Сорванный лотос

Сквозь сон слышатся тихая трель сяо и шелест зябкого дождя. Цзян Чэн просыпается медленно. Сон нехотя выпускает его из своей власти. В выделенных ему покоях тепло и уютно. Из-за серого неба не видно солнца — совсем неизвестно вечер сейчас, раннее утро или день. «А-Ян! — Цзян Чэн распахивает глаза. — Я забыл вчера написать ему послание! И совет. Скоро совет». — Сичэнь? — Совсем тихо зовёт Цзян Чэн, приподнимаясь на локтях и не забывая прикрыть — своё уродство — шрам на груди. Песнь прерывается. Из-за ширмы слышится шорох одежд. Лань Сичэнь подходит к кровати и опускается возле изголовья. — Ваньинь, как ты себя чувствуешь? — Лань Сичэнь порой не умеет скрывать беспокойство в своём голосе. — Жив, здоров, — отмахивается Цзян Чэн. — Сколько времени? — Настал час обезьяны, — услужливо отвечает Лань Сичэнь. Цзян Чэн хмурится. «Почему ты не разбудил меня?» Однако, Цзян Чэн знает ответ на свой вопрос. Лань Сичэнь слишком заботится о нём. Разве не Лань Сичэнь берёг его сон? Что бы ни произошло, Лань Сичэнь предпочтёт оставить Цзян Чэна в мире грёз, чтобы он ещё хоть немного отдохнул. Вчера он сказал всё, что думает по этому поводу. Лань Сичэнь считает, что Цзян Чэн берёт на себя слишком много. Этого достаточно, чтобы понять: Лань Сичэнь впредь будет стараться разделять с Цзян Чэном его тяготы. «Я — никто для тебя, — Цзян Чэн поджимает губы. — Никто, чтобы ты пытался решить мои проблемы. Мы из разных кланов, разных семей, разных миров». Цзян Чэн неожиданно понимает, что тишина затянулась. Лань Сичэнь скользит по его лицу завороженным взглядом. — Почему ты так пристально смотришь на меня? — Цзян Чэн не удерживается от вопроса. — Со мной что-то не так? «Я знаю, что всё не так». Лань Сичэнь, однако, смущается вопроса. Он поспешно отводит взгляд, несмело улыбаясь. — Ты так красив по пробуждении… Цзян Чэн темнеет лицом: он растрёпанный и непричёсанный. После сна его волосы всегда торчат в разные стороны. Наверняка ещё и лицо припухло — с ним подобное часто бывает. На коже, должно быть, ещё виднеются покрасневшие следы от подушки. Любоваться откровенно нечем. Уж точно не мешками под глазами, уж точно не им. Нет в Цзян Чэне ни капельки красоты: ни лицом, ни телом не вышел. Цзян Чэн хочет громко возмутиться, но в дверь кто-то стучит. Цзян Чэн стремительным потоком тьмы определяет незваных гостей. Он недовольно поджимает губы — никого не хочется видеть. Лань Сичэнь пусть, конечно, остаётся, если хочет. Остальные пусть отправляются к демонам. Цзян Чэн быстро хватает ладонь Лань Сичэня. — «Почему Цзян Усянь и Лань Ванцзи здесь?» — «Верно, снова пришли узнать о твоём самочувствии», — Лань Сичэнь как бы невзначай сцепляет их мизинцы. Снова. — «Скажи им, что я всё ещё сплю». Лань Сичэнь кивает и поднимается, скрываясь из виду — весь обзор Цзян Чэну закрывает ширма. Лань Сичэнь быстрым, неслышным шагом направляется к дверям и выходит, тихо прикрывая за собой дверь. Из коридора доносится негромкий разговор. Цзян Чэн даже не собирается его подслушивать. Всё равно Лань Сичэнь ему расскажет, если будет что-то важное. Нет сомнений в том, что Лань Сичэнь соврёт ради Цзян Чэна. Не то чтобы это знание тешило самолюбие Цзян Чэна. Нет. Ну или разве что совсем немного. Однако, это является фактом. Цзян Чэн прощупывает свою причёску, точнее то, что от неё осталось. Как и ожидалось — на голове бардак. Лань Сичэнь возвращается совсем скоро. Едва закрыв дверь, он предусмотрительно ставит на покои печать, заглушающую звук, как бы пытаясь предугадать пожелания Цзян Чэна. — Я приготовлю лекарства, — говорит Лань Сичэнь, будто есть необходимость объяснять все действия, будто так будет спокойнее для всех. — Сичэнь, — Цзян Чэн снова зовёт его. — Да? — Лань Сичэнь останавливается, верно, готовый выполнить любую новую прихоть Цзян Чэна. — Убери ширму, — Цзян Чэн снова ложится на кровать. Он хочет смотреть на Лань Сичэня, не хочет снова догадываться только по звукам о том, что происходит. Лань Сичэнь незамедлительно выполняет его просьбу. Он отставляет ширму к стене и уходит к столу, где находится много коробков и баночек. «Набор, ничем не уступающий запасам Вэнь Цин», — Цзян Чэн с интересом наблюдает за всем. Лань Сичэнь садится и начинает что-то растирать и перемешивать. Цзян Чэн смотрит на Лань Сичэня, следит за его действиями — как будто хочет навечно запечатлеть в своей памяти этот момент. Лань Сичэнь одет во всё то же самое ханьфу, что и вчера. Волосы его аккуратно уложены и собраны изящным украшением. Его движения быстрые, но плавные — видно, что Лань Сичэнь хорошо осведомлён в том, что делает. «Это нормально, если я хочу держать его за руку? — Цзян Чэн сжимает в ладонях одеяло, натягивая его выше. — Не хрупкую девушку, а мужчину. Мужчину, который сильнее, которому я не подхожу ни по статусу, ни по полу. Разве так можно? Разве это правильно?» Цзян Чэн не понимает себя. Его сердце переполняет невероятная нежность, когда он смотрит на Лань Сичэня. Каждый миг с ним хочется запомнить. «Что это? — Цзян Чэн пытается хоть как-то охарактеризовать чувство глубокой привязанности и сильной симпатии, которая трепещет в его душе. — Как это называется?» Цзян Чэн замирает, вспоминая то самое «подходящее» слово, не раз мелькавшее во множестве стихов. Он тут же встряхивает головой, пытаясь привести доводы против. Цзян Чэн вспоминает Лань Ванцзи и Цзян Усяня. «Вот у них действительно любовь, — думает Цзян Чэн, — они всегда заодно. Так смотрят на друг друга, что блевать, конечно, хочется, но всё же. Всё делают вместе, разве что ещё делами клана вместе не занимаются — а так разделили всё, что можно. Поддерживают друг друга, что бы кто из них ни решил. Вряд ли они уже когда-нибудь расстанутся. Или Цзецзе и Цзинь Цзысюань. Между ними действительно чувствуется незримая связь — как будто их брак был записан на Небесах». И тут же на ум приходят моменты, как Лань Сичэнь приструнил Лань Ванцзи тогда, в начале осады Безночного города. Лань Сичэнь не знал и не знает причины, по которой Цзян Чэн вступил на тёмный путь. И всё равно уже тогда встал на сторону Цзян Чэна. Память совсем некстати напоминает, что Лань Сичэнь принял пост Верховного заклинателя, когда Цзян Чэн обратил на него внимание публики. Вряд ли Лань Сичэнь очень уж хотел, чтобы на него свалилась дополнительная работа, однако, принял — выбор Цзян Чэна — выбор большинства. Вспоминается конфликт с главой Балин Оуян и послевоенная делёжка земель. А как Цзян Чэн, сломя голову, спешил украсть тело Мэн Яо. Он же перед этим — как только ума хватило, да откуда смелости набралось — обнимал Лань Сичэня, старался заглушить его горе. Цзян Чэн тогда совсем не думал — тело двигалось само, слова сами вылетали изо рта. Так обидно и горько ему было за Лань Сичэня. Тогда и Цзян Чэн как-то на мгновение пожалел, что этот подонок, Мэн Яо, умер. Лань Сичэню так больно было из-за этого, что и душа Цзян Чэна, совсем не желая этого, плакала за него, за Лань Сичэня. Цзян Чэн ведь помнит, каково это: терять друзей. «Только вот сейчас этот сын шлюхи жив, — Цзян Чэн беззвучно хмыкает. — Да лучше бы и сдох! Что ему в могиле-то хреново лежалось? Вот же крыса живучая! Полностью понимаю ненависть Не Минцзюэ: сам бы голову этой гадине открутил! Теперь Лань Сичэню ещё хуже из-за этого ублюдка! Лань Сичэнь же…» Мысль резко обрывается. Цзян неожиданно понимает, что они с Лань Сичэнем с самого начала были заодно. Цзян Чэн не может понять, кто первый начал это. Вроде бы ещё на Северном фронте они с подачи Не Минцзюэ начали общаться. А потом… Цзян Чэн помнит, что потом — война, совместные обсуждения стратегии, бесконечные сражения. Цзян Чэн не понимает, как их общение, начатое с подачи Не Минцзюэ, вылилось во всё это. В то, что они постоянно и в то же время бессознательно научились думать об интересах друг друга, о чужой выгоде в первую очередь, а потом уже — о своей. Цзян Чэн не может найти тот момент, когда подпустил Лань Сичэня ближе, чем следует. Потом же подпускать стало нормой. Как обыденно стало находить компромиссы ради друг друга. Как естественны стали моменты, когда Лань Сичэнь нарушал личное пространство, когда Лань Сичэнь стоял слишком близко, касался слишком часто, говорил всякие смущающие глупости. И Цзян Чэн позволял это. По глупости ли? Или потому что хотелось позволять? «Мы просто поддерживаем друг друга, нам интересно друг с другом, мы духовно близки. Это совсем не похоже на влюблённость, — Цзян Чэн пытается оправдаться перед самим собой. — Это можно списать на братскую любовь, верно?» Неверно. Цзян Чэн отворачивает лицо от Лань Сичэня, вспоминая тот сон и его последствия. Страшно признаваться себе, но Цзян Чэну хочется, чтобы Лань Сичэнь больше и дольше касался его. Хочется касаться Лань Сичэня, хочется целовать, прижиматься телом и слушать его голос. Кулаки Цзян Чэна напрягаются до мелкой дрожи. Он часто моргает, чувствуя парализующий ужас, — теперь он всё понимает. Оказывается, в его душе давно цветёт одно растение. Известное ему с детства, оттого и самое любимое. Оно ассоциируется с самыми лучшими временами его жизни: с домом, с детством, с теплом и счастьем. Любовь — это лотос. Цзян Чэн сказал это когда-то, на ходу сочиняя решение философской задачки Лань Сичэня. Но сейчас, понимая, что за цветок живёт в его сердце, Цзян Чэн хочет сломать его, вырвать с корнем и растоптать. «Это неправильно! — Набатом звучит в его голове. — Я не имею права! Мне нельзя! Нельзя!» Цзян Чэн содрогается от мысли, что он, щадя чувства Лань Сичэня, попался в собственную ловушку. Он никогда до этого ни к кому не чувствовал подобного влечения. Всего слишком много: жажда и обожание, желание обладать и защищать, заботиться и принадлежать, утешать и находить покой, делиться невзгодами и вместе встречать радости. Всё это необузданным, доселе никогда неведомым шквалом обрушивается на Цзян Чэна. И это поистине пугает. «Дурак!!! — Цзян Чэн кусает щёки и крепко жмурит глаза, чтобы не выдать своей беззвучной истерики. — Просто лучше не придумаешь! И что, думаешь, у тебя теперь всё будет хорошо?! Что ты никогда не наскучишь?! Ты ли?! Ты ли, Цзян Ваньинь?! Ты ли ещё кому-то не надоедал после длительного общения?! Цзян Усянь тебя и то не выдержал! Нашёл себе партию поспокойнее, да и начал налаживать личное счастье! Ты ли кому-то не надоел?! Да такого человека не существует!» Цзян Чэн всю жизнь старался предугадать всё наперёд, старался строго следовать плану, прописанному в голове. Только он, увы, не идеален. Не идеален, чтобы до конца вырвать из себя всё человечное, отзывчивое, слабое. «Если придурок настолько, что влюбился, то подумай о Лань Сичэне! — Цзян Чэн если бы мог, если бы был один, дал бы себе пощёчину со всей силы. — Его-то жизнь не смей ломать! Последователь тёмного пути — самая худшая партия для Верховного заклинателя! Заткни себя! Просто пересиль и заткни себя и свои грязные чувства! Сорви этот лотос! Будь сильным и сорви его!» Когда-то, ещё в детстве, Цзян Чэн с завистью смотрел на то, как Цзян Усянь купается во всеобщем внимании и любви. Цзян Фэнмянь, адепты клана, все люди вокруг, кроме Юй Цзыюань, любили его и улыбались в ответ. Цзян Чэн не умел и не умеет быть таким, как он. Таким лёгким в общении, таким улыбчивым, таким умным, таким милым и коммуникабельным. Вечно в центре внимания, именно Цзян Усянь всегда придумывал самые интересные игры, именно в лучах его бездонной энергии было веселее всего. Цзян Чэн понимает, что те чувства, которое терзали его тогда — это зависть и ревность. Цзян Чэн хотел, чтобы его тоже кто-то выбрал. Хотел, чтобы его тоже кто-то любил, хвалил и обнимал. «Как жаль… — Цзян Чэн старается вдыхать тихо и глубоко, чтобы хоть как-то успокоиться. — Как жаль, что из всех людей в Поднебесной, человеком, что выбрал меня, оказался именно ты, Сичэнь. Как жаль, что я тоже выбрал тебя…» — Ваньинь? — Лань Сичэнь зовёт его тихо-тихо. — Ты спишь? Цзян Чэн делает голос максимально насмешливым, отрешаясь от своих настоящих эмоций: — Я недавно проснулся. Куда ж столько спать? — Хорошо, я приготовил лекарства, — говорит Лань Сичэнь. Цзян Чэн глубоко вдыхает, пытаясь придать своему лицу обычное выражение. Он снова поворачивается к Лань Сичэню. К нему подходят с подносом, которого здесь раньше не было. «Сичэнь специально для меня его раздобыл?» Лань Сичэнь опускается у изголовья и, мягко улыбаясь, протягивает Цзян Чэну пиалу с отваром. Цзян Чэн принимает лекарство, благодарно кивая. — Что известно по делу Цзинь Гуаншаня? — спрашивает Цзян Чэн, поднося пиалу к губам. Он знает, куда, точнее, на что, устремлён взгляд Лань Сичэня в данный момент. — Все старейшины ордена Ланьлин Цзинь находятся под арестом и надзором адептов моего клана. Сейчас перепроверяются все бумаги и переписки, — Лань Сичэнь рассказывает всё, что произошло, пока Цзян Чэн спал. — За всеми в Башне Золотого Карпа ведётся наблюдение, особенно за членами семьи Цзинь. — За Цзецзе тоже? — К сожалению, я был вынужден это сделать, — отвечает Лань Сичэнь. Цзян Чэн кивает. Он понимает: нельзя кого-то выделять. Иначе у людей пошатнётся вера в справедливость. Цзян Чэн в несколько больших глотков выпивает отвар. Он слегка морщится от его крепости, но если Лань Сичэнь сделал его таким, значит, так нужно. — Где Мэн Яо? — Цзян Чэн запоздало прикусывает себе язык, но вопрос уже сорвался с его губ. — Цзинь Гуанъяо до вашего с главой Цзян отправления в Пристань Лотоса будет заточён в темницах Башни Золотого Карпа, — голос Лань Сичэня мгновенно холодеет. — У него больше всего охраны, так что ему никак не сбежать. — Цзинь Цзысюаню будут выдвинуты обвинения? — интересуется Цзян Чэн, стараясь соскочить на другую тему. Лань Сичэнь отрицательно качает головой: — Пока не будет доказательств, никаких обвинений Цзинь Цзысюаня не будет. — Ты это из-за меня так решил? — Цзян Чэн слегка сводит брови у переносицы. — Из-за того, что я сказал тебе вчера? Лань Сичэнь лишь улыбается: — Ваньинь, раз ты считаешь, что он не причастен ко всему, то лишь после завершения расследования моё мнение может поменяться на противоположное. Пока же я буду придерживаться твоей версии. — Не думаю, что я — тот человек, к которому стоит прислушиваться в таких делах. Цзян Чэн и так старается действовать и высказываться осторожно, находясь рядом с Лань Сичэнем наедине. Он берёт ответственность за своё влияние на Лань Сичэня. Поэтому и намеренно подталкивает Лань Сичэня к его личному мнению. — А я считаю, что ты — первый, с кем следует советоваться, — отвечает Лань Сичэнь. Забирая пиалу из рук Цзян Чэна, Лань Сичэнь не отказывает себе в удовольствии коротко огладить его ладони. Цзян Чэн хмыкает, ничего не отвечая. Лань Сичэнь садится на кровать, беря в руки мазь. Цзян Чэн замирает, не противясь. Хоть он пытается расслабиться и выглядеть максимально спокойным, всё равно мышцы спины в предчувствии прикосновений напряжены до предела. — Ваньинь, на совете я хочу обсудить постройку смотровых башен, — Лань Сичэнь начинает наносить мазь. — Смотровых башен? — переспрашивает Цзян Чэн. — Они будут отслеживать появление нечисти и следить за порядком. А ещё будут помощью для простого населения на отдалённых землях, — поясняет Лань Сичэнь. — Если бы несколько башен было уже построено, можно было бы с лёгкостью определить откуда именно прибыл монстр, ранивший Не Минцзюэ, ещё тогда. Вообще, множество проблем можно было бы решить. — И кто будет знать о том, где и когда появилась какая-нибудь нечисть? — интересуется Цзян Чэн. Идея Лань Сичэня, конечно, очень хорошая. Однако, всё же при реализации могут возникнуть сложности. — Главы Великих кланов будут снабжены специальными картами, на которых и будут возникать пункты в местах, где будет возрастать количество тьмы, — отвечает Лань Сичэнь. Он скользит пальцами по спине Цзян Чэна, вызывая волны мурашек. — И насколько точно они будут определять местоположение нечисти? — Цзян Чэн старается не замечать, что наслаждается действиями Лань Сичэня. — Погрешность будет в несколько ли. Возможно, иногда будет в несколько десятков ли. Но это лучше, чем ничего. Цзян Чэн согласен. Если смотровые башни смогут принести Поднебесной больший порядок, он будет только рад. — Но, Сичэнь, это будет дорого стоить. Очень дорого. Ты сам понимаешь, что будет много недовольных, — предупреждает Цзян Чэн. Он старается предусмотреть все возможные варианты развития событий. – Однако, зачем же ты мне это рассказываешь? Разве я могу на что-то повлиять? «Я — не глава клана». Лань Сичэнь тихо смеётся. «Что забавного я сказал?» — Цзян Чэн хмурится. — Ваньинь, твоя поддержка придаст мне сил и уверенности, — Лань Сичэнь уже наверняка распределил мазь, а теперь лишь пользуется моментом, гладя спину Цзян Чэна. А Цзян Чэн и не противится. Лань Сичэнь не только советуется с ним. Нет, он уделяет мнению Цзян Чэна большее внимание, чем мнениям всех глав кланов вместе взятых. Именно Цзян Чэн для него является маяком правды и справедливости в этом мире. — О чём вообще речь, Сичэнь? — Цзян Чэн фыркает. — Конечно же я поддержу тебя. Ещё спрашиваешь. Цзян Чэн делает себе мысленную пометку, чтобы поработать над более точным обнаружением тёмной ци. Ему хочется помочь Лань Сичэню в его начинании. — Что за песнь ты играл для меня? Судя по голосу, Лань Сичэнь улыбается: — Одна из исцеляющих техник нашего ордена. Она помогает побыстрее восстановиться. — И сколько раз ты сыграл её? — спрашивает Цзян Чэн. Лань Сичэнь глубоко вдыхает, собираясь что-то ответить, но тут же запинается и молчит. «Значит, много. Очень много раз». Цзян Чэн хмурится. В его сердце разливается нежная грусть. И горько, и сладко одновременно. Ему хочется расцеловать пальцы Лань Сичэня, погладить, успокаивая кожу. Они стирали с него кровь, готовили лекарства, играли для него без перерыва. — Спасибо, — Цзян Чэн искренне благодарит его. — Но ты должен отдохнуть. — Ваньинь, ты ещё не совсем поправился, — возражает Лань Сичэнь. «Вот же прилипчивый! Откуда вы все такие только валитесь на мою голову?» Цзян Чэн качает головой: — И как ты собираешься проводить совет в таком состоянии? — Цзян Чэну иногда кажется, что только ему Лань Сичэнь позволяет разговаривать с собой в подобном тоне. — Иди в свои покои и выспись уже наконец. Лань Сичэнь медлит, всё ещё не желая оставлять Цзян Чэна. — Завтра утром… — несмело начинает Лань Сичэнь. — Я могу прийти приготовить лекарства для тебя? Цзян Чэн поражается, как Лань Сичэнь умудряется выбивать более выгодное положение для себя даже в ситуации, когда о нём заботятся. — Да-да, — отмахивается Цзян Чэн. — Иди уже. Я хочу спать. Хоть Цзян Чэн недавно заявлял совершенно обратное, Лань Сичэнь верит ему: — Доброй ночи, Ваньинь. — Доброй ночи, — Цзян Чэн демонстративно отворачивается от Лань Сичэня. Лань Сичэнь поднимается и тихо уходит. Двери за Лань Сичэнем закрываются. Цзян Чэн выжидает некоторое время и приподнимается, садясь на кровать. Спина, по сравнению со вчерашним, уже практически не болит. Цзян Чэн берёт гребень и начинает расчёсываться. Волосы лезут и лезут, собираются на зубцах. «В этот раз их как-то много выпало», — с этой мыслью Цзян Чэн откладывает гребень и уничтожает волосы при помощи тёмной ци. Хоть Лань Сичэнь и запретил ему вставать, Цзян Чэн поднимается и босиком подходит к месту, где лежат принадлежности для каллиграфии. Он начинает быстро писать письмо Сюэ Яну, заверяя его в своём прекрасном здоровье. Цзян Чэн так же кратко описывает произошедшее, не углубляясь в детали. Закончив и пробежавшись по тексту глазами, Цзян Чэн запечатывает письмо. Тёмная энергия подхватывает бумагу и уносит её через окно. Цзян Чэн уверен, что письмо попадёт Сюэ Яну в руки ещё до ужина. Облегчённо выдохнув, Цзян Чэн неожиданно для себя останавливает взгляд на зеркале, висящем на стене. На нём сейчас лишь нижние штаны. Так что Цзян Чэн может рассмотреть всю свою «красу». Он подходит к зеркалу. Цзян Чэн, кажется, впервые за долгое-долгое время так внимательно смотрит на своё отражение. Человек, пристально смотрящий на него, выглядит дико и болезненно. Цзян Чэн касается своего шрама, который полностью изуродовал его грудь и часть плеч. На животе виднеется ещё один шрам — от меча Вэнь Чао, руки тоже исполосованы. Ему не верится, что это тело — его. Вот к чему он пришёл после долгих упорных тренировок — всё ещё хуже, чем ему казалось. Цзян Чэн касается своего лица. Оно как будто не его. Цзян Чэн не верит, что это — его. Цзян Чэн проводит пальцами по лбу, натягивает кожу на висках, пытаясь придать бровям более симпатичную форму. Цзян Чэн сужает крылья носа, но это не сильно помогает — всё равно нос кажется слишком большим, да и формы не такой, как хотелось бы. Он сильно трёт щеки до жжения, пытаясь вызвать хоть какой-нибудь румянец. Этот метод на нём совсем не работает. Цзян Чэн прикрывает ладонями кости челюсти, пытаясь вообразить себя с более овальным и правильным лицом. «Сичэнь действительно видит только то, что хочет, — думает Цзян Чэн. — Если бы я видел это лицо каждый день, то меня бы просто выворачивало». Цзян Чэн не может перестать трогать своё лицо. Он будто впал в какой-то транс. Он не верит, что он выглядит именно так. Раньше он выглядел как-то иначе. Цзян Чэн не помнит, как именно, но точно не так… Не так. Цзян Чэн перекладывает волосы то на одну, то на другую сторону, то вовсе убирает назад. Цзян Чэн наскоро закручивает волосы в высокий пучок. Оказывается, эта привычная причёска совсем не красит Цзян Чэна. Наоборот — его лицо кажется ещё более массивным. Цзян Чэну всё ещё кажется, что перед ним чужой человек. Он смотрит в зеркало пустым, отсутствующим взглядом. Цзян Чэн, уже отпуская руки, неожиданно замирает. «А что, если бы…» Цзян Чэн сворачивает волосы в низкий, женский пучок, внимательно разглядывая отражение. Мгновение. Он резко растрёпывает волосы, будто стараясь освободиться от наваждения. Он — не женщина, чтобы носить подобные причёски. И никогда не хотел ею быть.  — Хватит! Хватит столько жалеть себя! — Ядовито выплёвывает Цзян Чэн. — Позорище! В нём возрастает отвращение. Цзян Чэн поворачивается к зеркалу полубоком, рассматривая свою спину. «Сичэнь, верно, истратил много духовных сил, чтобы вылечить меня в кратчайшие сроки, — он вертится, пытаясь рассмотреть все части своей спины. — Только чтобы я удовлетворил свой каприз и присутствовал на совете. Изобретательно. Раз ему не удалось добиться моего выздоровления одним путём, он найдёт другой и третий». На спине Цзян Чэна почти сошли синяки, раны затянулись кожей. Нигде не видно кровавых засохших корок. По сравнению с тем, как ужасно его спина выглядела тогда, когда он переодевался в Пристани Лотоса, сейчас всё выглядит будто он всего лишь поцарапался и ударился в нескольких местах. Лань Сичэнь точно не жалел светлой энергии. Цзян Чэн отворачивается от зеркала, ещё больше убеждаясь в том, что он — слабак. «Уродливый слабак, влюбившийся в самого прекрасного и доброго человека на свете». Цзян Чэн возвращается в кровать, прекрасно понимая, что никогда не расскажет Лань Сичэню о своих чувствах. Вырвет их, если сможет. Если нет — значит, так тому и быть. Лань Сичэню наверняка ещё больнее. А Цзян Чэн потерпит. Он справится с этим. Их с Лань Сичэнем отношения останутся такими же. Цзян Чэн много раз пытался отдалиться — делал только хуже. Лучшим выходом будет оставить всё, как есть. Цзян Чэн завтра возьмёт себя в руки и будет поступать так, как должен. Горечь сдавливает горло, душит Цзян Чэна в тишине покоев, прорастает рвущим ощущением бесконечного одиночества. Цзян Чэн тяжело вздыхает. И всё-таки… Любовь — это лотос.