Сослагательное наклонение

      Оказавшись на пороге дома уже поздним вечером, Тереза не то, чтобы выдохнула с облегчением — просто немного смогла расслабить сжатые плечи.       Ровно одну схлопнувшуюся бесконечность минут назад он оставил ее застывшей над пыльным принтером, будто ничего не произошло, — а произошло ли?.. — и как только дверь за Пятым закрылась, она тряпичной куклой осела на стул и машинально стала обрисовать глазами форму пылинок на чёрной крышке. 4, 16, 20 штук…       Разумеется, она почти сразу сбивается со счета — взгляд плывущий такой, что смазывает даже очертания мебели.       Тереза ведет плечами, силясь распрямиться, но это лишь рождает новую волну мурашек у затылка. Она пытается сосредоточиться на чем-то перед собой, судорожно сглатывает и хмурится, но пальцы предательски сами тянутся к шее, чтобы напомнить себе еще раз. Чтобы это фантомное, глубокое ощущение вернулось хоть на одну вязкую, влажную секунду. Она сидит на этом стуле и ее настигает понимание — боже правый, она бы сделала все, что угодно, чтобы почувствовать ледяные пальцы Харгривза кожа к коже.       Но свои пальцы дрожат, они не твердые и не цепкие, и фальшь тошнотой оседает на ее языке. Сердце душит своими ударами, когда отвращение к телу перекрывает истому, ломившую его.       С чего ты себе это напридумывала?..       Это же просто прикосновение, идиотка. Он знает тебя два дня. Это ничего не значащее прикосновение. Он просто от жалости поймал твою чертову заколку, потому что ты даже не в состоянии нормально ее нацепить. Скажи спасибо, что не кинул ей тебе в лицо.       Если бы кинул, она бы поняла.       Господи, из одной томительной несчастной секунды устроила взрыв, растягивает и проигрывает его. Ее скручивает от слова мерзко, адресованного самой себе.       Тепло, волнами накрывающее тело, ощущается таким постыдным, что ей хочется смыть с себя весь сегодняшний день под сдирающим кожу кипятком. Она ощущает, как прядь волос спадает ей на лоб, и резко, с отвращением заправляет ее за ухо, остервенело царапая кожу. Жжение от полос, оставленных своими ногтями, чуть возвращает ее в себя — пальцы покалывает от энергии, которой некуда выплеснуться.       Что ж, она умеет выкручиваться.       Тереза обещала себе так не делать, но этот зуд, это ядовитое напряжение, гуляющее под кожей, для нее слишком объемное, и кажется, что если она его не собьёт, ее всю вытеснит, вывернет это, вывернет наизнанку. И она просто не выдерживает, зазубренным движением стискивает челюсть, зажмуривается и дает себе хлесткую пощечину, почти прокусывая нижнюю губу.       Все звуки покидают голову, пока звенит удар, и ей так больно, что это восхитительно. Она шумно дышит, жадно впитывая в себя жжение на алеющей щеке, и свобода от былого отвращения позволяет откинуться затылком назад и прикрыть глаза.       И гипнотическое воспоминание о том, как она чуть отвела голову вслед за чуткой рукой Пятого, немного меркнет перед саднящей губой.       — «У Вас холодные пальцы»… Господи, надо было ляпнуть…       Она занимается бумагами до ночи, прежде чем собирается и тенью покидает здание Комиссии, ускользая в свою студию через несколько улиц. Заказывает с собой огромную порцию пончиков, дома не переодевается и очень наскоро ест их руками прямо из бумажного пакета, почти не чувствуя вкуса — только горелое масло. Давится, доедает их все, не обращая внимания на тошноту.       А затем влезает в перепачканную акрилом свободную кофту, чтобы как можно меньше чувствовать что-то телесное, осязаемое, — чтобы меньше чувствовать себя — и рисует. Холст на подрамнике приятно хрустит под ладонью, краски податливо смешиваются в нужные оттенки, пальцы пачкаются в бежевом и плавно скользят по льну. Тереза растворяется, и работа уносит ее от самокопаний и тревоги в понятную и безопасную отрешенность. Домой. В наушниках диктор читает Джека Лондона, и она не думает ни о чем, кроме того, хватит ли у Уидона Скотта сил приручить Белого Клыка.       Ей все еще не по себе, но через пару часов плечи окончательно расслабляются. Тереза рисует так всю ночь, игнорируя тупую боль в спине и руках, выключает свет с первыми рассветными лучами и засыпает у мольберта, не дойдя до кровати.       Сны сегодня обыкновенно пустые, но впервые пустота не приносит успокоения, и Тереза спит не больше часа.

* * *

      Она выглядит помятой. Пять отмечает это, как только входит в процедурный кабинет: на ней темная помада, но это не помогает перетянуть внимание с синевы под глазами. Сидит, сутулясь, на кушетке перед медбратом — Фелпс представляла его Пятому, но имя, как и многое из вчерашнего, в памяти подернуто пульсирующей дымкой — и чуть заметно болтает в воздухе ногами. Когда видит его, выпрямляется и надевает слабую улыбку — рада видеть, но не знает, как себя вести — и здоровается первой:       — Добрый вечер, Пять… Вы сегодня рановато, со мной еще не закончили.       Ее извиняющийся тон — словно реверс за вчерашнее, и это убивает.       Или бесит. Или у него просто мигрень. В любом случае, читать что-то в ее лице не входит в планы на день.       Тереза кивает на свое запястье, очень бледное в широкой ладони парня перед ней, когда тот проходится по прозрачной коже спиртовой салфеткой. Пять сухо отвечает на его «здравствуйте» кивком и сразу отвлекается, цепляется за жалкий вид ее руки в чужой.       Нервно дергает головой. Едва заметно.       — Да, раз вы не закончили, зайдите за мной позже, я у себя в кабинете.       Он скучающе смотрит на нее с твердым намерением запереться несколькими этажами ниже с кофе и, возможно, секретаршей, призывно раздвинувшей ноги на столе — старая привычка, убиваемая глупостью положения. Бросает эти слова даже не девушке — скорее напоминает себе, толкая к краю этой кварцевой коробки: он бросал такое и неинтересным вариантам, и слишком интересным вариантам, всегда бросал… Господи, какие у нее тёмные зрачки. Радужки почти не видно.       Да, точно карие. Почти чёрные.       Носки ботинок уже ощущают круговое скольжение в развороте к двери, когда он убеждает себя, что она не вариант вообще.       Голос Терезы, у которого для описания кроме «тихий» в проспиртованном с ночи мозгу больше нет прилагательных, вынимает кирпичик из башни его планов, и под мигающую боль в висках та с треском летит вниз:       — О, Мистер Харгривз, я бы хотела…       О, ты бы хотела. Я бы тоже много, чего хотел, скромница.       Когда она называет его так строго, — ей богу, у них разница в возрасте в обратную сторону повёрнута — лицо искажает снисходительная усмешка на левую щеку. И от чего-то на башню планов, такую громосткую и поминутную — эпицентр его сетований — становится бесцветно. Ни раздражения, ни ощущения беспросветной человеческой тупости — просто бесцветно. И он цепляется за это ощущение, силясь проанализировать в потасканной голове — не помнит, насколько давно срыв его идиллии был хоть сколько-нибудь притягателен, и это настораживает.       — Пять, да ну не неси бред, дружище! Слушай, тут и вторая койка есть, я тобой сейчас займусь, когда с девушкой закончу. Рабочий день не резиновый, уже седьмой час, имей совесть!       Вальяжный голос медбрата режет нить переглядок между затылком Пятого и ее глазами. Харгривз цокает, выдвигая челюсть и запрокидывая голову, пока в кварцевой тишине хрустят сжатые кулаки. Оборачивается и еще раз кидает взгляд на запястье Терезы. Знакомая вспышка накопившейся агрессии в крови сжимает и без того напряжённую челюсть. Виски уже не просто изматывающе пульсируют — ощущаются сжатыми терновым венцом.       — Будешь фривольничать, тебе койка понадобится.       Раскаленный выдох Пятого такой громкий, что скачет от стены к стене.       — Чего, прости?..       — Для тебя я мистер Харгривз, идиот. Еще раз назовёшь дружище, воткну эту иглу тебе в глаз. Понял?       Тело колотит от переполняющего раздражения. Голова раскалывается. Он упускает момент, когда воротничок формы медбрата оказывается зажат в раскаленных ладонях. Упускает то, почему ему так хочется размозжить его гребаный побритый череп. Его, или еще кого-то. Например, Терезы, испуганно прижимающей к груди пахнущее спиртом запястье.       Да, блять, например ее. Ее и этих скучных цветочных духов. В голове он уже разбивает дешёвый розовый флакон об ее висок, мажет осколками по горячей — кровь, да, красная кровь — щеке, считая родинки, а потом вгрызается в ее фальшиво-бордовую нижнюю губу. О, этот вкус между зубами определенно был бы кстати.       — Ты че, совсем?!       — Боже, Пять, что Вы…       Не говори сейчас, девчонка, только не ты. Трещина, трещина, трещина. Господи, никто не видит трещину?..       Он не слушает ее, и мальчишеский кулак с нечеловеческой силой врезается в чужую челюсть. Тяжесть удара приятной болью оседает в костяшках. Помогает отвлечься лишь на пару секунд.       — Пятый, пожалуйста!..       Она еще на потолке, и она расползается. Бога ради, ему нужно выпить что-то крепкое, чтобы виски перестало так простреливать. Он выпускает, отшвыривает этот безымянный халат, сдавливая пальцами свои виски, и парень падает перед ним на спину, отползая, пятясь к выходу, и испаряется за дверью.       Но Пятый не замечает. Он не видит ничего, кроме слепящего салюта под веками, зажмуриваясь с тихим рыком.       И красное марево вокруг в один миг сливается в две горячие точки под чужими мягкими ладонями.       Его кожа сильно горячее, чем ее. У Терезы очень дрожат пальцы, когда она описывает круги по его вискам. Делает 4 медленных, подернутых тремором оборота, зажмурившись и отклонив голову влево. А он считает их и смотрит. Брови сведены, ресницы чуть подрагивают, темные губы сжаты. Прядь волос чернильно перечёркивает округлую щеку. Девушка опасливо тараторит «потерпите еще чуть-чуть» миллиард раз подряд, но все ее ропотливые слова смешиваются, сплавляются вместе в сплошное баюканье, игнорируя пробелы. Потому что он ощущает, что пальцы уносят ломающую пульсацию из висков через это слабое гладящее прикосновение.       Поразительно.       Она распахивает глаза, смотря прямо на него. На короткую секунду звуки пропадают, и он захлебывается — морионовые волны ее зрачков впервые разливаются так близко. Боль отступает окончательно, и он делает глубокий вдох с первым ее словом.       — Я не хотела влезать в Ваше личное пространство, но не оставлять же так, да? — он молчит, глубоко дышит, впитывая в себя секундную близость, и даже позволяет существовать этой щемящей нотке сочувствия в ее голосе, но она трактует паузу по-своему. — Мистер Харгривз, я… Такого больше не повторится, я Вам обещаю.       И он чувствует острую потребность в том, чтобы она спустилась ниже и обхватила его скулы своими ледяными ладонями. Целую долгую секунду позволяет себе эту мысль. Усмехается, возвращая лицу привычную надменность. И еще он чувствует потребность в том, чтобы оторопь добавила румянец на побелевшие девичьи щеки.       Или просто хочет перейти на ты.       — У тебя тоже холодные пальцы, Тереза.       Он говорит ей это, и она одергивает ладони к своей груди, мазнув прикосновением по лацкану пиджака — даже досадно, что ткань плотная. Почти испуганно ищет агрессию на его лице и в замешательстве не находит. Форма его обращения медленно оседает робкой улыбкой на тёмных губах, и пункт про ненависть к помадам удобно западает прочь в его голове.       — Выходит, мы квиты?..       Пять хмыкает и удовлетворенно улыбается, и в этой улыбке уже нет насмешки.       — Выходит.

* * *

      Под рутиной разбирательств шок от увиденного покидает Терезу, обещая вернуться чуть позже, когда она будет способна это обдумать. Настороженность цепкими пальцами лежит на напряжённой спине, но они не обсуждают произошедшее, даже когда новая медсестра входит вместе с Пятым обратно в палату, которую тот покинул минут 30 назад вслед за взбешенной Фелпс, оставив девушку ждать коротким кивком головы.       Все эти процедуры напоминают ей медосмотры перед школой в конце лета, а еще кидают на несколько лет назад, и от этих ассоциаций она неприязненно ежится. Тереза благодарит пожилую миловидную медсестру, когда та с первого раза попадает в вену — не то, чтобы у нее плохие вены, но это не столь важно. Девушка чуть жмурится, чтобы не видеть иглы, пока берут кровь, и ловит на себе насмешливый взгляд Пятого, прижимающего к предплечью ватку на соседней койке, и хочет оправдаться — мол, она ведь действительно не шутила, что она не хирург. Костяшки его левой руки все еще красные — напоминание о вычете из премии — и так Пять еще больше походит на бунтаря из старшей школы. Мягкий голос миссис Сименс вырывает ее из задумчивости:       — Раз уж вы оба тут, я сразу вам обоим датчики прикреплю, полежите с ними от силы минут десять, а потом, как просигналит таймер, идите по своим делам. Когда придут результаты, займёмся подготовкой к операции.       Медицинский силикон податливо прилегает к вискам с обеих сторон двумя белыми кружками, затем пара клеится на руки, и над ее головой раздаётся частый ритмичный писк — эта штука, кажется, начинает считывать пульс.       — Детка, сколько тебя помню, всегда учащенный, — по-доброму усмехается женщина, качая Терезе головой. — Сердечко же не железное!       — Да ну что Вы… — идея о том, что пульсоксиметр (название само всплывает в плывущем потоке мыслей) будет подключен к ней, когда буквально в паре метров сидит Пятый, ей дико не нравится, если не пугает. — Миссис Сименс, в есть шанс сделать чуточку потише? Не хочу своим писком разогнать половину этажа.       Когда они с Харгривзом остаются наедине — хвала небесам, бегунок громкости прибора у кровати Терезы скручен до самого нуля — она не уверена, что будет способна просто лежать на спине, не поворачивая к нему голову. А еще больше не уверена, что вообще сможет на него посмотреть, и эта тревога в ней разрастается и закручивается вензелями в геометрической прогрессии под мирную пульсацию аппарата, подключенного к Пятому.       — Я твою панику кончиками пальцев чувствую, — хрипотца его голоса пробивает волной мурашек позвоночник, и она силится не вздрогнуть. Вздрагивает.       — Прости, сама не знаю, что на меня нашло…       О, нет, ты знаешь, и это много, много хуже.       Называя его на ты, она будто ходит по минному полю, опасливо закусывая щеки. Чувствует себя невыносимо глупо: как ребенок, которого взрослые просят называть их именами без отчеств. А на койке рядом вальяжно лежит, опираясь на локти, подросток старше 58-ми.       Но она не успевает толком об этом подумать. Пять вдруг плавно, скольщяще вскидывается, — грация движений истинного убийцы — и садится лицом к ней, пока перед Терезой все маячит ровная линия его спины. Он вальяжно закидывает свою ногу на колено, хрустит затекшей шеей, обнажая кадык, и — она не уверена, что ей не мерещится — лениво спрашивает:       — А как ты вообще здесь оказалась?       Ей кажется, что это вопрос с подвохом. Она поворачивает к нему голову, пряча щеку в хлопке больничной подушки, и он в ожидании поднимает брови, кивая. Его интерес ей непонятен, и Тереза списывает это на скуку. Боится наговорить слишком много, чтобы не заставить его закатить глаза и отвернуться, а потому решает сказать прямо — он все равно прочитает ее, как открытую книгу:       — Если честно, я не думаю, что моя болтовня не вгонит тебя в тоску.       Он усмехается, цокая, и качает головой. Когда по привычке кончик его языка слитным быстрым движением очерчивает ряд ровных зубов, Тереза нервно сглатывает, и ткань подушки уже не может остудить горящих щек.       — Кажется, я уже говорил, что ты слишком много думаешь.       — А я говорила, что слишком много болтаю.       Говоря это, она чувствует, что грань между шутливым разговором ни о чем и чем-то большим стирается так сильно, что становится почти неразличимой — перешагнешь и даже не заметишь. И не знает, понятия не имеет, сколько искренности хочет вложить в свои слова, потому что…       Откровенно говоря, сложно что-то знать о таких вещах, когда ни с кем их не обсуждаешь.       — Для той, кто болтает слишком много, ты поразительно молчаливая.       Раскат его голоса выводит Терезу из ступора, и неловкость проходится нервной волной вниз по солнечному сплетению. Тон Пятого полон самоуверенности, насмешки и, кажется, снисходительности, и она чувствует укол стыда внутри себя. Но, все же решаясь поднять на него глаза, Тереза вдруг натыкается на…       Понимание?..       Господи Боже, да. Оно коротким ясным мазком отпечатывается в его взгляде, прежде чем исчезнуть под веками, — со стороны кажется, будто он смаргивает это, как смаргивают слезы — и Пять вновь возвращает в зелень глаз скучающую мутную пелену. И она силится убедить себя, что в ее пустой тупой голове слишком бурно играет фантазия, потому что то, как скачущее словно где-то меж рёбер сердце мешает дышать, до смерти пугает. Но потребность ответить искренностью на искренность ощущается так явственно, что она приоткрывает запретную черную дверь внутри себя, трусливо обращая взгляд к потолку:       — Особенно… — сглатывает и запинается, понимая, что говорит худшее, что вообще можно сказать. — Особенно, если речь идет о прошлом.       Оглушительная трель таймера будто проводит эту самую черту, и Тереза понимает: она перешагнула. Смиренно ожидает чего угодно: насмешки, непонимания, молчания. Ждет, когда глаза ослепит синяя вспышка, и она сможет зарыться руками в волосы и сжать их у корней до жгучей тянущей боли, чтобы почувствовать хоть немного контроля над ситуацией. Но вместо этого на короткое мгновение слышит, как ее пульсоксиметр по нарастающей пищит невыносимо часто — хочется уши закрыть и стыдливо зажмуриться — а затем выключается.       Пятый убирает от аппарата пальцы, подаёт ей руку, помогая сесть, и кивает на выход:       — Слышал, что зеленый чай успокаивает пульс. Спустимся в кафе, Тереза, ты должна мне пропущенный ланч.       Да, отлично. Ланч в 19:35 или около того.       Чувство дежавю приподнимает уголки ее губ, а ладонь все еще покалывает от уверенного короткого прикосновения, когда он открывает ей дверь, пропуская в коридор. И чувство того, что все происходит очень правильно, позволяет наглой фразе тихо сорваться с губ, когда они стоят у лифта:       — Теперь ты открываешь мне двери?       — Зато ты теперь разговариваешь. Меня все устраивает.       Харгривз говорит это серьезным тоном, но на его лице так непривычно открыто читается озорство, что она заходит в лифт, смеясь почти без сковывающего смущения.       И он действительно ведет ее в кафе через улицу пить зеленый чай. Молча отодвигает Терезе стул, садится напротив и заказывает ей брауни, когда она отказывается от десерта. Красивый прозрачный чайник поблескивает на столе, и мелисса теплом оседает на ее языке. Горячая кружка в руках приятно мягко возвращает в норму. Пять вальяжно потягивает кофе, недовольно фыркая: отвратительный на вкус, по его словам.       И они говорят. Тереза не совсем уверена, что о чем-то конкретном, но говорят. Он не давит, не напоминает о ее словах. Просто непринуждённо пьет кофе и шутит о годах, проведенных в Апокалипсисе, когда она решается спросить об этом. Голос Пятого гипнотический, и его естественная уверенность разливается вокруг, впитываясь под кожу, успокаивает ее — она чувствует, как настороженность отнимает пальцы от спины.       — Допустим, тебе бы не предложили это место. Что бы ты делала?              — Полагаю, жила бы нормальной жизнью… Хотя я не представляю, что это такое.       — Тоже самое, просто платят регулярно, мисс Мариям.       Язык не поворачивается назвать себя художницей, но когда он спрашивает, чем же ей не угодила хирургия, Тереза говорит, что кисть держит куда увереннее скальпеля, а потом вовсе выкладывает, что живет этим последние пару лет, если не всю жизнь. Она подчёркнуто избегает разговора с ним о том, что было до, и Пять улавливает что-то в ее молчании, что не дает ему спросить. И Тереза даже позволяет себе наглость, почти забывая об убеждении, что это его вовсе не интересует.       И в этом нет абсолютно никакого замалчивания. Нет фальши. Нет натянутости.       И это все так непривычно, что ей хочется ущипнуть себя за руку.       Он все также молча отодвигает ей стул, когда она делает попытку встать, задев коленом столешницу, и провожает до выхода, грея правое плечо — зал узкий, и Пятый идет настолько близко, что она чувствует его тепло через шифоновый рукав закрытого платья. Помогает ей надеть пальто, подаёт руку на лестнице. Затем ловит такси, останавливая ее попытку свернуть к улице, ведущей к студии — вечерние сумерки отдают тёмными переулками и ледяным ветром. Она не успевает возразить, когда он платит почти не измятой двадцаткой, бросая пару слов таксисту — она не слышит фраз, но тон подернут сталью, и водитель кивает в ответ быстро-быстро, вперивая глаза в руль. Наверняка, считает Пятого несносным мальчишкой.       Харгривз прощается с ней сдержанным кивком, и, когда машина отъезжает, Тереза ловит глазами его смазанный силуэт, исчезающий в дверях Комиссии. Часы показывают 22:56, и она облегчённо откидывается на сидении, не сдерживая глупой улыбки. И мысленно снова дает себе пощечину, когда все же разворачивает перед собой неудобный вопрос, заставивший снова ссутулиться и погрузиться глубоко в тревожные мысли, по инерции заламывая непослушные пальцы и съедая остатки помады с губ:       А… что это было?       И — что куда важнее — чем это было для него?       И тут ее щелчком словно прикладывает головой об асфальт, когда она вспоминает, с какой неконтролируемой яростью кулак Харгривза буквально ни за что с хрустом врезался в чужую челюсть, и тот укол страха, прятавшийся внутри, перерастает в полноценную панику, обдавая ее волной ледяного осознания: да она же понятия не имеет, что Пятый за человек.       Господи, идиотка.

* * *

      Пятый, с наслаждением ломая один за одним пальцы медбрата в своём темном кабинете, не находит времени на то, чтобы спросить у себя, что для него значит сегодняшний вечер. Потому что в ушах стоит чужой панический вопль, восхитительно заглушающий все мысли, и рука тянется к канцелярскому ножу — сплошная офисная пошлость. Парень перед ним хлюпающе хрипит, тонет, захлебывается в собственной поганой крови, заливающей глотку и стекающей по трахее, и Харгривз растягивает губы в широкой пугающей улыбке.       — Прополаскай свой грязный рот, дружище.       Он допивает кофе, холодный еще с самого утра, салютует пустой кружкой изуродованному практически в ничто телу, привязанному к стулу, и выключает симулятор. Волна разочарования мгновенно гасит весь скопившийся запал, когда мысль о том, что он не убил его по-настоящему только потому, что перед лицом стоят черные, жалящие мольбой глаза девчонки, уехавшей от него на такси, липкой патокой оседает в его голове.       Блять.       Вот, что это для меня, Тереза.