Сорванный лотос

— Лань Сичэнь… — Голос Мэн Яо звучит, будто он вот-вот упадёт в обморок. — Теперь я Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн нервно хмыкает. «А поправлять было обязательно, да?» — Так ты жив, ублюдок! — Не Минцзюэ вырывается вперёд, занося саблю для удара. Цзинь Гуанъяо жмурится и вбирает голову в плечи. Слышится звон метала. Меч Лань Сичэня противостоит сабле Не Минцзюэ. Цзинь Гуанъяо прячется за спиной Лань Сичэня, боясь даже выглянуть. — Что ты делаешь, Лань Сичэнь?! — Кричит Не Минцзюэ. — Или ты думаешь, что он ни в чём не виновен? Тогда пусть объяснит, как оказался здесь живым и здоровым, вместо того, чтобы быть пеплом на площади у Знойного Дворца! Лань Сичэнь кидает быстрый взгляд на Цзян Чэна. Это их тайна. Цзян Чэн выкрал ради Лань Сичэня тело Цзинь Гуанъяо, чтобы Лань Сичэнь захоронил его так, как считает нужным. — Пусть объяснится, — отвечает Лань Сичэнь. — Не стоит устраивать самосуд на горячую голову. Цзян Чэн сводит брови у переносицы. Он не понимает, что происходит. В груди Цзян Чэна скручивается душащий узел. Почему …? — Это не моя вина! — Жалобно тянет Цзинь Гуанъяо. — Это был план моего отца, главы Цзинь! Заклинатели, наблюдающие за происходящим, удивлённо охают. Не Минцзюэ зло цыкает, опуская саблю. — Это он заставил меня! — Лицо Цзинь Гуанъяо искажает скорбное выражение, будто он в любой момент начнёт рыдать. — Заставил! Заставил! Я ничего не мог поделать! Цзян Чэн не видит его слёз. — Что он с тобой сделал? — Спрашивает Лань Сичэнь. — Перед тем, как Не Минцзюэ ранил меня, глава Цзинь тайно передал мне специальный яд, останавливающий поток ци и крови. Я должен был инсценировать самоубийство, чтобы все меня считали погибшим, — его лицо показывает его глубочайшие душевные страдания. — У меня был талисман обнаружения, чтобы Су Шэ удалось быстро найти моё тело и напоить противоядием. Следуя плану главы Цзинь, я должен был служить ему, чтобы остаться в живых. Именно он и заставил меня ступить на тёмный путь… Цзян Чэна забавляет предусмотрительность Цзинь Гуанъяо. Вместо того, чтобы рассказать, что его тело нашли где-то, где похоронил его Лань Сичэнь, Цзинь Гуанъяо рассказывает план Цзинь Гуаншаня. Знает ли он, что его похоронил Лань Сичэнь? Неизвестно. Возможно, ему даже не сказали, где нашли его. Цзян Чэн неотрывно смотрит на Лань Сичэня. Цзян Чэну страшно предположить, как дела обстоят на самом деле. Только Лань Сичэнь, кажется, действительно внемлет каждому слову Цзинь Гуанъяо. Хочется кричать, только нельзя. Не здесь, не сейчас. Никогда. Почему? — И ты выбрал служить ему, вместо того, чтобы признаться во всём? — Со злой насмешкой интересуется Не Минцзюэ. — Лань Сичэнь рассказал, что это ты был тем, кто передавал нам сведения. Неужели ты думаешь, что тебя бы убили после этого? Или ты решил выпросить признание отца хотя бы таким способом? Жизни захотел послаще, вот и выбрал главу Цзинь вместо того, чтобы предстать перед честным судом?! Губы Цзинь Гуанъяо дрожат: — Я не подумал об этом. Не подумал… Тогда я считал, что несмотря на все мои заслуги, меня никто не пощадит. Тогда у меня не было выбора, — горестно сообщает он. — Но… Но я знал, что глава Цзинь замышляет что-то нехорошее. И тогда… Я стал оставлять знаки, чтобы вы нашли это место. Не Минцзюэ, тот монстр, что напал на тебя… Вы же поняли, что он из Ланьлина, правда? И сейчас… Разве не я разрушил это место, чтобы вы смогли найти его? У Цзян Чэна дар речи отнимается из-за наглости Цзинь Гуанъяо. Цзян Чэн маскировал потоки тёмной ци, чтобы катакомбы разрушились как будто сами по себе. Только никто этого не знает. И теперь Цзинь Гуанъяо заявляет, что обнаружение катакомб — это его заслуга. Почувствовав сокрытые потоки тьмы, Цзинь Гуанъяо, вероятно, понял, что это — дело Цзян Чэна, ведь ни один человек более не использует тёмную ци. А раз Цзян Чэн намеренно укрывал тьму, значит, он преследует свои цели. Следовательно, ему есть, что скрывать. Значит, он и слова не скажет против слова Цзинь Гуанъяо. «Сразу видно, кто твой отец, — Цзян Чэн сжимает челюсти. — А кто — мать!» — Что ты сказал? — Лань Сичэнь имеет крайне растерянное выражение лица. — Это ты разрушил катакомбы? — Да, — Цзинь Гуанъяо робко улыбается ему. Лань Сичэнь медленно кивает. Почему ты веришь ему?! Цзян Чэн не выдерживает: — И что, ты не мог рассказать обо всём даже Лань Сичэню, пока корчился и скулил на полу?! — В его душе столько яда, что им пропитывается каждое слово. — Тогда там не было главы Цзинь. Потом вы и вовсе остались наедине! На нашей стороне была Вэнь Цин. Она могла сделать для тебя противоядие. Или ты об этом тоже не подумал?! Цзинь Гуанъяо горестно вздыхает: — Если бы мне в голову пришла подобная идея, я бы так и поступил, — он опускает взгляд, показывая своё сожаление. — Тогда ответь на один вопрос, — Цзян Чэн сжимает кулаки. — Когда-то ты уклонился от ответа, но сейчас, будь добр, объяснись. Цзинь Гуанъяо измученно улыбается: — Всё, что интересует молодого господина Цзян. — Это правда, что ты вместе с Вэнь Жоханем подвергал пыткам Не Минцзюэ? «Раз ты тогда притворился мёртвым, как трус, то расскажи об этом сейчас!» — Молодому господину Цзян известно, что я работал на два фронта, — горько отвечает Цзинь Гуанъяо. — И, к сожалению, у меня не было выбора. Если бы я не удовлетворял потребности Вэнь Жоханя, то меня могли бы отстранить от важных дел. «Не было выбора? Сколько раз ты уже повторил эти слова? — Цзян Чэн усмехается. — Тебе ли знать, что такое, когда нет выбора?! Ты ли выбирал между тьмой и никчёмной жизнью?! Ты ли выбирал между смертью в мире, к которому ты всегда принадлежал, и скорой смертью, которую приносит тёмный путь при отсутствии ядра?!» — Раз ты был за нас, так почему же Сюэ Ян тайно приносил Не Минцзюэ лечебные травы, а не ты?! — Цзян Чэна трясёт от ярости. — Почему ты не делал этого?! По толпе проходится гул. Некоторые из присутствующих не знают, кем является Сюэ Ян, поэтому отовсюду слышатся тихие объяснения. А Цзян Чэн боится. Боится, что Лань Сичэнь прервёт их разговор, находя для Цзинь Гуанъяо любые оправдания. Цзян Чэн хочет призвать Цзинь Гуанъяо к ответу за зло, причинённое Не Минцзюэ. Цзян Чэн не забыл его. И даже если у них с Не Минцзюэ сейчас не самые лучшие отношения, Цзян Чэн всё равно будет сражаться за него. — Ты — не единственный, кто был лазутчиком! — Цзян Чэн умалчивает, что тогда это была тайная инициатива Сюэ Яна, а Цзян Чэн совсем ничего не знал об этом. — Но почему-то Сюэ Ян, который провёл с тобой достаточно времени, уверен, что ты действовал против нас! Цзинь Гуанъяо ведёт плечом: — Хоть я и был близко к Вэнь Жоханю, но за мной постоянно велась слежка, — он спокойно находит объяснение своим поступкам. — Молодой господин Цзян, я не знал, что Сюэ Ян — ваш союзник. Я бы мог объединиться с ним. «Ах ты, крыса помойная! — Цзян Чэн пытается придумать, как подловить Цзинь Гуанъяо, но ничего не приходит в голову. — Все-то у тебя виноватые, да только не ты!» — Цзян Ваньинь, не мог бы ты выполнить одну мою просьбу? — Неожиданно спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэна прошибает холодный пот. Узел в груди затягивается ещё туже — скоро будет нечем дышать. «Только не говори, что веришь ему! — Он сильно сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Неужели ты попросишь освободить его? …» Цзян Чэн дышит глубоко и спешно. Цзян Чэну кажется, что здесь, в просыревших катакомбах, душно, очень душно. Ему действительно не хватает воздуха. Почему, Лань Сичэнь?! Почему?! Цзян Чэн заторможенно кивает. Он переводит взгляд на Цзинь Гуанъяо, который, если судить по внешнему виду, вот-вот свалится от недомогания. Да только глаза у него как будто ухмыляются. — Во время сражения ты не мог определить того, кто управлял монстрами, — говорит Лань Сичэнь. — Ты сможешь найти этого человека сейчас? «Почему ты вспомнил об этом?» Цзян Чэн ещё раз кивает, не в силах выдавить из себя ни слова. Он взмахом руки выпускает поток тьмы. Тёмная ци, сделав виток, устремляется прямо к Цзинь Гуанъяо. — Лань Сичэнь… — Цзинь Гуанъяо стремительно бледнеет. Голос Лань Сичэня звучит глухо и холодно: — Ты должен предстать перед судом. Глаза Цзинь Гуанъяо шокированно распахиваются: — Лань Сичэнь, разве я сделал что-то предосудительное? Я не управлял монстрами сейчас, они сами выбрались, я просто… У меня не было выбора! — Тебе нечего бояться, — спокойно отвечает Лань Сичэнь. — Ты предстанешь перед судом, как сообщник главы Цзинь и свидетель одновременно. Также никто не забудет про твои военные заслуги. Так как орден Юньмэн Цзян ведёт расследование, то ты проведёшь время до суда в Пристани Лотоса. Цзинь Гуанъяо горько усмехается: — Лань Сичэнь, когда псы Вэнь объявили на тебя охоту, я спас тебе жизнь, — его плечи начинают дрожать. — Разве я когда-нибудь причинил тебе вред? Разве у меня был выбор? Почему ты не веришь в мои благие намерения? Лань Сичэнь отрицательно качает головой: — Только следствие может доказать твою вину или невиновность, — он даёт знак адептам ордена Гусу Лань подойти. — Лань Сичэнь, Лань Сичэнь… — Цзинь Гуанъяо опускает голову. — После всего ты относишься ко мне ещё хуже, чем Не Минцзюэ. Цзинь Гуанъяо начинают запечатывать меридианы и связывают специальными верёвками, не позволяющими пользоваться ци. Цзян Чэн идёт к выходу из катакомб прежде, чем с Цзинь Гуанъяо закончат. Ему не интересно, что здесь найдут — тьма уже успела нащупать и пыточные, и незаконченные тушки монстров, и несколько трупов людей. Пока он проталкивается между заклинателей, ему всё меньше и меньше хватает воздуха. Цзян Чэн не собирается падать без сознания перед всеми. Он вообще не хочет падать ни перед кем. Однако, каждый шаг даётся с трудом. Холодный ночной воздух обмывает лицо, а Цзян Чэн никак не может надышаться. Он подходит к ближайшему дереву, чтобы опереться на него. — Ваньинь! Цзян Чэн поворачивает лицо к Лань Сичэню: — Ты должен быть там… — У него едва ли есть силы говорить. — Ты же Верховный заклинатель… — Лань Ванцзи и глава Цзян обо всём позаботятся, — отмахивается Лань Сичэнь. — Ваньинь, пойдём со мной. Он легонько тянет Цзян Чэна на себя. — Не к лекарю, — говорит Цзян Чэн. — Помоги мне добраться до моих покоев. Лань Сичэнь кивает, соглашаясь. Цзян Чэн поддаётся и буквально валится на Лань Сичэня, хватаясь за него. Видя, в каком Цзян Чэн состоянии, Лань Сичэнь встаёт на свой меч, утягивая Цзян Чэна за собой. Цзян Чэн уже и не думает, что меч — слишком личное, чтобы он имел право становиться на него. Он только накидывает на них иллюзию, чтобы никто не видел их, тесно прижимающихся друг к другу. Лань Сичэнь держит его за пояс, боясь коснуться спины. Цзян Чэн смотрит куда угодно, только не на Лань Сичэня. — Как ты понял, что это он управлял монстрами? — тихо спрашивает Цзян Чэн. — Я не понял, а предположил, — отвечает Лань Сичэнь. Он делает паузу. — И до последнего не хотел верить. Цзян Чэн молчит — ему нечего ответить. Он даже представить не может, какая буря воет в душе Лань Сичэня. Они приземляются у входа в здание. И даже тогда Цзян Чэн не скидывает иллюзию. Только когда двери покоев закрываются за ними, Цзян Чэн рассеивает тьму над ними. Лань Сичэнь заклинанием зажигает все свечи. Ночь выскальзает в окно. — Ваньинь, позволь мне осмотреть твою спину, — Лань Сичэнь медленно ведёт Цзян Чэна к кровати. Цзян Чэн кивает, уже полностью опираясь на Лань Сичэня. Пусть хоть кто-нибудь скажет, что с его спиной не будет осложнений, что он всё ещё может быть в строю и идти вперёд. Цзян Чэн пытается рывками снять пояс, но у него мало что получается. — Я помогу, — почему-то Лань Сичэнь начинает говорить тише, будто боится спугнуть. Цзян Чэн понимает, что должен принять помощь. Ему так стыдно за то, что он даже ханьфу снять не в силах. Но ещё больше он стыдится своего тела. Цзян Чэн помнит, как выглядит. Знает, как уродливо торчат кости, какая сухая на ощупь кожа. И этот отвратительный шрам, пересекающий грудь… Тело высохшее, измождённое. Не юноши в расцвете сил, с крепкими мышцами и упругой кожей — мертвеца, старика, убожества. — Сичэнь… — голос Цзян Чэна подрагивает. — Закрой глаза. Лань Сичэнь послушно прикрывает веки. Когда они находятся наедине, Лань Сичэнь становится очень-очень послушным, внимательным, и совсем не смелым. Цзян Чэн кладёт ладони на крепкие плечи Лань Сичэня, опираясь. Они стоят слишком близко друг другу. Лань Сичэнь наощупь разматывает его пояс. Цзян Чэн даже не знает, правильно ли поступает. Ведь Лань Сичэнь из-за того, что ему не разрешают смотреть, ещё больше касается Цзян Чэна. Он поднимает взгляд на лицо Лань Сичэня. Цзян Чэн знает, что он не откроет глаза. Однако, Цзян Чэну страшно. Страшно. Лицо у Лань Сичэня такое красивое. Свечи кидают мягкие тени, делая его черты ещё более выразительными. Цзян Чэн уже имел удовольствие наблюдать Лань Сичэня при свете свечей только… Только тогда они не были так близко. Только тогда Лань Сичэнь не раздевал его. Тело Цзян Чэна охватывает дрожь. Это не сладкая истома возбуждения — самая настоящая парализующая паника. Оттолкнуть бы Лань Сичэня, только Цзян Чэн понимает, что — не хочет — не может. Замотать бы своё тело в ткани, чтобы никто не видел этого уродства. Цзян Чэну страшно. До ужаса страшно от того, что Лань Сичэнь увидит его тело. Цзян Чэн сам бы не хотел себя видеть — разбил бы все зеркала. Только он уже негласно пообещал Лань Сичэню, что позволит осмотреть спину, что не будет упрямиться, что поддастся. Свет свечей выдаст все несовершенства Цзян Чэна, обратит внимание на безобразие его наготы. Страшно! «Теперь ты точно разочаруешься во мне, — Цзян Чэн дёргает уголком губ. — Увидишь — и откажешься от этого уродства. И правильно сделаешь». — Разве ты не верил ему? — отстранённо интересуется Цзян Чэн, стараясь отвлечься хоть на что-нибудь. Они оба понимают, о ком идёт речь. — Верил, — отвечает Лань Сичэнь. — Раньше верил. Цзян Чэн криво усмехается: — А что же случилось сейчас? Почему ты неожиданно начал его во всём подозревать? Лань Сичэнь тяжело вздыхает. Он перекидывает пояс Цзян Чэна через своё предплечье. Одежды Цзян Чэна распахиваются. Из-под нижней рубахи показывается берег шрама, оставленного Вэнь Чао — вечное клеймо поражённого и униженного, того, кому пришлось подниматься со дна. Лань Сичэнь, не открывая глаз, тянет вниз верхние одежды. Цзян Чэн позволяет ему это. Он едва дышит. Ткань катится с плеч. Цзян Чэну приходится поочерёдно опираться то на одну, то на вторую руку, освобождаясь от рукавов. Он старается успокоиться, но его предаёт собственное тело — тремор охватывает руки. Совсем скоро он полностью обнажится перед Лань Сичэнем. Очень страшно! — Это ты разрушил катакомбы, — едва слышно говорит Лань Сичэнь. Цзян Чэн отшатывается от него, будто от огня. Руки Лань Сичэня поддерживают его под локти, но не ограничивают движений. Лань Сичэнь грустно усмехается, всё ещё держа глаза закрытыми. Цзян Чэн быстро берёт себя в руки, стараясь скрыть своё замешательство. — Это так очевидно? — Цзян Чэн старается спрятать напряжение в своём голосе, насилу делая свой голос безразличным. Лань Сичэнь отрицательно качает головой: — Когда появился разлом, ты попросил меня о помощи. А ещё точно знал, где он находится. Следовательно, ты знал о нём. Не Мэн… Цзинь Гуанъяо сотворил его. Ты. Цзян Чэн поджимает губы. Лань Сичэнь не даёт верхним одеждам Цзян Чэна упасть на пол. — Но он твой… — Цзян Чэн запинается, пытаясь подобрать верное слово. Лань Сичэнь тянется к завязкам второго слоя ханьфу. Цзян Чэн пытается проглотить ком в горле. — Друг. Лань Сичэнь замирает. — Мой друг… — Он усмехается. — Мой друг… Его брови сходятся у переносицы. Он слегка отворачивает лицо от Цзян Чэна, будто пытаясь спрятать свою горечь. Лань Сичэнь сжимает губы в тонкую полоску. Его желваки сводит судорога. — Мой друг, Мэн Яо, которого я знал, был похоронен в Юньпине, — лицо Лань Сичэня искажается всплеском душевной боли. — Я похоронил его: заплатил за ритуал, за омовение, за место на кладбище и за то, чтобы его могилу прибирали. Понимаешь, Ваньинь? Я похоронил его. Похоронил! — Сичэнь… — Я оплакивал его. Долго оплакивал, — Лань Сичэнь исповедуется Цзян Чэну в том, что таит его душа. — Я думал, что я виноват в его смерти. Много раз думал о тех вещах, которые мог сделать иначе, пока он был жив. Цзян Чэн молчит, слушая Лань Сичэня. — Но вот он, Цзинь Гуанъяо, стоя передо мной и смотря мне в глаза, обманывает меня! — У Лань Сичэня лёд, а не голос. — И что мне теперь думать, Ваньинь? Ты выкрал его тело ради меня. Рисковал только для того, чтобы утолить мою скорбь! А я из-за своей глупости и невнимательности позволил беде поразить тех, кто мне дорог! «Ты не можешь предвидеть всего, — Цзян Чэну хочется успокоить Лань Сичэня. Обнять и крепко-крепко прижать к своей груди. — Тем более ты ему так доверял. Даже я не мог помыслить, что подобное возможно провернуть!» — Сичэнь, ты не виноват, — Цзян Чэн чуть сильнее сжимает пальцы на плечах Лань Сичэня. — Ты… — Не нужно, Ваньинь, — Лань Сичэнь дёргает головой, будто пытаясь высвободиться из-под власти эмоций. — Не говори ничего. Я знаю, что это — моя ошибка. Я должен был быть внимательнее. Я должен был поверить тебе, а не отдаваться страданиям. Теперь из-за меня и ты пострадал. Как я могу считать себя не виноватым? Как я могу простить себя за это? Цзян Чэн поджимает губы. Он уже сам жалеет, что завёл этот разговор. Цзян Чэн опускает голову, не зная, что сказать. Лань Сичэнь кончиками пальцев едва ощутимо проводит по спине Цзян Чэна. — Ваньинь, ткань прилипла из-за запёкшейся крови, — его голос постепенно оживает, но всё ещё иногда срывается и дрожит. — Тебе нужно лечь, чтобы можно было промочить ханьфу и аккуратно снять его. Цзян Чэн, чувствующий вину из-за того, что заговорил о Цзинь Гуанъяо, не говорит ни слова против. Лань Сичэнь распахивает второй слой одежд. По телу Цзян Чэна пробегают мурашки. Он очень стесняется себя. А стоять перед Лань Сичэнем в таком виде — подобно жестокой пытке. Лань Сичэнь, наверное, чувствует, как дрожит Цзян Чэн. — Ваньинь, твои нижние одежды, — Лань Сичэнь старается говорить как можно спокойнее. Он подхватывает Цзян Чэна под локти. — Ты можешь справиться сам? Цзян Чэн тихо мычит и тянется правой рукой к завязкам. Ткань нижних одежд мягкая и тонкая. Касаться через неё — почти то же, что и касаться голой кожи. Скорее всего Лань Сичэнь понимает, что у Цзян Чэна и без того стресс, вот и просит справиться самостоятельно. Нижняя рубаха распахивается. Цзян Чэн безумно благодарен Лань Сичэню, что он всё ещё держит глаза закрытыми. Даже Цзян Чэна, сотни раз видавшего свой шрам, тошнит от его вида. Хоть они оба мужчины, хоть Цзян Чэн раньше часто плавал со своими шиди в озёрах, но с тех пор многое изменилось. Тело Цзян Чэна тоже изменилось. Лето минуло, а он ни разу так и не искупался среди лотосов. Была лишь одна попытка ночью, когда он, не снимая одежд, чуть не… — Сапоги, — мягко напоминает Лань Сичэнь. — Мне помочь? — Я сам. Цзян Чэн, наступая на пятки сапог, снимает их. Не хватало ещё, чтобы Лань Сичэнь перед ним становился на колени. Это унизительно. Не для Лань Сичэня. Но Цзян не позволит ему склониться. Цзян Чэн смотрит на кровать. Нужно как-то улечься. — Сичэнь, отпусти меня. Цзян Чэн склоняется над кроватью. Тело поражает вспышка боли. Цзян Чэн тихо скулит, плюхаясь на живот. Он отодвигается на середину кровати, отворачивая лицо от Лань Сичэня. Дыхание Цзян Чэна ускорилось из-за физической активности. Он не думал, что такие простые движения окажутся настолько выматывающими. Наступает тишина. Цзян Чэн как может, оттягивает момент, когда Лань Сичэнь увидит его. — Ваньинь? — Несмело зовёт Лань Сичэнь. — Мне можно открыть глаза? Цзян Чэн делает глубокий вдох. Хоть и перед Лань Сичэнем сейчас предстанет его спина, прикрытая окровавленным ханьфу, позже… Позже Лань Сичэнь увидит голую кожу. Страшно!!! — Можно, — Цзян Чэн говорит одно-единственное слово, но даже в нём слышны обуревающие его чувства. Судя по шороху ткани, Лань Сичэнь вешает одежду Цзян Чэна, которую он снял. «Зачем? — Не понимает Цзян Чэн. — Брось на пол, ханьфу же грязное». Цзян Чэн, прикрыв глаза, старается по звуку угадать, что делает Лань Сичэнь. Негромкий стук подошв сапог раздаётся где-то рядом. Наверное, Лань Сичэнь поставил сапоги Цзян Чэна рядом с кроватью. «Как и предписывают правила ордена Гусу Лань», — проносится в голове Цзян Чэна. Шаги Лань Сичэня отдаляются. Снова шелест одежд и характерный звук баночек лекарств, которые выставляют на стол. Лань Сичэнь действует очень тихо, почти не слышно: что-то перетирает и мешает. Часто льётся вода, иногда доносится едва слышный сыпучий скрип порошков. Цзян Чэн только и определить может, что всё готово лишь потому, что Лань Сичэнь подходит ближе и аккуратно садится на кровать. Лань Сичэнь тихо отжимает какую-то тряпицу и несколько раз проходится ею по второму слою одежд Цзян Чэна. Горячая вода размягчает ткань. Лань Сичэнь, видно, думая, что Цзян Чэн дремлет, сам стягивает с него внутренние одежды и тут же вешает. На Цзян Чэне остаются только нижняя рубаха и штаны. Лань Сичэнь прикрывает его бедра одеялом. И Цзян Чэн очень благодарен ему за это. Попроси его кто сейчас пошевелиться — не смог бы. Нижняя рубаха на спине вся пропитана кровью. Это Цзян Чэн понимает по тому, как часто Лань Сичэнь смачивает тряпицу и проводит ею по всей спине Цзян Чэна. Вода горячая, от неё наверняка исходит пар. Нужно потерпеть, просто потерпеть. Лань Сичэнь медленно стягивает с Цзян Чэна нижнюю рубаху. Цзян Чэн слышит вздох, почти всхлип. «Я настолько уродлив?» — Цзян Чэн усмехается про себя. Он чувствует, как Лань Сичэнь взглядом гипнотизирует его спину, как внимательно осматривает каждый цунь оголившейся кожи. Всё нутро Цзян Чэна желает поскорее прикрыться. Следующие прикосновения Лань Сичэня ещё аккуратнее и нежнее, чем были до этого. Он промакивает кровь на спине Цзян Чэна, стараясь не тревожить многочисленные раны. «Промыл? — Думает Цзян Чэн. — Всё. Хватит. Уходи». Вдруг Лань Сичэнь касается его спины ладонью, нанося какую-то вязкую субстанцию. Цзян Чэн крупно вздрагивает всем телом. Это не укрывается от Лань Сичэня: — Ох… — Он продолжает что-то размазывать по спине Цзян Чэна. — Прости, что сделал больно и разбудил. Нужно нанести мазь. — Мне не больно, — Цзян Чэн поджимает губы, умалчивая о том, что и не спал совсем. — Ваньинь, твоя спина очень сильно повреждена, — Лань Сичэнь нежно наносит мазь, стараясь обработать все раны. — Ты можешь не вставать с кровати пару дней? Цзян Чэн хмыкает: — Пару дней? Ты собираешь завтра экстренный совет, — он поворачивает лицо к Лань Сичэню. — Как по-твоему я могу не явиться туда? Цзян Усянь будет там один? Ну уж нет. Лань Сичэнь вздыхает, верно, поражаясь упрямству Цзян Чэна: — Но разве с ним не будет Лань Ванцзи? Цзян Чэн старается не замечать, как его тело горит в каждом месте, где касается Лань Сичэнь своею ладонью. — А с чего бы ему быть с ним? Пусть сначала подобающе совершат брачный обряд, а потом уже на светских мероприятиях сидят рядом, — недовольно говорит Цзян Чэн. — И вообще. На Цзинь Цзысюаня наверняка свалится много обвинений. А я очень сомневаюсь, что он содействовал тёмным делишкам Цзинь Гуаншаня. Надо его хоть как-то поддержать. Всё-таки он — муж Цзецзе. — Почему ты так думаешь? — Интересуется Лань Сичэнь. Цзян Чэн хмурится, вспоминая подслушанный разговор Цзян Усяня и Цзинь Цзысюаня: — Некоторое время назад он очень нелестно отзывался о тёмном пути, — он аккуратно подбирает слова. — И говорил он это не во всеуслышание. Смею подозревать его честность. Лань Сичэнь убирает свою руку со спины Цзян Чэна: — Ваньинь, ты не решишь всех проблем, — говорит он. — Они были, есть и будут. Но если ты будешь так же рваться в бой, то что останется от тебя? Кто будет решать твои проблемы? Цзян Чэн начинает сердиться: — Сичэнь…! — Не говори, что у тебя их нет, Ваньинь, — Лань Сичэнь перебивает его серьёзным тоном. «Ну и что, что от меня ничего не останется? — Цзян Чэн сжимает кулаки и отводит взгляд от Лань Сичэня. — Может, я хочу, чтобы от меня ничего не осталось!» — Всего лишь пару дней в постели, — примирительным голосом уговаривает Лань Сичэнь. — Всю жизнь в тени Цзян Усяня! Всю жизнь мне ни в чём не удалось его опередить! — неожиданно выпаливает Цзян Чэн. — И ты, Сичэнь, говоришь мне лежать? Я не могу лежать! Если бы я лежал, то был бы… … одним из трупов на горе Луанцзан, чья душа никогда бы не переродилась! Был бы тем, кто не отомстил за родителей! — Был бы никем! Если бы я лежал, кто бы нашёл катакомбы Цзинь Гуаншаня? Кто бы занимался делами клана, пока Цзян Усянь восстанавливался после тяжёлого ранения? Кто бы помог Сюэ Яну развить золотое ядро? — Цзян Чэн срывается на Лань Сичэне, хотя он ни в чём не виноват. — Цзян Усянь всю жизнь лежал, мог не спать ночами и убегать с занятий охотиться на фазанов — и всё равно оставаться лучшим, запоминая всё с первого раза! Если бы я лежал, то был бы бесполезным и никчёмным, ничего бы не значил! Потому что я не тот человек, которому можно лежать! Цзян Чэн неожиданно замолкает, сильно сжимая челюсти. «Хватит жаловаться! — Он мысленно даёт себе пощёчину. — Хватит скулить о своей неполноценности! Хватит сожалеть о потере ядра! Позорище! Позорище! Если бы ядро было при тебе, а Цзян Усянь — мёртв, ты был бы счастлив?! Был бы?! Так иди, растрепли всем о своём горе! Давай! Пусть Цзян Усянь пересадит тебе своё ядро! Давай! А то единственный сын Юй Цзыюань стал слишком жалким!!!» — Ваньинь… — Лань Сичэнь тихо зовёт его, но Цзян Чэн и не думает посмотреть на него. — Я перенесу совет на послезавтра. — Не нужно, — угрюмо возражает Цзян Чэн. — Не нужно ничего менять только из-за меня. — Нужно, — отвечает Лань Сичэнь. — Мне нужно. Цзян Чэн цыкает и ничего не отвечает. Они молчат некоторое время. «Прости, я…». — Забрезжил рассвет, — негромко говорит Лань Сичэнь. — Все устали после сражения. Никто не будет в состоянии провести совет так, как требуется. — Вот именно, все устали, — цепляется Цзян Чэн. — Ты тоже устал. Иди и отдохни. Уходи. Лань Сичэнь протягивает Цзян Чэну пиалу: — Сначала выпей отвар. Цзян Чэн хмурится и приподнимается на локтях, стараясь прикрыть простынёй свой шрам. Лань Сичэнь приготовил ему лекарства, позаботился о ранах Цзян Чэна, а его прогоняют, не сказав и слова благодарности. Цзян Чэн снова ложится на кровать, как только отдаёт опустевшую пиалу Лань Сичэню. — А теперь ты должен поспать, Ваньинь, — Лань Сичэнь приглаживает волосы Цзян Чэна, чтобы они не упали ненароком на спину и не запачкались в мази. — Ты должен хорошо поспать и набраться сил. Лань Сичэнь трогает его кожу головы, слегка массируя, перебирает волосы Цзян Чэна — его прикосновения нежны и приятны. Нервы Цзян Чэна немного успокаиваются. Прежде чем прикрыть глаза и позволить себе насладиться лаской, он прячет запястья под плечи, боясь, что во время сна Лань Сичэнь решит их прощупать. Его дыхание постепенно выравнивается и замедляется. Черты лица разглаживаются, переставая иметь характерную жёсткость. Цзян Чэн действительно потихоньку засыпает. — Ваньинь, ты даже не представляешь, как много ты значишь для окружающих тебя людей, — совсем тихо добавляет Лань Сичэнь. — Ты даже не представляешь, насколько ты нужен им, насколько ты дорог и любим. Не из-за твоих заслуг, а просто потому, что ты есть… Голос Лань Сичэня погружает Цзян Чэна в крепкий сон.