Сослагательное наклонение

      Днём ранее ее расшибает от чувства стыда хлёсткой пощечиной в правую щеку.       Невидящим взглядом уставившись в потёртую дверь кабинки, Тереза думает: быть настолько жалкой — это нужно постараться. Единственный ее гребаный талант.       — Господи, я реально принесла ему круассаны…       Она шепчет это свистяще, тихо и медленно, с каждой синтагмой все больше осознавая, насколько глупо это звучит в тишине даже без голоса, как ущербно тянется к ней и от неё. Тереза немного заторможено анализирует. Потому что в голове все шаги до уборной, куда ее ведомая неуклюжими ногами фигура сбегает наперёд мыслей, царит абсолютный волшебный вакуум — осторожное тупое ничего, но эта защитная реакция перестаёт работать очень быстро. И вот оно — осознание, накрывшее с щелчком дешевого серого пластика защёлки на двери. Ее тело потряхивает от раздражения, ногти бездумно впиваются в ладони, и скрип закрытой крышки унитаза окончательно выводит из себя, как последний пазл в общей картине стыда за то, что Тереза вообще существует.       Учитывая, что тебе до этого не должно быть никакого дела…       Прячется. От звука его голоса, от взгляда. От руки с заколкой, горячо мазнувшей по шее. И ее снова передергивает.       Колени услужливо ноют, когда она садится на крышку, падая лицом в красные полумесяцы своих ладоней, и вымученно стонет.       Учитывая, что тебе до этого не должно быть никакого дела, очень советую…       Очнись. На что ты рассчитывала? Зачем вообще туда пошла?       Да не знаю!       Она не чувствует горечи обиды от его слов, не злится. Смиренно принимает правду, но все еще ждёт от себя агрессии. Иррационально и неоправданно ждёт, что душащие проблески гнева в горле рядом с сонной артерией будут заходиться пульсацией хоть по кому-то, кроме себя. Хотя… Пятый, вообще-то, и ни при чем. И никто, кроме неё, ни при чем. Соленый привкус от закушенной щеки знакомо утекает в желудок.       …очень советую оставить эти попытки залезть мне под кожу.       А я хотела?..       Ей 22, и это возраст, когда модели поведения не должны сводиться к тупому бегству в кабинку с блестящей круглой защелкой. Ей 22, и она ненавидит этого ребёнка в своей побитой до кретинизма дурной голове. И ещё ей омерзительно сильно хочется расплакаться в чьё-то плечо. Потому что ей двадцать два, а ведёт она себя на два с половиной.       И нет, я правда не думала, Пятый. Потому что допускать такие мысли — идиотизм чистой воды. Тебе, наверное, не нравятся идиотки. И не думающие. И я. Я подхожу под это описание, потому что оно с меня списано.       Если ты думаешь, что то, что я выпил с тобой кофе…       Это все?       Тереза!       Но почему, если она правда просто так сжимала в руках этот чертов бумажный пакет, ее… задело? В своей голове она помнит себя, стоявшей у прилавка с выпечкой с одной простой и плоской мыслью, которая пахнет недосказанностью и немного слоёным горячим тестом: «он будет рад, если я принесу ему что-то». Безопасно, бездумно и по-хорошему. И правильно. Рационализация толкает скрипучие шестерёнки мыслей услужливо оправдывать все слишком удобно, и до глупой головы это доходит только сейчас. Потому что когда в своей памяти она смотрит на него, ей на секунду чудится, что он не просто не ел несколько дней или не выспался. Ей чудится, что он мертвец. И Терезе не просто беспокойно за Пятого — ей жутко.       Вдох-выдох-вдох, просто дыши, это же не сложно. Вот так. У него такой холодный голос, что дышать больно, как от мороза.       Жутко смотреть на красные стеклянные глаза, на глубину синяков, на вены-вены-вены. Острыми ветвями оплетающие руки до локтя — не видела выше закатанных рукавов. Смотреть и против воли представлять, что под одеждой эти ветви чернеют и густеют, цепко оплетая шею под воротником до невозможности вдоха. Жутко от того, что подноготную Пятого не знает только ленивый в этих гудящих бессмысленной работой стенах, но все ходят мимо и делают вид, что все хорошо. Что сам Пятый делает вид, что спит полноценно, что нервы в полном порядке, а жизнь вовсе не утекает по второму кругу.       Что ты накручиваешь. Успокойся.       И ее так тянет лезть, куда не просят, и делать выводы, не зная этого человека выше закатанных рукавов, что самой до тошноты смешно. Тереза с новой силой впивается ногтями в ладони и вымученно стонет сквозь сжатые зубы. Кажется, у неё есть талант быть не только жалкой, но и беспросветно слепой в своей тупости. Но то, как в ещё свежем воспоминании он зависает на одну длинную секунду, вглядываясь в ее глаза с намёком на замешательство, прежде чем сказать обо всем, чего она заслуживает — это заставляет что-то в голове щелкнуть, как тумблер, когда включаешь свет в давно погружённой в темноту комнате.       Ее задело, но даже не из-за того, что Пятый явно не привык к заботе — зыбкая пелена сочувствия кажется Терезе такой непозволительной роскошью в его присутствии, что она не разрешает себе слышать эти громкие мысли. Но вот услышать что-то большее, чем они, Тереза боится. Поэтому с силой сглатывает подступающий к горлу ком и стукается лбом об хлипкий пластик двери — остановись она на момент, с омерзением осознала бы, что не может есть немытые фрукты, но может спокойно приложиться лицом к двери в туалетную кабинку.       Отвратительно.       Тереза почти успевает себе запретить думать об этой позорной минуте, выталкивая себя прочь, просто чтобы двигаться. Разумеется, никого нет в этом чертовом туалете, но она стыдливо жмурится, скрипя дверью, и по инерции бросает опасливый взгляд в зеркало. Зачем-то подходит. Фиксируется на мутных разводах, на каплях, осыпающих лицо в отражении белыми звёздами. Ей нужно себя чем-то занять, потому что образ, который она гонит прочь из головы, напрашивается на выводы, с которыми — как ей кажется — не нужно сталкиваться. Поэтому она остужает под краном пульсирующие горячими волнами ладони, подмечая, что хорошо бы и бинтом сверху. С нажимом проводит по следам от ногтей большим пальцем, давясь воздухом, потому что боль под ледяной водой прошибает будто до локтя. Глубоко вдыхает и давит дрожь выдоха.       Но пытливый взгляд цепляется за шею в зеркале, и рука сама тянется к коже, чтобы…       Водолазка? Я думала, ты не из тех, кто носит водолазки. Тем более в таких целях. Где же твои выглаженные рубашки?..       …чтобы надавить рядом с местом, где горячую кровь должно гнать по венам, и оцарапать. Чуть сильно, чтоб не оставить видных следов, но ощутить, как пусто под пальцами. Ни тепла, ни мягкости, ни пульса — блеклый бело-красный узор в пятипалую полоску. Она отстраняет руку, чтоб не сжать ещё сильнее, и едва удерживается от порыва расцарапать все участки кожи, до которых дотянется, пока не услышит чужие шаги. Вдох-выдох.       Когда в уборную входит знакомая девушка с нижнего этажа, Тереза искренне ей улыбается, хвалит ее действительно очаровательные брюки и кивает на прощание. Но за дверью это сразу стирается с лица — она поспешно кусает губу, чтобы не дать улыбке перерасти в истерический смех.       Интересно, а под его раскрашенной чужими следами кожей жизни тоже нет?

* * *

      Эта суббота Терезе не нравится. Не нравится разбудившая мигрень. Особенно ужасное сегодня лицо. Не нравится ей ее новая картина, и не нравится стыд, с которым она заворачивает высохший за неделю холст в пергамент, перечеркивая шпагатом крест-накрест. На выходе она ясно видит, что бантик получается лживым и неровным, и почти стирает пальцы в кровь, придавая бечевке нормальную форму целую бесконечность минут, пока пояс от туго затянутого пальто режет живот — она в три погибели сгибается над упаковкой уже одетой прямо посреди прихожей, игнорируя духоту.       Не нравится, как на другом конце города спустя пару часов ее тепло хвалит заказчица, хоть уже видела работу до этого. Не нравится, что приходится с лживой благодарностью кивать той на самом деле милой женщине, потому что кивать на то, чего ты не заслуживаешь, менее нагло и глупо, чем обременять своим ненужным никому отрицанием. Не нравится, что денег на ее карте становится больше на обговорённую сумму, и это будто бы чуть сглаживает ее самомнение на секунду, а потом опускает ещё ниже. Не нравится дорога домой через ливень, догоняющий ее между метро и козырьком неприметной остановки: он не просто не приносит ей того спокойствия, которого она ждёт — он обрушивается на неё стеной ледяной воды, забираясь под блузку по позвоночнику и неприятно заливаясь в ботинки, и она не ревёт только потому, что ей и так за себя стыдно.       Вечер тонет в головной боли и в приторном кофе с молоком, налитом по самые края огромной тяжелой кружки. Тереза рисует, склонясь на одну сторону, — мигрень упорно бьет в левый висок — и силится сосредоточиться на плывущих перед глазами линиях. Кожу пальцев покалывает от граней карандаша, и бинт на кое-как перевязанной ладони окрашивается в графит со скоростью света. Отвлекает. Эта неделя выматывает Терезу до победного, и даже бумага и размеренные спокойные штрихи в свинцовых ладонях ощущаются как работа.       Она обессиленно роняет карандаш, а потом роняет себя — спиной в компьютерное кресло, жесткое и скрипучее. Сдавливает виски. Терновый венец из мыслей стискивает голову, но измотанность даже не оставляет ей сил на сопротивление или тревогу. Под веками Фелпс орет на неё посреди процедурной, подруга на ланче даёт откусить свой приторный синнабон, вязнут ботинки в ледяных противных лужах, в ладонях коляще пульсирует под бинтом, Пятый вглядывается в нее своими красивыми мертвыми глазами.       Господи, да куда мне ещё убегать?       Она против воли почти проваливается в, вероятно, недолгий воспаленный сон, когда прикрывает глаза — их саднит так, будто с нажимом прошлись наждачкой. Вокруг не слишком тихо, но звук своего частого дыхания метрономом заставляет Терезу начать отключаться, хоть затухающее сознание и кричит не оставаться наедине с мыслями. Затёкшие плечи медленно расслабляются, предавая хозяйку, и она роняет тяжёлую голову назад. Кровь приливает к затылку горячей лавой и даёт несколько блаженных мгновений передышки от мигрени.       А потом Тереза вскидывается на шумном вдохе, ведомая импульсом, когда душную тишину прорезает звонок. Пять секунд на проморгаться, вглядеться в рабочий номер, сглотнуть хрипотцу в голосе. Только не снова. Она в смятении берет трубку, пока ком тревоги давит на шейные позвонки:       — Алло?       — У нас пулевое в голову, где ты?       Нет, соберись. Не думай.       — В студии.       Бегом.       Фелпс сбрасывает, и через секунду за дверью вспыхивает в руках агента комиссионный чемодан. Виски бешено пульсируют, но адреналин поднимает ее на ноги раньше, чем она успевает что-то осмыслить. У Терезы нет времени ни на что, кроме того, чтобы открыть дрожащими руками защелку и с лету ухватится за локоть кого-то из работников Комиссии — она успевает лишь выхватить взглядом узел форменного галстука. Тошнота и головокружение от перемещения задерживают ее на долю секунды, когда Терезу откидывает от чемодана в процедурной, и она медлит, скорее всего, непростительно долго. Туман в глазах плывет и дрожит с чужим криком:       — Мисс Мариям!       Цепляется взглядом за дверной косяк. Из-за распахнутой двери выбегает молодая перепуганная медсестра, держа перед собой окровавленные руки, и на ее лице нет ни одной эмоции, кроме панической растерянности. Я сейчас свалюсь в обморок — думает Тереза и, спотыкаясь, бросается за девушкой, смутно чувствуя, как обжигает босые ноги холодом кафеля. Звон в ушах нестерпимый, но она на ходу даёт себе пощечину, и это помогает прийти в себя.       Ты делала это сотни раз, соберись!       А дикий удушливый страх накрывает, только лишь когда она наспех растирает мыльные ладони в предоперационной, стоя над металлической раковинной. Ловит свой взгляд — безумный и мечущийся — и эмоции, отражённые аллюминиевым блеском, почти пробивают плотину у неё внутри, словно в первый раз. Только дыши-заткнись-успокойся-это твоя обязанность-ты справишься-не справишься. Она впивается укусом в нижнюю губу, жмурится и выдыхает сквозь сжатые зубы. Хрустит перчатками и дает себе секунду, пока на ней завязывают узлы халата, чтобы сосчитать до 3.       Ты дрянь. Маленькая бесполезная дрянь.       Тесс, все будет х…       Тереза!

* * *

      Ее ноги не гнутся, когда она идёт по коридору, надеясь не упасть до лифта. В ней нет облегчения или радости. Нет гордости или благодарности. Есть только красная ватка, которую она прижимает к левой ноздре, и стихающий гул аплодисментов в ушах. На ней заляпанный шоколадом пижамный низ, какая-то безразмерная футболка с дыркой у воротника и круги под глазами — такие же серые и огромные, как штаны. Она выглядит чужой посреди этого огромного коридора из бетона и стекла, но сейчас это не трогает. Она не чувствует ступни от холода, но не чувствует и потребности обратить на это внимание. Даже темнота сейчас не пугает ее. Потому что нужно убежать вглубь этой бездонной картонной коробки и спрятаться от голосов и света, пожалуйста. Сейчас.       Как же Тереза устала от этого.       И у неё даже нет сил на то, чтобы назвать себя за это эгоисткой.       Весь этаж, инфернально чёрный, пустующий и холодный с субботы по воскресенье, неосознанно кажется ей огромным бесконечным лабиринтом из фильмов Вильнёва. Словно считай она плитку под ногами, чтоб не наступить на стык, сбилась бы со счета после миллиарда. Шаги отскакивают от стен с глухим эхом, и даже это кажется чем-то слишком громким. А потом ее замыленные бессонной ночью глаза цепляются за полоску света по левую руку. Она непонимающе хмурится: этаж на выходных закрыт практически для всех, тем более в такое время. Когда всматривается в номер кабинета, вспышка тревоги волной облизывает ещё свежие раны и проходится вниз от солнечного сплетения — это его.       Тереза почти слышит, как тикает часовой механизм в ее голове.       И она почти уверена, что нужно нажать на тревожную кнопку и бежать к выходу, не считая плиток — заученный наизусть устав загорается в голове красным мигающим светом. Чуть больше уверена, что если не сделает этого, проблем лишь приумножится. Что на ней лежит ответственность, и если помедлит ещё секунду, последствия не исправит ни один временной коммутатор. Но тревога, словно вплавленная под кожу, не может перекричать что-то заглушающее все остальное внутри. И Терезу берёт под локоть интуиция, заискивающе шепча на ухо: сама. Тик-так. Она вообще не уверена в том, какого черта ее рука прячет в карман ватку и несмело тянется к панели, и пальцы чертят по сенсору пароль, но расшатанная голова словно уже не способна к анализу. Ей хватает этого затишья, чтобы скользнуть во впустившие двери, пока канареечное сердце бьется в клетке рёбер.       Проходит секретарский кабинет тихо и осторожно — насколько позволяет неуклюжая вымотанная поступь — и вопрос «зачем» не успевает за ее дрожащими коленями, словно она от него бежит. Ее взгляд, бездумный и потерянный, шарит по двери, и ладонь натыкается на холодный металл ручки. Чтобы повернуть ее, Терезе приходится сделать ощутимое усилие. И в голове в этот момент нет ничего, кроме тупой мысли, отделяющей ее от истерики или синкопе — пора менять бинты на пластыри, потому что нитки очень мешаются.       Тик-так. И она видит Пятого. Даже не удивляясь, потому что сил нет. Просто вслушиваясь в свой частый пульс. Будто во сне смотрит на его нахмуренные брови, сжатые челюсти и бегающие туда-сюда под закрытыми веками глаза сквозь поволоку защитного поля симулятора. Чувствует, как он напряжен: кровь пульсирует в его висках с такой силой, что Тереза ощущает покалывание в кончиках пальцев. И ни черта не может думать. Замирает на месте и пытается понять, не играет ли с ней ее притаившаяся под кожей бессонница, и вглядывается в фигуру Пятого так, будто это даст ответы. Тик не стихает.       Ее взгляд зачарованный и скользящий, неустойчивый на ледяной корке чужого пространства. Но внутри нет ощущения небезопасности, и от этого даже не по себе, но она не то, чтобы много анализирует в этот момент. Панель управления мерцает белым, и в тусклом свете холодных электрических прямоугольников это привлекает ее внимание. Свинцовые мышцы — с непривычки так странно это чувствовать — ноют, и пара шагов до сенсора сквозь влажный воздух кажется ей тягучей и изматывающей пыткой. Всего на одно мелкое несчастное мгновение она тормозит, потому что внутри что-то ёкает, захлебывается и затухает. Когда… Тик-так.       Когда на секунду она бросает взгляд на свои руки. Чисто по инерции. И замечает каплю крови на безымянном пальце правой кисти.       Это все?       Горечь отдаёт болью в закушенной щеке, когда она дёргает головой, с нажимом стирая пятно с голой беззащитной кожи. Хватит уже. Делает ещё один шаг. Жмурится, когда находит режущий свет сенсора зрачками. Смотрит в данные секунду или две. А потом ее снова бьет так, что к черту спирает дыхание, и Тереза наконец валится сквозь колючие ветви со своих розовых небес на землю, потому что вспоминает, какого это — когда болит по-настоящему. Стрелки часового механизма в висках впиваются острыми копьями, давят, — даром что кровь не льется по щекам, — и тиканье падает на неё вместе с мигающим лампами потолком. Обрушивается и истошно орет в обоих ушах. Потому что в этом она слышит жуткий стук датчика уровня бензина в папиной машине. Слышит, как ложки детдомовских детей друг за другом бьются об тарелки. Как каблуки идеально цокают по решетке, ни разу не соскальзывая ниже. Как вся ее защита разваливается на части перед этим шумом. Тик-так, тик…       Боже, выключите это. Кто-нибудь.              Она, кажется, сжимает уши и ревет. Ревет, как ребёнок. Просто чтобы продышаться. Она не выбирает плакать, но слёз много, они кислотные и жгут щеки, так что подступающую истерику это не особо трогает. И истерика сама выбирает Терезу. Будто это поможет выдрать из-под рёбер всю эту чёрную патоку, весь пахнущий смогом и жжёной резиной ком своей никчемности и ядовитых воспоминаний, которых Тереза боится.       И обиды. Злости. Ненависти. Будто ящик Пандоры размыкает в ней свои пасти. Она с торжествующим ужасом нащупывает это внутри себя. И последнее, что Тереза улавливает в растерявшей все связки с реальностью голове, прежде чем дрожащие от гнева и страха пальцы выключают капсулу — это осколки собственных мыслей:       Уязвимость. Дай мне одеться, прошу, я не могу.       Я сейчас захлебнусь в своей злости, я не знаю… Я… Я действительно ее чувствую, так много. Так много. Откуда во мне столько?       Пятый. Пятый. Это все?..       Зябко, и мурашки пробивают вниз по шее. Когда они встречаются глазами, Тереза наверняка выглядит забитой и никчемной. Почему-то эти мысли возвращаются, когда он смотрит. А Пятый — всегда собранный твёрдый взгляд чудится влажным — она открывает в нем незнакомца. С этой стороны, как и с любой другой. Тереза заглядывает в него так открыто, остро и прямо, что кажется, будто талый снег его радужки вот-вот разольется и затопит их обоих, оставит задыхаться среди айсбергов и чёрных ледяных вод. У неё щемит в груди, и Тереза теряется: гнев в ней борется с жаром, больно горящем в солнечном сплетении.       Внутри всего так много, что это заставляет ее начать заикаться, когда она делает попытку вдоха. Ещё раз. И ещё раз. И сдаётся. Даёт этому перерасти в постыдное хныканье, потому что едва может контролировать даже тело — ее трясёт, как в лихорадке, и непослушные руки не могут толком обхватить себя выше локтя. Агрессия, свинец и стыдная уязвимость под кожей пугают ее. Но не так, как то, что она смотрит на Пятого, и видит его сейчас не просто притягательным или недосягаемым. Она на долю секунды видит его безнадежно распятым: во влажных глубоких глазах так много печали и неприкрытой боли, что она видит в них свои собственные. Задыхается от этого и хочет ближе. И ненавидит его, кажется, за все смертные человеческие грехи.       Я тебя не понимаю.       Себя не понимаю ещё больше.       Зачем ты это раскопал?       Что мне с этим делать?       Поговори со мной.       Или не говори ни слова.       Мне страшно.       И тебе, кажется, тоже.