Сорванный лотос

Цзян Чэн возвращается с южных границ. Фэн-шуй тех земель снова в норме, хоть это и заняло пару дней. Всё идёт как нельзя лучше, и всё равно что-то гложет Цзян Чэна. А он никак не может понять, что именно. — Ты хорошо постарался, — говорит он Сюэ Яну, стоящему рядом. Сюэ Ян немного смущён похвалой: — Это всё благодаря Учителю! Если бы не он, я бы никогда не смог сделать ничего подобного! Цзян Чэн хмыкает. «Если бы ты так быстро не овладел той техникой очищения, я бы не взял тебя с собой». Они пропустили через себя огромное количество тёмной энергии. Цзян Чэн очень беспокоился о Сюэ Яне. Даже потом проверял, не осталось ли в нём тёмной энергии. Но Сюэ Ян сработал великолепно: он очистил почти такую же площадь, как и Цзян Чэн. Его старание действительно достойно восхищения. Цзян Чэн приглаживает растрепавшиеся пряди Сюэ Яна, выбившиеся из причёски. Сюэ Ян заплёл сегодня обычный пучок. Такой же, как и у Цзян Чэна. Видно, что он старался, но также заметна и неопытность. Сюэ Ян замирает, внимательно смотря на Цзян Чэна. В его глазах трепещутся такая настороженность, такая паника и благоговение, что Цзян Чэну становится немного неловко. «Дикая кошка, не приученная к теплу дома», — проносится в мыслях Цзян Чэна. Сюэ Ян подходит ближе, чтобы Цзян Чэну было удобнее. Цзян Чэн усмехается: — Вот же баловень! — Цзян Чэн убирает руку с его головы. Сюэ Ян хватает его ладонь обеими руками: — Учитель! — он не осмеливается самостоятельно положить ладонь Цзян Чэна обратно себе на голову. Так и стоит, не позволяя ей полностью опуститься. — Ну похвалите меня ещё немного! Цзян Чэн негромко смеётся. Он заметил, что Сюэ Ян, в принципе, как и Вэнь Юань, очень тактильный ребёнок. Будь ему столько же, сколько Вэнь Юаню — Цзян Чэн готов Цзыдянь поставить — не слазил бы с рук. Только Сюэ Ян уже слишком большой для этого. И всё же голоден до любого проявления внимания. — Если ты достаточно отдохнёшь к вечеру, то мы сможем заняться открытием твоих чакр. Глаза Сюэ Яна наполняются восторгом: — Я вообще не устал! Ни капельки! Цзян Чэн качает головой и снижает тёмную ци. Они опускаются недалеко от входа в главное здание резиденции. — Нет, ты должен отдохнуть и узнать, что ты пропустил за то время, пока нас не было. А меня ждут дела клана, — строго говорит Цзян Чэн. — Если у тебя действительно будут силы, то приходи к беседке красных лотосов вечером. Сюэ Ян быстро кивает: — Учитель, я обязательно приду! Цзян Чэну отрадно, что Сюэ Ян так голоден до знаний. — Ступай, — Цзян Чэн не дожидается поклона и уходит первым. Ему действительно нужно разобраться с бумагами. Нужно написать отчёт Лань Сичэню о проделанной работе. Но это чуть позже, ведь у него лежит очередное нераспечатанное личное письмо. Лань Сичэнь пишет ему каждые три дня, и Цзян Чэн просто не представляет, когда он находит на это время. Цзян Чэн перебирает отчёты по ночной охоте и отвечает на прошения. Он разбирается с одной стопкой, переходя к следующей. Цзян Чэн берёт послание какого-то главы, читает его и вообще ничего не понимает. «Что вообще глава Яо хочет от меня? У меня в Юньмэне столько воды не течёт, сколько он вылил на бумагу!» — Цзян Чэн сильно жмурится. Он ощущает сухость в глазах, хотя ещё даже не полдень. Он ещё раз перечитывает письмо, сосредоточив всё внимание на иероглифах. Глава Яо предлагает свою поддержку, но и без того уставший Цзян Чэн никак не может разобраться в чём именно — всё описано слишком расплывчато. «Законному наследнику… — вдумчиво вчитывается Цзян Чэн. — Предначертанное могущество…» Цзян Чэн резко отбрасывает послание, будто оно заразное. «Это что получается… — Цзян Чэн зло сжимает кулаки. — Он мне предлагает занять место главы посредством переворота?!» Он яростно уничтожает письмо потоком тёмной ци. «Эти сволочи думают, что если я обратился к тёмному пути, то стану достаточно подлым, чтобы вонзить меч в спину Цзян Усяня?!» Его глаза заволакивает красным. Твари! Как можно даже думать о подобном!!! Неужели Цзян Чэн недостаточно показал свою преданность ордену Юньмэн Цзян? Да чтобы марать честь собственного клана подобным образом! Да ни в жизни! «Цзян Усяню тоже приходят такие письма?» — Цзян Чэн вспоминает небольшую стопку скопившихся личных писем для Цзян Усяня, которую Цзян Чэн не стал трогать. Даже если так, Цзян Чэн не станет спрашивать об этом. Он верит, что Цзян Усянь никогда не выступит против него. Потому что они — братья, они — одной крови, они — семья. А это единственное, что у них осталось. В двери стучатся. Цзян Чэн пытается успокоиться, глубоко вдыхая: — Войдите. В кабинет заглядывает Цзян Яньли. — А-Чэн, портной прибыл. Цзян Чэн кивает, вставая на ноги: — Пусть заходит. В кабинет заходит мужчина средних лет, за ним следуют несколько помощников с отрезами разных тканей. — Приветствую молодого господина, — он низко кланяется. Пока его помощники раскладывают ткань, Цзян Яньли садится у стола, где прекрасно просматривается вся комната. Цзян Чэн проходит за ширму, где раздевается до нижних одежд. Так как ханьфу будет шиться специально для него, нужно снять мерки. — А-Чэн, твои предпочтения в одежде немного изменились, — Цзян Яньли говорит чуть громче обычного, чтобы её было слышно. — Поэтому я попросила подготовить ткани не только в цветах нашего ордена. — Благодарю, Цзецзе, — Цзян Чэн легко улыбается, хоть из-за ширмы не видно даже его лица. — Но я хочу прибыть в Нечистую Юдоль в одеждах нашего клана. Если кому-нибудь не будет понятно и после этого, что Цзян Чэн за человек, то пытаться показать это как-то ещё будет бесполезно. — О… — Цзян Яньли, похоже, немало удивлена. — Так это прекрасно! Портной делает последние пометки. — Господин, благодарю вас за терпение, — он кланяется и делает знак слугам помочь Цзян Чэну одеться. Цзян Чэн отрицательно качает головой. Он каждый день одевается сам — привычка ещё с войны. Там не было слуг, чтобы заплетать его волосы или стирать одежды. Цзян Чэн всё делал сам. А сейчас его потряхивало от омерзения даже тогда, когда портной снимал с него мерки. Он ненавидит прикосновения чужих. Цзян Чэн сам надевает ханьфу, выходя к Цзян Яньли. Она уже перебирает эскизы, которые были подготовлены заранее. — А-Чэн, как ты думаешь, лучше будет смотреться крупная вышивка в нескольких местах, — она немного отодвигается, уступая Цзян Чэну место. — Или мелкая, но по всему силуэту? Цзян Чэн, немного нахмурившись, пытается выбрать. Он ничего в этом не смыслит. Цзян Чэн пустым взглядом пробегается по вариантам. — Я доверюсь вкусу Цзецзе. Цзян Яньли заглядывает ему в глаза. Что-то мелькает в её взгляде. Что-то, знакомое ещё с детских лет, но никак не поддающееся описанию. Это напоминает Цзян Чэну сцены из детства, где Цзян Яньли так же заботилась о нём с Цзян Усянем. — Я поняла тебя, А-Чэн. Цзян Яньли быстро определяет ткани, которые будут хорошо смотреться в сочетании друг с другом. Она остерегается крупных украшений, так как это совершенно не соответствует стилю Цзян Чэна. У Цзян Чэна становится тепло на сердце, пока он наблюдает за ней. Она так заботливо и тщательно занимается вопросом пошива ханьфу, будто это она поедет в нём. Но нет, у неё уже есть наряд. Она поедет вместе с Цзян Чэном в качестве сопровождающей. — Всё будет готово в ближайшие сроки, — портной кланяется. — Я пришлю своего посыльного. Он и его помощники удаляются. — А-Чэн, — ласково зовёт Цзян Яньли. — Что с тобой? Она берёт его руки в свои, мягко потирая кожу. Цзян Чэн опускает взгляд, наблюдая, как её маленькие нежные ручки пытаются согреть его костлявые ладони. — Всё хорошо, Цзецзе. Он пытается улыбнуться. — А-Чэн… — Цзян Яньли касается его щеки. — Ты же знаешь, что можешь поделиться со мной всем на свете? Цзян Чэн кивает: — Знаю, Цзецзе. «Не всем, Цзецзе». Цзян Чэн сгибается, опуская лоб на её колени. Цзян Яньли начинает осторожно перебирать его волосы. Есть в мире секреты, которые нельзя доверить даже самым близким людям. Цзян Чэн на мгновение представляет, что было бы, если бы прямо сейчас, в тишине бывшего кабинета Цзян Фэнмяня, он сказал: «Цзецзе, Вэни лишили меня духовного ядра». Она бы плакала? Наверное, плакала бы. Выгнала бы она из Юньмэна ту побочную ветвь Вэней? Совсем нет. Да и незачем это. Стало бы Цзян Чэну легче от того, что она и Цзян Усянь пролили бы свои слёзы и в панике начали бы искать для него способ исцеления? Нисколько. Цзян Чэн прокручивает следующий сценарий. Вот он говорит: «Цзецзе, я поссорился с призраком Матушки». Звучит так абсурдно, что Цзян Чэн даже беззвучно усмехается. Наверное, Цзян Яньли бы долго уговаривала его пойти к Вэнь Цин, да и уговорила бы, с её-то упорством. «Цзецзе, иногда, когда люди вокруг не отвлекают меня от собственных мыслей, — Цзян Чэн так чётко формирует эту фразу в своей голове, будто он и вправду собирается сказать её. — Я думаю, что было бы, если бы я прямо в тот момент, когда эта мысль посещает меня, упал бы замертво на глазах других людей». Иногда Цзян Чэн, выпадая из реальности, рисует в воображении себя, лежащего в гробу и облачённого в белые одежды. Цзян Чэн не скажет об этих мыслях никому и никогда. Эта жалость к себе губительна и эгоистична. Слишком убого думать о себе в таком ключе. Но у Цзян Чэна нет сил сопротивляться этим мыслям. Всё, что он действительно хочет — это лечь и лежать. Чтобы его никто не дёргал с делами клана, чтобы дали уже наконец отдохнуть. Цзян Чэну кажется, что внутри него всё выгорело. Все внутренности вместе с кровью превратились в сыпучие маленькие угольки. «Цзецзе, — мысленно зовёт Цзян Чэн. — Я так устал, что хочу лишь выпустить из себя всю энергию Инь». Очень хотел бы снова снять наручи, надрезать запястье и прикрыть глаза, чтобы ещё сильнее прочувствовать жжение разрезанной кожи. Это успокоило бы его на какое-то время. Но Цзян Чэн не может. Он не сможет видеть Юй Цзыюань, если в его теле будет недостаточно тёмной ци. Но именно тьма и сводит его с ума. Не существует выхода из данной ситуации. — А-Чэн, — Цзян Яньли успокаивающе массирует кожу его головы. — Ты так много работаешь на благо нашей семьи и ордена. Цзян Чэн молчит, надеясь, что Цзян Яньли не заметила, как напряглись его руки. — А-Чэн, почему бы тебе не развеяться? — Она отстраняет его за плечи, побуждая распрямиться. –Ты давно не ездил верхом. Цзян Чэн прячет свой усталый взгляд, преображая выражение лица на более воодушевлённое. — Цзецзе права, — он поднимается. — Благодарю Цзецзе за заботу. Она улыбается ему: — Проедься немного, отвлекись от забот. Они никуда не денутся. «Вот именно, Цзецзе, — думает Цзян Чэн. — Они никуда не денутся, если их не решать. И если решать, то тоже никуда не денутся. Просто на место старых придут новые». Цзян Чэн кивает и выходит из кабинета. Как только Цзян Яньли остаётся вне поля зрения, Цзян Чэн перестаёт держать благосклонное выражение лица. Он идёт в конюшню, находит нужное стойло. Его встречают громким цокотом — кобыла узнаёт своего хозяина. — Эй… — Цзян Чэн тянется погладить морду лошади. — Скучала по мне, да? Кобыла внимательно смотрит на Цзян Чэна, наслаждаясь лёгкими почёсываниями. — Скучала… — Цзян Чэн гладит её по гриве и сам не замечает, как ласка заполняет его голос. — Мой Цветочек сливы давно не гуляла. Моя хорошая девочка… К нему подходит конюх: — Господин желает прокатиться? — Подготовьте её, — отвечает Цзян Чэн, не переставая гладить свою кобылу. Лошадь выводят из стойла наружу, надевают на неё седло и узду. Кобыла нетерпеливо топчется на месте. Цзян Чэн вскакивает в седло. Он направляет лошадь не к главным воротам, а к тем, что ближе всего к конюшне. Он тоже хочет побыстрее оказаться на свободе. Цзян Чэн подставляет лицо тёплому ветру. — Быстрее! — он пускает кобылу галопом. Он хочет, чтобы ветер вытеснил из души всю тяжесть, всю скованность, чтобы развеял ночь из его сердца. «Как же другим главам удаётся трудиться, не покладая рук?» — Цзян Чэн задаётся этим вопросом, приближаясь к лесу. «Нельзя поддаваться отчаянию, — в голове звучит убедительный голос Не Минцзюэ. — Иначе велика вероятность предаться самым низменным инстинктам. В самые трудные времена помогают лишь надежда и поддержка семьи». Цзян Чэн вспоминает это напутствие с некой теплотой в сердце. Не Минцзюэ в силу возраста и опыта, кажется, предугадывает проблемы Цзян Чэна заранее. Или это его речи настолько универсальны, что подходят к разным случаям жизни. Не Минцзюэ стал главой в юном возрасте, после трагической гибели своего отца. На его плечи свалился орден с землями менее плодородными, чем у клана Юньмэн Цзян. Но Не Минцзюэ всё равно удалось умножить величие ордена Цинхэ Не. Цзян Чэн сильнее сжимает вожжи. «Главе Не тоже пришлось не сладко, и всё же он справился, невзирая на преграды и горе утраты». Цзян Чэн чем больше думает о жизненном пути Не Минцзюэ, тем больше поражается его силе духа. Не Минцзюэ не проявлял слабости, не жаловался и не сдавался. Так почему же Цзян Чэн позволяет себе мысли о подобном? «Я должен взять себя в руки, — понимает Цзян Чэн. — Если я себе не помогу, никто не поможет». Когда он возвращается в Пристань Лотоса, время ужина давно проходит. Его разморила лёгкая усталость, но на сердце действительно стало легче. Он, забывшись, скакал долго-долго, потом валялся на лужайке где-то в лесу, пока кобыла ела молодую травку. Ему даже удалось вздремнуть, нежась под тёплым солнцем. Он почувствовал себя свободным и счастливым. Но и домой он возвращался с удовольствием. Цзян Чэн идёт к беседке. Сюэ Ян уже ждёт его. — Учитель! В воздухе витает аромат лотоса. «Как приятно», — думает Цзян Чэн, подходя ближе. Здесь их никто не побеспокоит. Когда-то в этом же месте Юй Цзыюань помогла открыть Цзян Чэну все его чакры. Это ещё больше их сблизило, как мать и ребёнка. «Благодаря советам Матушки моё духовное ядро развилось быстрее, чем у других сверстников, — Цзян Чэн чувствует лёгкую ностальгию. — Надеюсь, она не злится, что я привёл сюда Сюэ Яна». Он садится лицом к воде, принимая позу лотоса. Сюэ Ян делает то же самое. — Ты уже накопил немного светлой ци, — говорит Цзян Чэн, смотря на водную гладь. — Закрой глаза и направь её к основанию позвоночника. Там находится первая чакра. Её блокирует страх. Чего ты боишься больше всего? Сюэ Ян не спешит отвечать. Цзян Чэн не торопит его. Осознание собственных страхов — дело довольно трудное. Не каждый даже готов признаться, что он вообще чего-либо боится. — Быть слабым… — Сюэ Ян глубоко вдыхает. Цзян Чэн понимает его. Сюэ Ян был беззащитным ребёнком, когда его руку покалечили. Чтобы выжить на улице, нужно забыть о принципах и научиться приспосабливаться. Цзян Чэн заметил, что Сюэ Ян намного проворней доброго большинства адептов. Его глаза внимательны, а тело в любой момент готово уклониться от удара. И всё же Цзян Чэн не думает, что Сюэ Яну всегда удавалось избегать побоев. Скорее всего, ему много раз доставалось за кражу еды или за просто так, лишь потому, что он был слабее обидчика. — Ты — мой ученик, — говорит Цзян Чэн, слыша сбоку тихий вздох. — Я приказал давать тебе дополнительные занятия как по борьбе, так и по другим лекциям. Впредь, если ты приложишь достаточно усилий, никто не сможет усомниться в твоих способностях. А если кто и посмеет обидеть тебя, то ты сможешь дать отпор. Отпусти это. Цзян Чэн не обещает собственной защиты. Как он может, если знает, что есть в жизни ситуации, когда человеку никто не может помочь? Порой нужно рассчитывать только на свою помощь, только на собственные силы. Жизнь — не сказание о прекрасных девах и героях. В жизни никто не придёт спасти тебя. Даже близкие люди часто бывают слишком далеко. И именно этому Цзян Чэн учит Сюэ Яна. Он хочет, чтобы Сюэ Ян умел идти вперёд, несмотря на все трудности. Но Цзян Чэн также знает, что он поможет Сюэ Яну, если тому будет нужна помощь. Он всегда будет стоять за спиной Сюэ Яна. Сюэ Ян глубоко и спокойно выдыхает. — Следующая чакра располагается чуть ниже пупка, — продолжает Цзян Чэн. — Она блокируется чувством вины. Теперь вспомни. Вспомни всё, что тебя гнетёт. За что ты себя винишь? Признать свои ошибки — это одно, но простить себя за них — совершенно другое. Порой наши действия приносят необратимые последствия. Сюэ Ян шмыгает носом, быстрым движением проводя ладонью по щекам. Цзян Чэн притворяется, что не замечает его слёз. Когда Юй Цзыюань помогала открыть его чакры, он был ещё ребёнком. Тогда ничего не тяготило душу Цзян Чэна, так что у него не возникло особых проблем. — Однажды выдался неурожайный год из-за засухи, — голос Сюэ Яна хриплый и тихий. — Рыба тоже почему-то пропала, даже рисовые лепёшки были на вес золота. Тогда многие умерли от голода. Как люди, так и домашняя скотина. И однажды, когда я забрёл в богатый район города, мне навстречу выбежал щенок. Красивый, с лощеной шерстью. Он был чей-то... Сюэ Ян громко всхлипывает, уже не сдерживая своих эмоций. Цзян Чэн догадывается, что было дальше. — Я тогда не ел уже около недели. Может, больше… — Сюэ Ян рукавами растирает слёзы, бегущие из упрямо закрытых глаз. — Я спрятал его у себя за пазухой, чтобы никто его не видел, и убежал далеко в лес. У него не было много мяса, но мне хватило этого, чтобы в ту ночь заснуть сытым. Цзян Чэн молчит. Он помнит тот год. Даже в ордене Юньмэн Цзян, что полон рек и озёр, слышались отголоски этой беды. Цзян Фэнмянь тогда отправлял много риса на север. Цзян Чэн помнит, как Юй Цзыюань тогда его попрекала, что Цзян Фэнмянь не хочет повышать цену, как это сделали кланы Цишань Вэнь и Ланьлин Цзинь. — Прими реальность, — говорит Цзян Чэн. — Тот щенок уже мёртв, а его кости стали прахом. «Даже сейчас, спустя столько лет, Сюэ Ян помнит о том щенке и плачет, виня себя за произошедшее». Цзян Чэн не чувствует отвращения к Сюэ Яну после данного откровения. Он чувствует лишь жалость к тому маленькому мальчику, которому просто хотелось выжить. У Сюэ Яна, видевшего всю войну от начала до конца, дрожат руки от воспоминаний о том дне. — Всё это уже случилось. У тебя не было выбора. Не позволяй этому отравлять твою энергию, — Цзян Чэн не старается утешить, лишь объяснить. — Тебе необходимо простить себя, чтобы идти дальше. — Учитель… — Сюэ Ян, кажется, хочет что-то сказать, но, похоже, так и не решается. Цзян Чэн не подаёт голоса, а просто ждёт, когда Сюэ Ян успокоится. Сюэ Ян должен простить себя за всё, что совершил. За все убийства ради своей выгоды. Цзян Чэн не может осуждать его. Его тень тоже забрызгана кровью. — Направь свою ци в солнечное сплетение, Сюэ Ян, — продолжает Цзян Чэн, давая понять, что всё в порядке. — Эта чакра отвечает за силу воли. Её блокирует стыд. Чего ты стыдишься? Цзян Чэн оборачивает голову на звук скрипнувшей ткани. Сюэ Ян сжал покалеченную руку в кулак. — Учитель знает… — голос Сюэ Яна звучит так, будто он пытается пересилить ком в горле. Цзян Чэн тяжело вдыхает. — Тебе не найти равновесия, если ты продолжишь отвергать эту часть себя, — Цзян Чэн невольно касается своей груди. Там находится шрам, который никогда не заживёт. Будь у него даже золотое ядро, не зажило бы. Если в ферулы вливать ци, чтобы усугубить наказание, получится некое подобие дисциплинарного кнута. Вэнь Чао вливал свою ци в ферулы, которые ломал о Цзян Чэна. — Это — твоя слабость, но также и твой источник силы, — пальцы Цзян Чэна подрагивают. — Если бы у нас не было шрамов, мы бы так и стояли на месте, ничему не учась и не развиваясь. Сюэ Ян вздыхает: — У Учителя тоже есть… Уродливые шрамы? Цзян Чэн хмыкает: — Тоже. Разве я не говорил тебе тогда? В лагере, перед тем, как ты сбежал. Сюэ Ян опускает голову: — Но если Вэни навредили Учителю, — он озвучивает вторую половину вопроса более тихим голосом. — То почему вы носитесь с тем ребёнком? С Вэнь Юанем. Цзян Чэн поджимает губы. — Четвёртая чакра находится на уровне сердца. Она отвечает за любовь, — Цзян Чэн намеренно игнорирует вопрос Сюэ Яна. — Её блокирует скорбь. Вспомни всю скорбь, что была у тебя в жизни. Сюэ Ян лихорадочно вздыхает. Цзян Чэн кидает быстрый взгляд на его лицо. Брови Сюэ Яна болезненно сошлись у переносицы. Его зрачки быстро шевелятся под веками. Цзян Чэн давно уже понял: жизнь у Сюэ Яна была полна лишений и невзгод. — Мои родители… — Сюэ Ян произносит это так тихо, что Цзян Чэн едва улавливает слова. — Я даже не помню их. Нет ни одного воспоминания. Цзян Чэн кусает щёку с внутренней стороны. «Вот оно как». С лица Сюэ Яна никогда не сходит ухмылка. Он кажется излишне самодовольным и надменным. Цзян Чэн мог предположить, что Сюэ Ян способен горевать, вспоминая ту историю с повозкой, жалеть себя из-за того, что раньше его жизнь была не дороже грязи на дороге. Но кто бы мог подумать, что у Сюэ Яна в душе всё ещё таится скорбь по родителям, которых он никогда не знал? Скорбь по любви, которую он не познал и никогда не познает. И даже Цзян Чэн, будь у него достаточно сил и желания, не смог бы их заменить в полной мере. Кем они были? Босяками или алкоголиками? У Сюэ Яна есть дар: возможность развить золотое ядро. Значит, кто-то из его родителей точно был заклинателем. Какова его история? Как у Мэн Яо? С матерью-шлюхой и чужим нерадивым мужем, как Цзинь Гуаншань? Или как у Цзян Усяня, когда мать умерла на ночной охоте, оставив после себя лишь сына? А, может, он и вовсе был выброшен на улицу, потому что в доме не нужен был лишний рот. Никто не знает. Скорее всего, Сюэ Ян сам пожелал забыть эти травмирующие воспоминания. Сейчас, спустя столько лет, не стоит вытягивать их наружу. — Ты пережил большую потерю, — Цзян Чэн не знает точно, к кому направлены эти слова: к себе или к Сюэ Яну. — Но любовь — тоже форма энергии. И она повсюду. Те, кого ты любишь, кто любил тебя, не исчезли из этого мира. Цзян Чэн вспоминает о Юй Цзыюань. На сердце становится так тяжело. Она всё ещё с ним, а не дожидается своей очереди перерождения. Цзян Чэну хочется сорваться в Храм Предков, чтобы поговорить с ней. Однако, он остаётся сидеть на месте. — Они остались в твоём сердце и переродились, благодаря новой любви. Сюэ Ян всхлипывает. — Учитель, какой ещё «новой любви»? «Ты ещё такой ребёнок, — усмехается Цзян Чэн. — Поэтому ещё совсем ничего не понимаешь». — Она есть в твоей жизни, уверяю тебя, — Цзян Чэн делает паузу, заставляя Сюэ Яна задуматься. — Пусть любовь течёт сквозь тебя, указывая верный путь. У Сюэ Яна поднимаются плечи. Ему трудно даётся открытие чакр. Из-за жизненного опыта ему сложно понять и принять некоторые вещи, которые он намеренно запрятал поглубже. Через некоторое время его плечи опускаются, а спина снова становится ровной. — Ладно… — Цзян Чэн не умеет поощрять людей. Он хотел сказать: «Хорошо», — но в последний момент почему-то изменил своё решение. Его не научили этого делать. Если Цзян Усяню легко даются и лесть, и похвала, то Цзян Чэну приходится выдирать слова из своего горла щипцами. Он редко хвалит людей. И всё же он понимает, что так нельзя. — Пятая чакра находится в горле, — продолжает объяснять Цзян Чэн. — Она отвечает за правду. Её блокирует ложь. Та ложь, которую произносим мы сами. Сюэ Ян поджимает губы и отворачивает лицо от Цзян Чэна. Он молчит. — Нельзя врать самому себе, иначе вскоре не будешь в состоянии отличить правду от вымысла. — Учитель… — горько выдыхает Сюэ Ян. — Просто признайся во всём, хотя бы самому себе, — отвечает Цзян Чэн. — Честность является одним из шагов к просветлению. Сюэ Ян неопределённо кивает. — Ты готов открывать шестую чакру? — интересуется Цзян Чэн. Сюэ Ян задерживается с ответом: — Да. Цзян Чэн кивает самому себе. — Она находится в центре лба и отвечает за озарение. Её блокируют иллюзии. Цзян Чэн усмехается: — Величайшая иллюзия в этом мире — иллюзия разобщённости, Сюэ Ян. Внешние различия — лишь видимость. Суть вещей одна и та же. — Расслоение в обществе — это иллюзия? — возмущается Сюэ Ян. — Есть богатые, а есть — бедняки. Это — истина жизни! — В конце концов, только наши поступки будут иметь значение, — говорит Цзян Чэн. — Карму не очистишь золотом и не замараешь нечистотами. Переродишься ли ты птицей или человеком, зависит от тебя самого. Сюэ Ян долго молчит, осмысливая слова Цзян Чэна. — Разделение на кланы — тоже иллюзия? — интересуется Сюэ Ян. Цзян Чэн довольно улыбается: — Да. Цзян Чэн вспоминает Вэней. Тех, которых бессчётно убивал на войне. Тех, которые живут в Юньмэне: Вэнь Цин и Вэнь Нина, госпожу Вэнь и Вэнь Юаня… — Мы — все один народ. Но живём так, будто мы разные. Сюэ Ян долго молчит, обдумывая слова Цзян Чэна. Цзян Чэн специально не ответил на вопрос о Вэнь Юане сразу. Он хотел бы, чтобы Сюэ Ян дошёл до этого сам. Некоторые выводы нужно делать самостоятельно. — Этот ученик понял Учителя, — почтительно говорит Сюэ Ян. — Следующая чакра будет последней, да? — Верно. После того, как ты откроешь эту чакру, образование духовного ядра пойдёт намного быстрее, — отвечает Цзян Чэн. — Чакра духовности находится на макушке. Она отвечает за космическую энергию. Её блокируют земные привязанности. Подумай о том, что держит тебя в этом мире. Сюэ Ян немного хмурится. — А теперь отпусти эти привязанности. Пусть они растворятся в потоке твоей ци. Забудь их. — Что?! — Сюэ Ян даже подпрыгивает на месте. Сюэ Ян сжимает кулаки. Он не выдерживает и открывает глаза. Сюэ Ян смотрит на Цзян Чэна с полным недоумением. — Учитель, почему это я должен всё забыть?! — он хватается за локоть Цзян Чэна, будто Цзян Чэн сказал ему, что прямо сейчас исчезнет. — Я не хочу ничего и никого забывать! Цзян Чэн качает головой, кладя свою руку поверх ладоней Сюэ Яна. — Научись отпускать. Иначе терять то, что, как ты думаешь, принадлежит тебе, будет очень больно. Сюэ Ян закрывает глаза ладонями. За спиной слышится шуршание одежд. Цзян Чэн резко оборачивается. Никого нет. Только он и Сюэ Ян. «Матушка?» Сюэ Ян горбится, зарываясь пальцами в волосы: — Учитель, я не хочу отпускать. Цзян Чэн тянется к Сюэ Яну. «Если бы ты был младше, тебе было бы легче…» Цзян Чэну очень жаль. — Это нормально, — Цзян Чэн гладит Сюэ Яна по голове. — Главное, что ты знаешь основы. Если ты постараешься, ты сможешь самостоятельно открыть и последнюю чакру. Правильная медитация заклинателя и заключается в своеобразном «очищении» души. Светлая ци образовывается намного быстрее, если ты изгоняешь ненужные мысли и постепенно исследуешь свой разум, пропуская ци сквозь чакры. — Учитель… Цзян Чэн встаёт на ноги. — Пойдём, тебе нужно отдохнуть, — он подаёт руку Сюэ Яну. — В первый раз открытие чакр забирает очень много сил. Сюэ Ян охотно берёт Цзян Чэна за руку. «Тебе всё даётся нелегко, — думает Цзян Чэн, наблюдая, как Сюэ Ян поправляет своё ханьфу. — Но ты справишься». Я верю в тебя.