Сорванный лотос

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — безразлично отвечает Цзян Чэн. «Когда он догадался? Давно? — Цзян Чэн пытается построить логическую цепочку. — Нет, тогда этот разговор случился бы раньше. На пиру? После битвы с монстрами? В любом случае — недавно». Лань Ванцзи хмурится: — Цзян Ваньинь! Не смей увиливать! Разве можно было не заметить того взгляда, которым он смотрит на тебя? Цзян Чэн хмыкает, нарочито соблюдая незаинтересованный вид: — И как же он смотрит на меня? Лань Ванцзи пронизывает его острым взглядом: — Как ты на него не смотришь. «Кому же знать? Тебе ли, Лань Ванцзи? Твоя любовь с Цзян Усянем такая идеальная, такая правильная, такая возвышенная, будто сошла со страниц выдуманного мира! Где ты ещё видел такую любовь? Значит ли это, что только она имеет право на существование? Если ничто иное не имеет права считаться любовью, то да, я не люблю Лань Сичэня». Цзян Чэн даже бровью не ведёт: — И что с этого? Цзян Чэн ни подтверждает, ни отрицает догадки Лань Ванцзи. Цзян Чэн не даёт какого-то прямого и точного ответа. Он вполне понимает, о чём будет этот разговор. — Дядя уже давно подыскивает достойную невесту для Лань Сичэня, — говорит Лань Ванцзи. — Скоро он должен вступить в брак. Сердце Цзян Чэна падает куда-то глубоко под землю. «Вот так… скоро? …» Однако, его выражение лица не меняется. — И что же? Неужели за всё это время вы так и не нашли ту, что затмила бы меня? — Цзян Чэн надменно усмехается. — Я так хорош, что ни одна не приглянулась Лань Сичэню? Лань Ванцзи крепко сжимает челюсти, его глаза сверкают холодной яростью. — Цзян Ваньинь! Цзян Чэн выдерживает этот взгляд, преисполняясь ядом. Всё его существо рвётся от известия, что Лань Сичэнь скоро не будет принадлежать ему. Легко рассуждать об абстрактной невесте Лань Сичэня и его браке, который рано или поздно произойдёт. Совсем другое, когда тебе об этом говорят в лицо. Однако, гордость помогает Цзян Чэну не дать слабину, не ступить в зависимую позицию, признавая свою вину. — Лань Ванцзи, Лань Ванцзи, — насмешливо произносит Цзян Чэн. — В любом случае, тебя это не касается. Лань Ванцзи тяжело вздыхает. Его попытки образумить Цзян Чэна идут крахом. Лань Ванцзи отворачивает лицо, будто бы не в силах совладать со своими эмоциями. «Я так понимаю, этот разговор наконец-то окончен», — Цзян Чэн разворачивается, делая быстрые шаги прочь. — Цзян Ваньинь! — в голосе Лань Ванцзи слышатся нотки отчаяния и напряжения. «Ну что ещё? — Цзян Чэн закатывает глаза, останавливаясь. — Понял я уже, что ты против нашего с Лань Сичэнем общения! Понял!» Лань Ванцзи тяжело дышит — это слышит даже Цзян Чэн: — Цзян Ваньинь, тебе известна история моих родителей? Цзян Чэн сводит брови у переносицы. «А это тут при чём?» — Ваша мать умерла, когда Лань Сичэню было восемь. Отец пребывал в уединении, — коротко отвечает Цзян Чэн, так и не поворачиваясь к Лань Ванцзи лицом. Он спешит в Нечистую Юдоль. Голос Лань Ванцзи полон закостенелой, старой боли: — Не эта история. Настоящая. Цзян Чэн резко оборачивается. «Какая ещё настоящая история?» — недоумение сменяется неподдельным интересом. На лице Лань Ванцзи не отражается ни одной эмоции. Цзян Чэн не может уйти. Клан Гусу Лань очень скрытный. Едва ли что-то из его прошлого, кроме идеальной ауры святости, известно миру. Мать Лань Ванцзи была матерью и Лань Сичэня. Разве Цзян Чэн может упустить такую ценную информацию? — Мои родители жили раздельно, — почему-то кажется, что каждое слово Лань Ванцзи буквально вырывает из себя. «Раздельно? — недоумевает Цзян Чэн. — Неужели ваши родители тоже состояли в неудачном договорном браке и так же, как и мои, жили раздельно?» Да, по миру ходили слухи, что супруга предыдущего главы ордена Гусу Лань была слаба телом и не могла встречаться с другими людьми, потому что лечилась от болезни. О ней широкой публике было мало что известно. В других кланах ходило множество догадок и предположений о том, что «болезнь» могла быть чем-то постыдным, например, шрамом на лице или иным увечьем. Цзян Чэн никогда не интересовался этим делом — он не любил сплетен, да и Лань Сичэнь не рассказывал ему о своём детстве. В принципе, он, как и сам Цзян Чэн, предпочитал не вспоминать о прошлом. Лань Ванцзи продолжает: — Цзян Ваньинь, тебе известно, что мой отец обычно медитировал в уединении и очень редко общался с остальным миром. Все эти годы Орденом Гусу Лань почти единолично управлял дядя. Цзян Чэн кивает. Он жадно хватает каждое слово. Лань Ванцзи сжимает свой меч. Не потому, что его переполняет желание вступить в бой. Эмоции, так старательно подавляемые все эти долгие годы, вскрывают старые забытые раны. — Причиной тому, что отец ушёл в затвор, являлась моя мать, — голос Лань Ванцзи становится чуть тише. — Дом, в котором она жила… Был скорее местом заточения, чем жилищем. Цзян Чэн потрясён до глубины души. Он читал о предыдущем главе ордена Гусу Лань, как о прославленном и сильном заклинателе. Ему пророчили большое будущее, ведь он снискал славу ещё в юном возрасте. Однако, в возрасте двадцати лет он неожиданно оставил этот путь и объявил о своей женитьбе. Также предыдущий глава ордена Гусу Лань перестал интересоваться мирскими делами. И хотя то, чем он занимался, называлось уединённой медитацией, по сути больше напоминало уход на покой. Люди придумывали множество причин такому поведению, но ни одна из них не находила подтверждения. — В молодости отец, вернувшись однажды с ночной охоты, увидел мою мать в пригороде Гусу, — в голосе Лань Ванцзи звучит тоска. — Говорят, что это была любовь с первого взгляда. Цзян Чэн не перебивает, боясь неосторожным словом прервать откровения. Он ни разу в жизни не слышал, чтобы Лань Ванцзи так много откровенно говорил. Лицо Лань Ванцзи искажает горечь: — Но вот моя мать любви к нему не испытывала. К тому же она убила одного из учителей моего отца. «Почему?! — Цзян Чэн темнеет лицом. — Что за вражда была у матери Лань Сичэня с учителем его отца?» Цзян Чэн удерживает в узде своё любопытство, не прерывая монолог Лань Ванцзи. — Когда мой отец об этом узнал, то, конечно же, испытал ужасную боль. Но даже столкнувшись с такими трудностями, он всё равно тайно забрал женщину к себе в орден. Не обращая внимания на возражения клана, он молча преклонил вместе с ней колени перед Небом и Землёй, а после – объявил всем, что она будет ему женой до конца жизни. И что всякому, кто захочет причинить ей вред, придётся иметь дело с ним. Жилы Цзян Чэна напрягаются от таких подробностей из жизни родителей Лань Сичэня. — После завершения церемонии мой отец нашёл дом, запер в нём мать, а в другом доме закрылся сам. Хоть это и называлось уединённой медитацией, но на самом деле было покаянием. Лань Ванцзи замолкает. Цзян Чэном овладевают смешанные эмоции. На душе становится тяжело. «Как же так… — Цзян Чэн не может переварить услышанное. — А вы с Лань Сичэнем? Кто растил вас?» — Цзян Ваньинь, — Лань Ванцзи смотрит прямо в глаза Цзян Чэна. — Ты понимаешь, почему он так поступил? Цзян Чэн, не медля ни мгновения, отвечает чётко и осознанно: — Он не мог простить убийцу своего учителя, но вместе с этим не желал видеть смерть любимой женщины. Ему оставалось только жениться, чтобы защитить её жизнь, и заставить себя не видеться с ней. — Старшие члены клана пребывали в ярости, но все они являлись его наставниками с малых лет, им ничего больше не оставалось, кроме как охранять эту тайну, намекая всем остальным, что жена главы ордена Гусу Лань страдает невыразимым недугом и не может видеться с людьми, — продолжает Лань Ванцзи. — Сразу после рождения нас с Лань Сичэнем забрали и передали на воспитание другим людям. Как только мы подросли, нас отправили учиться к дяде. Мой дядя… От природы всегда был бесхитростным и прямым человеком. Поскольку отец из-за матери разрушил собственную жизнь, он ещё сильнее возненавидел людей, не желающих вести себя подобающе. А потому вложил все силы в наше с Лань Сичэнем обучение. При этом он был особенно суров. Нам позволяли видеть мать лишь раз в месяц. «Лишь раз в месяц? …» Цзян Чэн пытается вообразить, каково это: видеть мать лишь раз в месяц. Он видел Юй Цзыюань каждый день, но этого было недостаточно. Она редко была ласкова — предпочитала тренировать и обучать Цзян Чэна. А Цзян Чэн, известно, редко мог порадовать её результатами лучшими, чем у Цзян Усяня. Только тогда он мог удостоиться «награды». Однако, его сердце разрывается от понимания, что дети каждый день общались лишь с суровым дядей и под его строгим надзором проводили всё время за кипами книг. Несмотря на усталость, им приходилось выпрямлять спины и становиться самыми выдающимися адептами клана, примером для подражания в глазах других людей. Вот — цена их недостижимой идеальности, пред которой склоняется вся Поднебесная. Вот — причина их характеров. Лань Ванцзи, недополучив родительской любви, закрыл в себе все свои чувства, чтобы никогда не испытать подобную боль. Лань Сичэнь же имеет другой характер, не переломленный воспитанием. Верно, его тяга к чему-то новому, иному, нежели приветствуют правила ордена Гусу Лань, досталась ему от матери. Дети, так отчаянно нуждавшиеся в тепле, нашли его только сейчас. Лань Ванцзи — в Цзян Усяне, Лань Сичэнь — в… Невообразимая душевная боль плещется в Цзян Чэне. Внутри всё сжимается. Как же ему хочется прямо сейчас обнять Лань Сичэня! Невероятная тоска и грусть разливаются по всему телу Цзян Чэна. Цзян Чэн не может дать Лань Сичэню того, что он хочет. Однако… Однако, что? Как же Цзян Чэну показать Лань Сичэню всю бурю своих чувств, не переступая границ? Как отдать всего себя, не дав никому ненужной пустой надежды на большее? — Можно сказать, отец своими действиями отрёкся от всего, — заключает Лань Ванцзи. — Цзян Ваньинь, ты желаешь Лань Сичэню подобной жизни? Цзян Чэну кажется, что из его груди выбили весь воздух. Всё его существо замирает. Сознание рисует Лань Сичэня, проводящего всё своё время в ханьши. Одинокого и несчастного в покаянии за свою «неправильную» любовь. Нет. Нет! — Тьма завладевает тобой с каждым днём всё больше и больше, — холодно говорит Лань Ванцзи. — Ты не сможешь контролировать её вечно. Рано или поздно ты совершишь ошибку. И что тогда сделает Лань Сичэнь? Цзян Чэн пытается проглотить ком в горле. «Он постарается защитить меня». — Ты хочешь, чтобы Лань Сичэнь пострадал? Цзян Чэну кажется, что он сейчас задохнётся. Он пытается дышать, как учила его Юй Цзыюань. Так вот почему Лань Ванцзи заговорил с Цзян Чэном. Он не хочет, чтобы Лань Сичэнь имел такую же жизнь, как и предыдущий глава ордена Гусу Лань. Не хочет, чтобы Лань Сичэнь совершил подобную ошибку. А он может совершить. И Лань Ванцзи, и Цзян Чэн осознают это. Лань Сичэнь, скорее всего неосознанно, идёт по пути своего отца. Цзян Чэн не хочет принимать подобную жертву. Не хочет, чтобы Лань Сичэнь отдал всё, что имеет, за скоротечную, никчёмную жизнь Цзян Чэна. — Отправься в Гусу на лечение! Откажись от тёмного пути! Неужели ты не понимаешь, к чему всё это приведёт? Цзян Чэн резко ощетинивается. Ещё мгновение назад он едва сдерживал свою боль за Лань Сичэня. Он проникся словами Лань Ванцзи. Но сейчас, услышав в его речах всё те же разученные фразы, Цзян Чэн испытывает лишь злость. Непонятно на кого: то ли на Лань Сичэня с его чувствами, то ли на Лань Ванцзи из-за того, что он набрался мужества и рассказал историю своей семьи, то ли на себя самого. «Лань Ванцзи, Лань Ванцзи, — он хитро щурится. — Всё-то ты на одном заканчиваешь. В Гусу уехать? Как удобно! Запереть меня в Облачных Глубинах, чтобы я вам тут с Цзян Усянем не мешал? Не выйдет!» — Мне нужно в Цинхэ, в Ланьлин я прибуду позже, — голос Цзян Чэна холоднее льда. Он собирает вокруг себя тьму. Лань Ванцзи, поджав губы, отводит взгляд. Ему больше нечего сказать. Он открыл душу, взывая к душе Цзян Чэна. Лань Ванцзи попытался поговорить с Цзян Чэном без масок и приличий — честно, откровенно, не таясь. Хотя Цзян Чэн для него — чужой человек. Однако все его старания прошли даром. Цзян Чэн не откликнулся на его искренность. Цзян Чэн, быстро набирая высоту, устремляется в Нечистую Юдоль. Из головы никак не может выйти история, рассказанная Лань Ванцзи. Цзян Чэн всё время прокручивает в голове всё, что услышал. Столько боли в этой истории, столько невыраженной любви, столько отчаяния. Отец Лань Сичэня, верно, не получив любви от супруги, не мог дать тепла и своим детям. Да и как он мог дать, живший в вечном уединении, хоть что-то? Лань Цижэнь воспитывал Лань Сичэня и Лань Ванцзи — не мать, не отец. Цзян Чэн тяжело вздыхает, мучимый совестью. Он понимает, что тьма в любой момент может выйти из-под контроля. Раньше он просто старался не думать об этом. «Правильно ли поступил их отец?» Разве он не должен был помнить о своих обязательствах перед кланом? Цзян Чэн наверняка не слышал всех подробностей, но разве… Разве можно было иначе? Цзян Чэн даже не может поставить Лань Сичэня и себя на место предыдущего главы ордена Гусу Лань и его супруги. Их истории, хоть и схожи, но в то же время в корне отличаются. Цзян Чэн бы никогда не позволил Лань Сичэню пойти против клана, против своего долга. «Глава клана является не только его лидером, но и рабом, — понимает Цзян Чэн, со всех сил спеша в Нечистую Юдоль. — Он должен думать о благе ордена в первую очередь, а потом уже — о своём. И делать всё необходимое, чтобы клан увеличивал влияние и сохранял хорошую репутацию. Я же лишь помешаю Лань Сичэню следовать моральному долгу.» Ещё издалека Цзян Чэн слышит громкие переливы гуциня. «Что происходит?!» Тьма ведёт Цзян Чэна не к главному зданию, а в закрытые для гостей сады. На пути время от времени встречаются трупы заклинателей из ордена Цинхэ Не. Цзян Чэн видит Лань Сичэня, который с воздуха играет Песнь очищения сердца, вкладывая в это все духовные силы. На земле Не Минцзюэ, окружённый своими же воинами, твёрдо держит саблю. Когда кто-то пытается приблизиться к нему, он наносит уверенный и сильный удар. Из всех его цицяо льётся кровь. Не Хуайсан, держащийся за своё окровавленное плечо, рыдая и голося, рвётся к Не Минцзюэ, но его держат несколько заклинателей. — Дагэ! — Он без перерыва зовёт Не Минцзюэ. — Дагэ-э! «Небеса, неужели, его настигло…» Верно, Лань Сичэнь, желая поговорить с Не Минцзюэ, только сильнее распалил тьму, блуждающую в его сердце. Цзян Чэн, не теряя времени, приземляется прямо около Не Минцзюэ. На Цзян Чэна кидаются с саблей, Цзян Чэн готов к удару. Однако, меч Лань Сичэня сходится в схватке с саблей Не Минцзюэ, защищая Цзян Чэна. В голове мелькают слова Лань Ванцзи: «… И что тогда сделает Лань Сичэнь?» Тёмная энергия обхватывает руки и ноги Не Минцзюэ. Цзян Чэн заставляет его опуститься на колени. «Он постарается защитить меня». Не Минцзюэ дёргается, тем самым причиняя себе вред новыми ранами. Цзян Чэн никак не может коснуться его груди, чтобы вывести тьму. Не Минцзюэ кричит не своим голосом, сжимает челюсти, собирая все силы для отчаянных рывков. Видно, что он мучается, что ему больно, что он, будто загнанный в западню дикий зверь, рвёт на себе плоть, да только хочет выбраться живым. — Дагэ! Не Хуайсан всё-таки вырывается — откуда только в его теле взялось столько силы, чтобы отбиться из захвата нескольких здоровых заклинателей? — и подбегает к Не Минцзюэ. — Дагэ, — Не Хуайсан обнимает шею Не Минцзюэ со спины. Его руки заставляют Не Минцзюэ выпрямиться. Не Хуайсан прижимает спину Не Минцзюэ крепко-крепко к себе. Его правая рука спускается к груди Не Минцзюэ, удерживая в удобном для Цзян Чэна положении. — Дагэ… Не Минцзюэ резко запрокидывает голову, ударяя Не Хуайсана. Видно, пытается отбиться. Однако, как только его злой взгляд замечает заплаканное лицо Не Хуайсана, Не Минцзюэ перестаёт дёргаться. — Дагэ… Слёзы Не Хуайсана скатываются по его подбородку и капают на лоб и щёки Не Минцзюэ. Он нежно и грустно улыбается. Взгляд Не Минцзюэ постепенно проясняется. — Дагэ… Не Хуайсан теперь не держит его шею — он начинает аккуратно приглаживать растрёпанную причёску Не Минцзюэ, сметая с его лица волосы, и нежно касаться его щёк, промакивая свои же слёзы с кожи Не Минцзюэ. — Дагэ, Дагэ, Дагэ… — Не Хуайсан прижимает голову Не Минцзюэ к своему сердцу. Отчаянно, без остановки зовёт его, будто только Не Минцзюэ имеет для него значение, только он является единственным дорогим человеком. — Дагэ, Дагэ… Не Минцзюэ осторожно тянется к Не Хуайсану, на что Не Хуайсан тут же прижимается щекой к его лбу. На лице Не Минцзюэ мелькает спокойствие. Он прикрывает веки, будто прося прощения. За ранение, за боль, за страх. Их причёски совсем растрепались и спутались. Но ни один из них не обращает на это внимания. — Дагэ… — Не Хуайсан, будто и вовсе обезумел от горя, прижимается к Не Минцзюэ всем телом, показывая, что никогда его не оставит, что никому его не отдаст. Ни один человек, никакая болезнь, будь то даже искажение ци, будь то даже смерть, не станут между ними. — Дагэ… Цзян Чэн кладёт ладони на место, где у Не Минцзюэ находится золотое ядро. Всё оказывается не так просто, как он предполагал. «Золотое ядро является сосредоточием энергий Инь и Ян в организме заклинателя», — говорила госпожа Вэнь. Однако, Инь и Ян должны быть в идеальном балансе. Не больше и не меньше. Ци Не Минцзюэ проходит по всему его телу. А сейчас она, как и Не Минцзюэ до этого, мечется, не поддаваясь. Цзян Чэн прикрывает глаза, глубоко вдыхая. Чтобы помочь Не Минцзюэ, чтобы завладеть энергией в его теле, дух Цзян Чэна должен быть силён. Иначе он сам будет повержен. Тьма начинает кружиться вокруг них, ослепляя своим кровавым светом всех присутствующих. Цзян Чэн чувствует, что в Не Минцзюэ светлой энергии слишком много даже для мужчины. Он хватает перевешивающую часть светлой энергии и пытается перетянуть через себя и рассеять, как он делал с тьмой до этого. Однако тьма, запертая в Цзян Чэне, отвергает её. Энергия Инь начинает злиться. Цзян Чэн чувствует, как языки тьмы облизывают его органы, то кусая, то легонько, будто в насмешку, надрезая. Цзян Чэну приходится насильно выплёскивать нестабильную энергию Ян из себя. Цзян Чэн всецело становится проводником, будто он больше не является живым человеком, будто тело его снова опустело. Дух Не Минцзюэ силён. Энергия Инь же, так долго присутствующая в организме Цзян Чэна, очень ослабила его. И всё же, у него получается! Цзян Чэн отстраняется от Не Минцзюэ и едва не валится с ног. Не Минцзюэ обмякает в руках Не Хуайсана. Цзян Чэн насилу выпрямляет спину. — Дагэ… — Не Хуайсан перепуганно прижимает Не Минцзюэ к себе. — Теперь с ним всё в порядке, — говорит Цзян Чэн. — Но ему нужно отдохнуть. — Спасибо! — Не Хуайсан улыбается сквозь слёзы счастья. — Цзян-сюн! Спасибо тебе огромное! Не Хуайсан ещё сильнее прижимает Не Минцзюэ к себе, неосознанно начиная его укачивать. Он с такой нежностью, с такой братской любовью смотрит на Не Минцзюэ, с такой лаской гладит его лицо, которое начинает постепенно приобретать здоровый румянец. Цзян Чэн не может отвести от них взгляда. Его так поражает тепло, крепость связи между Не Хуайсаном и Не Минцзюэ. «Вот уж действительно цветок и дерево, переплетённые корнями, — думает Цзян Чэн. — Умрёт один — умрёт и второй». Цзян Чэн видит, как Не Хуайсан пытается выказать все свои тёплые чувства Не Минцзюэ, который находится без сознания. И почему-то, смотря на лицо Не Хуайсана, вспоминаются слёзы Сюэ Яна. Хочется сорваться в Юньмэн и успокоить его. Хочется показать, что вот он, Цзян Чэн, что бы ни случилось, никогда не оставит Сюэ Яна. «Домой… Хочу домой» — Благодарим молодого господина Цзян! Заклинатели, окружающие их, падают на колени и сгибаются в благодарственном поклоне до земли. Это повергает Цзян Чэна в некий шок. «Зачем они кланяются? — Цзян Чэн хмурится. — Не надо». — Цзян-сюн, — из глаз Не Хуайсана пропала вся накопившаяся горечь. Они светятся невыразимой радостью и благодарностью. — Цинхэ Не никогда не забудет твоей помощи. Цзян Чэн коротко кивает: — Отнесите Не Минцзюэ в его покои. Несколько заклинателей тут же подрываются и спешат позаботиться о Не Минцзюэ. Цзян Чэн, под общую суматоху, скрывается из виду. Ему, имеющему внутренний разлад после разговора с Лань Ванцзи, претит видеть чужое счастье. «Домой, — Цзян Чэн идёт к воротам Нечистой Юдоли. — Как же я хочу домой». — Ваньинь, куда же ты? Цзян Чэн останавливается. Неожиданно он чувствует, сколько боли в нём, сколько злости — с ума сойти можно. Он намеренно ушёл, чтобы не разговаривать с Лань Сичэнем. Цзян Чэн не успел всё обдумать. Цзян Чэна трясёт. «Когда же?! — Цзян Чэн крепко прикрывает глаза. — Когда же и у меня всё будет хорошо?!» Лань Сичэнь медленно подходит и кладёт руку Цзян Чэну на плечо. Хочется оттолкнуть Лань Сичэня, да ударить словами, чтобы побольнее, чтобы себе самому стало хоть чуточку легче. Выместить свою злость на Лань Сичэне, потому что больше не на ком. Хочется с насмешкой спросить у Лань Сичэня, где можно найти хорошую сваху, ведь он-то должен знать. Надрезать его нежное сердце намёками, что Цзян Чэн и сам скоро хочет жениться. Заявить, что он хочет испробовать красавиц из Цинхэ и направляется в бордель. Спросить, не хочет ли Лань Сичэнь составить ему компанию. Хочется вылить на Лань Сичэня весь яд, что бурлит в душе. Цзян Чэн оборачивается и смотрит в глаза Лань Сичэня. Все злые слова застревают в горле. «Люблю тебя, — Цзян Чэн мысленно кается перед самим собой и Небесами за свои злые помыслы. — Люблю тебя! Ты понимаешь, Сичэнь? Люблю тебя больше жизни! Больше своей никчёмной жизни! Больше, чем кого-либо под Небесами! Жизнь за тебя отдам! Сердце, если надо, вырву! Всё для тебя сделаю! Всё, что пожелаешь, я добуду для тебя! Ничего не пожалею! Даже самого себя! Только с собой я тоже ничего поделать не могу! Только нет у меня больше золотого ядра! Только я не вернусь на светлый путь, даже если очень захочу! Не проживу я с тобой до глубокой старости! Не узнаю, даровали ли Небеса тебе бессмертие! Жизнь моя из-за тьмы стала ещё короче, чем у простого человека! Душа и тело осквернены! Прости меня! Не дам тебе ни надежды, ни несколько лет счастья, чтобы потом ты потерял всё это! Лучше тебе всю жизнь прожить в неведении, чем иметь и потерять! Сичэнь! Сичэнь!!!» — Ваньинь? Цзян Чэн понимает, что слишком долго смотрит на Лань Сичэня и ничего не говорит. — Ваньинь, что-то случилось в Пристани Лотоса? — обеспокоенно спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн отрицательно качает головой: — Я хочу вернуться в Юньмэн и забрать А-Яна. Завтра мы прибудем в Ланьлин. Лань Сичэнь мягко улыбается. Его глаза переполняет любовь, которую он боится высказать. — Ваньинь, уже поздно для таких долгих перелётов, — ласково убеждает Лань Сичэнь. — Может, ты подождёшь до завтра, и мы вместе отправимся в Юньмэн? К чему такая спешка? — Мне здесь делать нечего, — Цзян Чэн пытается улыбнуться. — А ты останься и проследи за Не Минцзюэ. «Мне не место быть здесь, с тобой». — Ваньинь, — Лань Сичэнь, верно, чувствует, что Цзян Чэн что-то недоговаривает. Да только спрашивать напрямую не осмеливается. — Ваньинь, ты нехорошо себя чувствуешь? — Я хочу домой, Сичэнь, — говорит Цзян Чэн. — Мы встретимся в Ланьлине. Хорошо? Лань Сичэнь смиренно улыбается. Он сделает всё так, как пожелает Цзян Чэн. — Доброго пути, Ваньинь. Цзян Чэн фыркает. «Какой же ты всё-таки …» — Сичэнь, я обещал подарок А-Юаню, — он намеренно меняет тему. — Думаю, в Ланьлине мне понадобится твоя помощь. Лань Сичэнь тут же преображается: — Я всегда к твоим услугам, Ваньинь. Цзян Чэн отправляется в Юньмэн, окутывая себя иллюзией. Перед его глазами предстаёт улыбка Лань Сичэня. Чистая, живая, искренняя. «Разве я оставлю его теперь...?» Лучи заката уже не озаряют путь Цзян Чэна. Какая-то лёгкая грусть витает в его сердце. Он не знает, что делать. Всё так сложно. Он окидывает родные просторы тяжёлым взглядом. Озёра становятся чёрными, кажась бездонными, вся природа засыпает. И всё-таки, правильно ли поступил отец Лань Сичэня? Цзян Чэн чувствует колебание тёмной ци. Он хмурится. Цзян Чэн чувствует недалеко от себя движущуюся иллюзию из тьмы. Почти точно такую же, как и у него. «Неужели Мэн Яо сбежал?!» Цзян Чэн направляет поток тьмы, чтобы увидеть того, кто прячется под тёмной энергией. Он на ходу снимает иллюзию и с себя, готовясь вступить в бой. «Жалкий подонок! Как только ему удалось! В Пристани Лотоса же куча стражи!» Однако, увиденное повергает его в глубокий шок. Глаза Цзян Чэна широко распахиваются: — Сюэ Ян?.. В груди Цзян Чэна что-то обрывается. Сюэ Ян понимает, что его раскрыли, и пытается стереть со своего лица кровь, но лишь ещё больше размазывает её. Вскоре он бросает это дело. — Простите, Учитель. — Сюэ Ян поднимает на Цзян Чэна взгляд, полный ужаса и безумия. — Этот ученик не сдержал своего обещания.