Сорванный лотос

На горе сгущаются тучи, предвещая недобрый знак. Всё верно: сегодня адское оружие начнёт служить новому хозяину. Скалы замирают, предвкушая ритуал. Даже ветер замолкает, медленно и тихо кружа рядом. Цзян Чэн сжимает губы в тонкую линию. Был бы кто рядом, то устрашился бы ходящих желваков и острых скул. Цзян Чэн подбрасывает тёмный металл несколько раз в руке, примеряясь. Он знает, что сделает из этого меча. Цзян Чэн резко кидает его в костёр, отчего пламя возвышается на несколько жэней. Он хмурится и призывает тёмную энергию подчиниться. Она, лизнув сердце колющей болью, течёт через пальцы прямо в костёр. Завладевает огнём, делая его ядовито-зелёного оттенка. Металл нагревается до нужного — оранжевого — цвета, приобретает нужную форму. Цзян Чэн дико скалится, не замечая вздувшихся вен: — Вот так, будь послушным, иначе я уничтожу тебя. Он знает, что никогда никому не расскажет о своём секрете. В этом мире нет места заклинателям без ядра, и Цзян Чэн выжил не для того, чтобы запугивать и заставлять волноваться тех, кто ему дорог. Если хочешь что-то спрятать — прячь на самом видном месте. Именно поэтому Цзян Чэн решил выковать себе наручи. Угловатость перетекает в плавные линии, усыпанные сотней мелких иероглифов, которые перерастают в тончайшие строки. Они закручиваются, расходятся в стороны, волнами рассекают поверхность. На внешней стороне теперь можно угадать очертания. Лотосы расцветают в огне так же стремительно, как и сгорела Пристань. На внутренней стороне — заклинание, которое обеспечивает то, что никто, кроме Цзян Чэна не сможет воспользоваться наручами или переделать их. Нужно всё предусмотреть. Цзян Чэн опускает металл в воду, ожидая, пока пройдёт закалка. Наручи почернели, но Цзян Чэн шлифует их тёмной энергией. Ведь у него нет ничего, кроме этой чёрной дряни, текущей в его организме. Он устало опускает руки, прикрывая глаза на пару мгновений. Единственное, что он чувствует — боль по всему телу, будто его хорошенько так побили. Но Цзян Чэн знает, что это всего лишь тёмный путь забирает своё. Надевая наручи, он скупо улыбается, предвкушая встречу с семьёй. Тем, что от неё осталось. Цзян Чэн не спускается с горы, а улетает прямо с её вершины, не оборачиваясь. Он двигается на юго-восток, надеясь как можно быстрее найти своих. Цзян Чэн спешит, будто боится не успеть. У него в груди сердце бьётся так часто, что Цзян Чэну кажется, что оно может переломать ему рёбра. Он не понимает, сколько времени летит. — Ищи Цзян Усяня! И мне всё равно, умеешь ты это или нет! — Цзян Чэн отдает приказ и сильно сжимает челюсть. Тёмная энергия слушается, поднимаясь мощным потоком, извивается, будто кланяясь своему господину. Она несёт его на поле битвы, не спеша опускать в гущу событий. Заводит его со стороны армии ордена Цишань Вэнь, снижается, окутывает облаком никому не видимой иллюзии. Цзян Чэн не может понять, зачем все эти манипуляции, пока не замечает Цзян Усяня, сражающегося против десятерых. Цзян Чэн не медлит, активирует Цзыдянь, рассекая воздух. Гром оглушает всех вокруг. Небо темнеет — тёмная энергия быстро накрывает всех своим омофором. Убитые воины поднимаются, извергая страшные вопли. Все заклинатели в ужасе замирают, наблюдая за этим морем восставших мертвецов. Живые явно не ожидали всего этого. Цзян Чэн поднимает руку с Цзыдянем, негласно приказывая нападать. Мёртвые воины набрасываются на армию Цишань Вэнь, не давая им ни единого шанса на победу. Разрывают им глотки, протыкают сердца мечами. Цзян Чэн судорожно выдыхает и улыбается уголками губ, благодаря Небеса за то, что успел — было к кому. Он оборачивается к Цзян Усяню, собираясь выйти к нему из своего укрытия, но замирает. Весь мир замирает. Цзян Чэн не слышит даже гула битвы. Он отшатывается, чуть ли не падая с высоты. Цзян Чэн сильно, до боли жмурится, открывает глаза и часто моргает. И всё равно не может поверить своим глазам: у Цзян Усяня другая причёска. Другая. По бокам заплетены две косы, в пучке заколка главы клана. Так укладывал волосы Цзян Фэнмянь, так должен был бы укладывать волосы Цзян Чэн, когда пришло бы его время. — Почему… — хрипит Цзян Чэн. Он тяжело дышит и не может оторвать взгляд от волос Цзян Усяня. В груди жгутом сжимаются непонятные, отравляющие его чувства. Цзян Чэн надеется, что всему этому есть какое-то объяснение, но тьма затмевает его взор. Цзян Чэн не замечает, как она подменяет понятия в его голове, постепенно захватывая разум. Он управляет ею в битве, но за это следует платить. «Когда ты станешь Главой Ордена, я стану твоим подчинённым. В Ордене Гусу Лань есть Два Нефрита, а у нас в Юньмэне есть Два Героя!» Все эти годы Цзян Усянь подчёркивал своим поведением, что не претендует на место главы, клялся, что не будет заявлять права на орден. Тогда почему…? Зависть, злость, чувство предательства — тьме легко убедить Цзян Чэна в том, что его оставили, обманули. Не составляет труда подсветить тёмные стороны души, предлагая самостоятельно найти ответ на свой вопрос. Он не увидел подвоха в том, как легко тьма поддалась ему. Благодаря изначально гордому характеру Цзян Чэна, это даже принесло некую радость: наконец-то хоть в чём-то он хорош! Однако, за тьму придётся заплатить. Вот только чем? — Почему, Цзян Усянь?! — горько кричит Цзян Чэн, но его никто не слышит. Мертвецы поднимают слишком много шума. Цзян Усянь уже давно сориентировался и, что-то радостно крича, добивает оставшихся солдат Цишань Вэнь. Цзян Чэн крепко сжимает кулаки и разворачивается. Исход битвы предрешён. Ему нечего здесь делать. Он развеивает контроль над мертвецами, которые в тот же момент падают наземь. Мир будто заволокло чёрным туманом. Последующие события Цзян Чэн помнит отрывками: вот он уносится далеко-далеко, не разбирая дороги, будто за ним кто-то гонится, вот спускается где-то в глуби леса и рассеивает тёмную энергию. Он находит себя смотрящим на какое-то старое дерево. Старый ствол полон силы, не гниёт и не сохнет. Дерево полно силы, его густая крона отбрасывает большую тень. Выпад — Цзян Чэн резко перерубает его Цзыдянем. — Когда я стану главой, да, Цзян Усянь? — его крик разносится по глухому лесу. — А теперь я точно им стану?! Цзян Чэн отчаянно кричит в пустоту, замахивается ещё раз и срезает несколько деревьев за раз. Они валятся с глухим треском на землю. Перепуганные стаи птиц поднимаются в воздух. Цзян Чэн не может успокоиться. Он загнанно дышит и оглядывается, ничего не соображающим взглядом осматривая место, в котором находится. Мало. Этого не достаточно. — Что скажешь, брат? Не хотел занимать место главы, да? Точно не хотел? Цзян Чэн рыдает. Рыдает и продолжает валить деревья, косо разрезая их на части. Его трясёт в сильной истерике. Он сбежал, как шелудивый пёс. Поджал хвост и скрылся, боясь посмотреть Цзян Усяню в глаза. А сейчас скулит, будто ему отрубили задние лапы — всеми забытый. Осознание этого злит его ещё больше. Он не замечает, как ранит себя, как тьма пьёт кровь из мелких ран. — Нравится забирать себе то, что дорого мне? Нравится?! Сначала любовь отца, теперь Пристань Лотоса! Что дальше на очереди?! Он бешено улыбается, смеётся сквозь слёзы. Смех у него неровный, с надрывами. Цзян Чэн оборачивается, рассматривая одно из поваленных деревьев. Он не удерживается на ногах и падает на колени. Всё его тело содрогается из-за бурлящих эмоций. Цзян Чэн горбится, склоняясь к земле. — Ты, наверно, хороший глава? — Цзян Чэн не может перестать разговаривать с пустотой. Он устал молчать столько времени, устал подавлять свои чувства. Внутри накопилось столько слов, что держать в себе стало просто невозможно. Его трясёт от всепоглощающей ярости. Слёзы давно уже высохли. Он кулаками бьёт землю, рвёт траву, швыряет камни. — Ты не такой гордый, как я! — со злостью выплёвывает он. — Ты не стал бы переживать по этому поводу. Цзян Чэн поднимает глаза к небу, сводя брови у переносицы. — Но тебе не о чем переживать, брат. Не о чем. Ведь ты уже глава! Вдруг Цзян Чэн словно слышит самого себя со стороны, неожиданно осознаёт, что сделал и сказал и даёт себе пощёчину. Он качает головой, словно это не он. Не он наполнял завистью каждое слово, не он неожиданно чуть ли не возненавидел Цзян Усяня за то, что он стал главой ордена. Он заставляет себя встать и выпрямить спину. Он не знает, что на него нашло. «Этому должно быть объяснение, — Цзян Чэн более не будет думать о таком. — Он не мог предать меня». Он идёт. Не знает куда, просто ему нужно двигаться вперёд, нужно сражаться. Если он ещё хоть один день проведёт вдали от битвы, то просто сойдёт с ума. У него есть ещё для чего жить. Месть. Да, он убьёт каждого ублюдка из клана Вэнь. Нельзя об этом забывать. Цзян Чэн идёт вперёд целый день. Пустая голова помогает ему ни о чём не думать. Он просто хочет очень устать и заснуть без кошмаров. Когда закат начинает играть красками, заполняя небо оранжево-фиолетовыми облаками, Цзян Чэн замечает вдалеке небольшой город. Прильнув к дереву, Цзян Чэн пытается прикинуть, сколько там может быть заклинателей. — Эй, кто ты? Что тут делаешь? Резко обернувшись, Цзян Чэн видит человека в ханьфу воина клана Вэнь, направляющего на него меч. Цзян Чэн чертыхается. Одно движение — и голова воина катится по земле. Цзян Чэн кривится и обыскивает заклинателя. В мешочке цянькунь он находит неплохой улов: много серебра, куча чистой бумаги для талисманов и бутыль вина. Не очень дорогого, но это тоже сойдёт. Тело он прячет в листве дерева. Нет смысла заморачиваться. Ещё немного потоптавшись на месте, Цзян Чэн решается и направляется в город. Удивительно, но на входе в город его никто не проверяет. Стражник совсем не заинтересован в человеке, который ходит в потёртом и местами порванном ханьфу. Цзян Чэн идёт дальше, набредая на лавку с тканями. Чуть подумав, он входит внутрь. — Добрый вечер, господин, — здоровается с порога хозяин и вежливо улыбается. Цзян Чэн дёргается и напряжённо смотрит на него. Ещё один ублюдок. — Я хотел бы купить ханьфу. Хозяин придирчиво осматривает его с головы до ног. Цзян Чэн хмурится. Он ненавидит, когда на него смотрят свысока. — Для вас, господин? Хозяин спрашивает это таким тоном, будто сомневается, стоит ли вообще ему — Цзян Чэну — что-то предлагать и продавать. — Да. Зимнее, — у Цзян Чэна кулаки чешутся начистить ему морду, но он держит себя в руках. Хозяин удивлённо смотрит на него, но старается улыбаться. — Но, господин, сейчас же… — Зимнее, — с нажимом говорит Цзян Чэн, безразлично осматривая внутреннее убранство. Хозяин кланяется и зовёт слугу, что-то тихо говоря ему. И ведёт Цзян Чэна к столу, на котором уже появилось несколько вариантов. Выбирает Цзян Чэн недолго: он покупает чёрное неброское ханьфу без украшений и изящной вышивки. Ему это не нужно. Нужно на рынок. Он должен купить немного еды на ближайшее время. Рынок уже почти затих, только несколько людей всё ещё зазывают купить их товар. Цзян Чэн остановился у прилавка старой женщины, возле которой крутился маленький мальчик. — Пять рисовых лепёшек. — Да-да, конечно, — старушка по-доброму улыбается. Она смотрит на Цзян Чэна и кладёт восемь лепёшек и ещё несколько локв. Цзян Чэн хмурится. — Пять. И я не… — Ничего страшного. Сейчас как раз сезон! — она улыбается и, кажется, сама не понимает, что перебила его. — А ты, внучок, видать, много повидал. Что ж, война… Так что, бери-бери, не стесняйся. Цзян Чэн хочет ей ответить, что он не нуждается в подачках, но его кто-то дергает за ханьфу. — Господин, а вы издалека? Цзян Чэн опускает голову и видит улыбающегося мальчика, который ещё недавно кружил за прилавком. Цзян Чэн не успевает даже возмутиться — за него это делает старушка. — А-Юань! Перестань докучать покупателям! Вот же несносное дитя! Так ли ведёт себя хороший внук? И получается это у неё так тепло. Видно, что не злится по-настоящему. Старушка отчитывает ребёнка и совсем не видит, как застыл Цзян Чэн. Он хлопает глазами и понимает, что такие интонации никогда не слышал даже от собственной матери. Она всегда ругала со злостью и обидой. Цзян Чэн, находясь в каком-то трансе, расплачивается за покупку и уходит. Он ходит по городу какое-то время, дожидаясь ночи. Узнаёт, что несколько постоялых дворов занято воинами Вэнь. Решение и план приходят быстро. Уличные торговцы начинают зажигать фонари. Проходя мимо лавки с игрушками и фонариками, Цзян Чэн замечает того самого мальчика, который лез к нему возле лавки своей бабушки. Он подходит ближе. — Ты что-то хочешь купить? Ребёнок подпрыгивает на месте и испуганно оборачивается, но, увидев знакомое лицо, улыбается. «Как там его зовут?» — Я просто смотрю, господин. У моей семьи нет денег на это, — честно признаётся мальчик. Цзян Чэн понимающе кивает и снова переводит взгляд на игрушки. Что он тут делает? Зачем разговаривает с чужим ребёнком? Что он вообще забыл у лавки с фонариками? Он сегодня после встречи с Цзян Усянем совсем дурной стал. Пора уходить, скоро нужно будет воплотить план в жизнь. Нужно подготовиться, нужно не стоять посреди многолюдной улицы, в конце концов! Цзян Чэн говорит прежде, чем успевает сообразить: — Дайте несколько соломенных бабочек и цветов. Торговец сразу оживает, жадно берёт плату и протягивает в ответ игрушки. Нет, Цзян Чэну сегодня точно упало дерево на голову, просто он не помнит. Сам не свой он сегодня. Что он вообще делает? Зачем? Цзян Чэн несколько раз моргает, пытаясь прийти в себя, и протягивает мальчику дешёвые изделия. — Это тебе. Глаза ребёнка начинают буквально сиять от счастья. — Большое спасибо, Гэгэ! «Когда это я стал «гэгэ»?» Ребёнок уже скрылся, а через мгновение Цзян Чэн уже слышит этот голос в нескольких шагах от себя. — Бабушка, смотри, что мне Гэгэ подарил! Цзян Чэн оборачивается и видит удивлённую старушку с корзинкой овощей. — А-Юань, какой гэгэ? — удивлённо спрашивает бабушка. «А, его зовут А-Юань. Точно». — Этот! — А-Юань оборачивается и свободной рукой указывает на Цзян Чэна. Старушка растерянно смотрит на Цзян Чэна, но, судя по тёплой улыбке, быстро вспоминает его. — Спасибо, господин. Да благословят вас Небеса за вашу доброту, — она легко кланяется и берёт внука за руку, собираясь уходить. Цзян Чэн не мешкает. Чёрт, он, что, продался за дополнительную еду и улыбку? Позорище! Или же не хотелось рушить то, чего сам не имел? — Тётушка, — окликает её Цзян Чэн и не понимает, какой демон его дёрнул. Она оборачивается и снова по-доброму улыбается. — Да, внучок? Хочешь что-то спросить? — и тут же, будто спохватившись, добавляет: — Или, может, тебе переночевать негде? Наш дом неподалёку, ужина на всех хватит. В тесноте, да не в обиде. Цзян Чэн только сильнее убеждается в своём выборе. Он подходит близко и говорит тихо-тихо, чтобы никто больше не услышал, кроме неё. Цзян Чэн доверительно смотрит ей в глаза, стараясь говорить спокойным и ровным голосом. — Соберите необходимое и уходите с семьёй из города, как стемнеет. Не через кладбище. Вы понимаете меня? Старушка немного бледнеет и перестаёт улыбаться. — Так ты издалека, Гэгэ? — А-Юань не понимает серьёзности ситуации. — Да, издалека. Цзян Чэн многозначительно смотрит на старушку. Она кивает и быстро уводит за собой внука. Вечером город горит зелёным пламенем. Только раскопанные ямы на кладбище остаются нетронутыми. Травой зарастают могилы, местью зарастает боль.