он даже не делает усилия, чтобы оставить это при себе. Беззлобно усмехается в каштановый затылок:       — Если Вы планировали простоять здесь весь день, я бы сначала действительно выпил кофе, Тереза.       — Это последний раз, простите! — она, чуть смеясь, поворачивается к нему, в извиняющемся жесте заламывая пальцы. — Я предупреждала, что Вы не обязаны мне помогать. Потерпите мои заморочки еще пару-тройку этажей, и я испарюсь, хорошо?       — Для скромницы Вы выдвигаете слишком много требований.       — Для киллера Вы слишком великодушны. — и она вдруг прикусывает губу, опуская глаза в пол. Чуть сжимается: будто осознает себя излишне широко улыбающейся или шутящей чересчур распущенно. — Извините, я слишком много болтаю.       — Скорее, слишком много думаете.       Пятый не совсем понимает, зачем тратит время на эти разговоры, но когда она хмурит брови, поджимает губы и благодарно кивает ему, заглядывая в глаза, он решает, что анализ ему не так уж и нужен.       Тереза все же доводит их до лифта, и когда двери перед ними призывно открываются по первому нажатию кнопки, девушка чуть приподнимает уголки губ, победно говоря: «какая удача!». Харгривз усмехается, пропуская ее внутрь, и они едут вверх на 4 этажа — действительно, «пара-тройка». Стоя рядом, но держа дистанцию, насколько это вообще возможно в кабине лифта, он улавливает очень лёгкий запах цветочных духов, и отмечает про себя, что для нее это слишком банально. Но концентрироваться на этом не перестаёт, пока они не выходят в полутемный пустующий коридор.       Тереза делает 13 нешироких шагов от двери, когда это происходит — волосы действительно выглядят слишком мягкими, и дешёвый пластик ожидаемо податливо соскальзывает вниз.       Его движение настолько доведено до автоматизма, что он даже не думает, когда свободная рука взметается вверх. Пятый ловит заколку быстро, даже слишком быстро — так, что его ледяные пальцы касаются полоски горячей кожи шеи над халатом. Тереза замирает, чуть не впечатавшись в Пятого спиной. Панически выдыхает. Громко выдав этим себя, хотя куда уж больше.       Волосы вуалью опадают на застывшие плечи, и рука остается в плену мягкости ее прядей. Жар, исходящий от ее затылка, окутывает волной все чертово запястье, и Пять буквально на себе чувствует, как на коже под его пальцами в одно касание рождается стая мурашек, прошибающих девушку током. Ее так просто прочитать, что самой стыдно — он прекрасно все это видит. И самодовольно ухмыляется.       Пять позволяет себе досчитать до трёх, дробя эту тягучую секунду на фрагменты.       Один. Впитывает в себя тепло ее смущения: участившийся пульс, лихорадочный румянец. Господи, она очень быстро краснеет.       Два. Чуть перехватывает заколку, окончательно стягивает и невесомо пропускает одну прядь между пальцами — пушистая.       Три. Ускользает, не касаясь, чтобы не перейти за грань ее личного пространства еще дальше. И — он готов поклясться — она чуть заметным движением откидывает голову назад вслед за его пальцами.       Оборачивается к нему. У нее глаза по 5 центов, до смешного ошарашенный вид и тихий голос, когда она сбивчиво говорит, поднимая голову:       — Спасибо… У Вас холодные пальцы.       Что?       Что?..       Забирает заколку, чуть не выронив, и на ходу снова собирает волосы, — руки, видимо, не слишком хотят слушаться хозяйку — пока Пятый сжимает освободившейся ладонью верх стопки и смотрит в ответ совершенно бесцветно. Тень усмешки исчезает с его лица почти полностью. Осознание липкими нитями пронизывает голову, но он гонит его прочь — у него будет бесконечная ночь, чтобы об этом подумать.       Что это, блять, вообще было? Ты тоже это чувствуешь?       — Замёрзли?       — Просто подмечаю детали, не волнуйтесь.       Они оба дико рады тому, что гробовая тишина между ними длится не больше половины минуты, прежде чем Тереза с плохо скрываемой спешкой открывает ему нужную дверь. Харгривз оставляет стопку на столе и спрашивает, пока она старательно избегает его глаз:       — Я полагаю, на сегодня мы с Вами закончили?       Или она смотрит на него так, будто неправильно это поняла, или он тронулся.       — Да, я… Да, конечно, мистер Харгривз, Вы меня очень выручили. И извините за пропущенный ланч.       Он не контролирует свой рот, или черт знает, что еще он там в себе не контролирует, но у двери он оборачивается и снова цепляет ее взгляд. Цепляет так, что она не может стушеваться, он прекрасно знает. Знает и заставляет ее и себя задохнуться окончательно:       — Я бы пообедал как-нибудь. Расскажете мне, что Вы нашли в моих пальцах. До завтра, мисс Мариям.       Харгривз говорит — не предлагает, говорит — это ей небрежно, уверенно, скучающе, потому что прекрасно знает, как вести такие разговоры, и каким правилам подчиняется этот перформанс — эта знакомая ему пьеса, где все акты уже прописаны, отыграны сотни раз и приводят к закономерной кульминации.       Харгривз говорит это ей небрежно, а потом просто сбегает — не уходит, сбегает — в синей вспышке, пред этим с невозмутимым видом закрыв за собой дверь. Оказавшись у себя в кабинете, он потирает переносицу, нервно выдыхает и ловит себя на грани того, чтобы скинуть все со стола. Потому что по ее темнеющим глазам он прекрасно видел, что Тереза не играет, и это приводит его в ужас.       Как и то, что в те три секунды он тоже не играл.