Сорванный лотос

Цзян Чэна окружает тьма. Неимоверный холод пронизывает до костей. «Разве всё должно выглядеть именно так? — Цзян Чэн совсем ничего не видит. — Где же ад, переполненный душами, которые ждут перерождения?» Цзян Чэн ничего не понимает. Когда он читал описания царства мёртвых, всё было совсем по-другому. Не видно ни одного источника света. Можно представить, что Цзян Чэн просто жмурится, подставляя лицо солнцу. Но это совсем не то. Солнечные лучи проникают сквозь веки. Здесь же будто глаза выкололи. «Где я?» Сознание охватывает неясная тревога. Цзян Чэн пытается пройти вперёд. Под босыми ногами холодный, идеально вытесанный камень. Сначала он делает шаги аккуратно и не спеша, боясь провалиться куда-нибудь. Но как бы долго он ни осторожничал, в полу всё равно не оказывалось дыр или неровностей. Цзян Чэн начинает идти быстро, надеясь выбраться хоть куда-нибудь. Кажется, что он идёт по закаменелому старому льду — озноб настолько захватывает его ступни, что каждый шаг отдаёт режущей, немеющей болью. «Это — и есть моё наказание, моё искупление за тёмный путь?» Когда сильно-сильно зажимаешь уши ладонями, то слышишь собственный пульс. Цзян Чэн сейчас не слышит даже его. Хотя, это даже логично. Он же… Цзян Чэн идёт долго. Кажется, будто бесконечно — время невозможно посчитать. Может, час проходит, может — день или месяц. Но самое страшное то, что Цзян Чэн не уверен, что идёт. Он не чувствует ни рук, ни ног. Всё вокруг такое нереальное, бесконечное, угнетающее. «Как мне выбраться отсюда?» До Цзян Чэна доносится какой-то шум. Он всё нарастает и нарастает. Но это такой странный оглушающий звук, что от него по всему телу начинает разливаться боль. Он будто состоит из тысяч голосов, которые кричат от ужаса, зовут на помощь, вопят из-за мучений. Они борются за собственную жизнь, надеясь выиграть в схватке насмерть. «Кто эти люди? — Цзян Чэн пытается закрыть уши руками, но гул от этого тише не становится. — Почему я слышу их?» Этот гам будто принимает материальную оболочку и начинает разрывать Цзян Чэна на части. Цзян Чэна поражает такая невыносимая боль, что он падает на пол. Он хочет закричать, но из его глотки не доносится даже хрипа. Голос пропал. Тело Цзян Чэна выкручивает в неестественных позах. Неприятный треск ломающихся мечей режет слух. Голоса надрываются, голосят, только вот Цзян Чэн не может разобрать ни слова. Больно! Как же чертовски больно! Цзян Чэна выгибает судорогами. Гул всё усиливается и усиливается, как и боль, причиняемая им. Грудь сдавливает так сильно, что Цзян Чэну только остаётся постараться не двигаться, чтобы хоть как-то облегчить свои мучения. В мире живых Цзян Чэн давно должен был оглохнуть или отключиться от боли. Но здесь действуют другие законы и правила. Цзян Чэн может лишь нелепо открывать рот, будто рыба, выброшенная на берег. В голове лишь одна мысль: «Это — моё наказание?» Больно! Очень больно! Цзян Чэн хотел бы завыть отчаянным плачем, но вот незадача: даже здесь, в полной темноте, он не может дать волю своим чувствам. Будто они спрятались ещё глубже, будто сами закрыли себя на замок. Цзян Чэн корчится в мучениях. Голова просто разрывается. «Я потерплю, — думает Цзян Чэн, крепко сжимая челюсти. — Я, наверно, заслужил». Этот шум, эта боль сводят его с ума. Цзян Чэн чувствует, как его рассудок начинает затуманиваться. Боль, будто предназначенная на все перерождения Цзян Чэна, выливается на него одним сплошным потоком. Агония захватывает его тело, обрекая на полную беспомощность. Его никто не спасёт, ему никто не поможет. Цзян Чэн не умоляет прекратить это всё, не ждёт пощады, не просит милости. Цзян Чэн замирает в неисчерпаемом страдании. А голоса, обезумев, кричат и кричат, обвиняют и проклинают. Цзян Чэну кажется, что вся их злоба и ненависть обращена к нему. Но он не понимает, чем заслужил это. Разве он не старался сделать, как лучше? Разве он действительно ужасный человек? Перед взором на мгновение появляется знакомое лицо и тут же исчезает. Цзян Чэн беззвучно шевелит губами, слегка улыбаясь: — Сичэнь… И боль как будто немного утихает, по телу разливается облегчение. Даже кажется, что в оглушающем шуме затерялось дребезжание струн гуциня. Насколько же сильна его агония, если сознание пытается найти хоть что-то, чтобы не сломаться полностью? — Сичэнь… Больше Цзян Чэн никого не видит. И пусть. Цзян Чэну кажется, что его лёгкие протыкают тысячи клинков. Всё тело будто обвивают цепи. Они душат, сжимают, впиваются в плоть. А Цзян Чэн всё терпит, терпит, терпит. Сколько у него есть сил терпеть перед приходом безумия? — Сичэнь… Почему он здесь? Почему не остался в мире живых? Почему не остался вместе с Сюэ Яном? Неужели его горе было недостаточно велико, чтобы с его душами произошло то же, что случилось с душами Юй Цзыюань? Хотя, если разобраться, есть ли больший грех для заклинателя, чем следование тёмному пути? «Надеюсь, со всеми всё хорошо, — думает Цзян Чэн. — Пожалуйста, пусть всё будет хорошо». Теперь уже поздно. Поздно помогать хоть кому-то. Цзян Чэн больше ни на что не способен. Только сопротивляться конвульсиям, потому что его гордость даже сейчас не даёт ему потерять лицо. «И всё же, почему все эти люди так кричат?» Неожиданно тьма начинает проясняться. Цзян Чэн щурится, пытаясь напрячь зрение. Сумерки разливаются по Пристани Лотоса. Дождь омывает землю и наполняет озёра. Жизнь не остановилась со смертью Цзян Чэна. День сменяется ночью, а ночь — днём. «Я дома? … — Цзян Чэн неотрывно смотрит на озёра, не веря в то, что снова видит их. — Дома…» Потемневшее небо освещается молнией. Капли проходят сквозь Цзян Чэна, а он даже не ощущает их. Он стал призраком? Даже сейчас зрению тяжело приспособиться к тому малому свету, который ещё не поглотила ночь. — Бабушка… Цзян Чэн резко оборачивается и видит Вэнь Юаня, сидящего у трупа госпожи Вэнь. Её горло перерезано. Вэнь Юань держит дешёвый, окроплённый кровью зонтик над лицом госпожи Вэнь. Сам он тоже пытается спрятаться под зонтом от нарастающего ливня. — Бабушка, почему ты лежишь? — Вэнь Юань своим рукавом пытается вытереть кровь с горла госпожи Вэнь. По его лицу бегут солёные слёзы. — Бабушка, пожалуйста, вставай… «Что… Что здесь произошло? …» Цзян Чэн вскакивает на ноги и пытается коснуться плеча Вэнь Юаня. Рука Цзян Чэна проходит сквозь его тельце. Цзян Чэна не видят. Не слышат. Не чувствуют. Его не существует для этого мира. Вэнь Юань начинает трясти госпожу Вэнь так сильно, насколько ему хватает сил. — Бабушка-а, — Вэнь Юань зовёт громче. — Пожалуйста, вставай скорее! Дождик идёт! Цзян Чэн быстро смотрит по сторонам и неподалёку замечает ещё несколько трупов. Цзян Чэну не нужно подходить к ним ближе — он узнаёт этих людей. Остальные члены семьи Вэнь. Вэнь Цин и Вэнь Нин имеют полностью идентичные раны. Их грудь истерзана, вырвана, превращена в уродливую дыру. Осколки их рёбер валяются рядом. Всё, что находилось в их грудных клетках, было изрезано в кашу и превращено в мерзкую жижу, которая расплескалась по земле подле них. «Кто… — руки Цзян Чэна начинают дрожать. — Кто сделал это?!» Цзян Чэн медленно оборачивается к резиденции. Его глаза широко распахиваются. Пристань Лотоса объята огнём. Снова… Снова ожил его самый страшный ночной кошмар. Снова пламя пожирает Пристань Лотоса. Снова, снова и снова Цзян Чэн оказывается бессилен. «Это не может быть реальностью! — Цзян Чэн сильно-сильно жмурится, чтобы сбросить с себя наваждение. Да только ничего не меняется. — Этого не может происходить на самом деле!» Цзян Чэн срывается с места. Он бежит в резиденцию. По пути встречается куча трупов. Цзян Чэн узнаёт лица адептов. Все они убиты жестокими, отличными друг от друга способами. Тела некоторых разорваны, некоторых — истерзаны или изуродованы. Но Цзян Чэн знает, что абсолютно все они мертвы. В последний раз здесь было так много трупов, когда Вэни напали на Юньмэн. «Кто же сотворил с ними подобное?!» Цзян Чэн оказывается у главного входа в резиденцию и чуть не падает от увиденного. Земля полностью пропиталась кровью. Пристань Лотоса не была в подобном состоянии с войны. А дождь всё усиливается и усиливается. Капли смешиваются с кровью. Из-за этого кажется, что кровавый дождь обрушился на Пристань Лотоса. Тела лежат в лужах, на ступенях — везде. Кажется, что вся вода в Пристани Лотоса стала красной — настолько много убитых. Там, где ещё совсем недавно царил весёлый смех, царит разгром. Все здания Пристани Лотоса валятся под властью пожара. Взгляд Цзян Чэна цепляется за две фигуры, находящихся почти у главного входа в резиденцию. Лань Ванцзи сидит на земле и прижимает к себе Цзян Усяня. Его тело покрыто таким количеством ран, что ханьфу кажется — свадебным — сшитым из красной ткани. — Цзян Ин… — Лань Ванцзи нежно смотрит на Цзян Усяня. — Цзян Ин… Его меч, омытый кровью, валяется рядом. Цзян Усянь же всё ещё держит свой меч, хотя не осталось никого, с кем нужно было бы сражаться. «Чего же ты сидишь, Лань Ванцзи?! — Цзян Чэн на негнущихся ногах начинает подходить ближе. — Спасай Цзян Усяня! Спасайся сам!» — Цзян Ин… — Лань Ванцзи поправляет волосы Цзян Усяня и слегка улыбается. Цзян Усянь смотрит на Лань Ванцзи, но ничего не отвечает. «Пристань Лотоса пала! — Цзян Чэн валится на колени от раздирающей горечи в груди. — Бегите же скорее!» — Люблю тебя… — Лань Ванцзи целует Цзян Усяня в лоб. Пожар такой силы, что даже земля начинает гореть. Удивительно, но Цзян Усянь ничего не отвечает. «Нашёл же время признаваться в чувствах! — Цзян Чэн, едва соображающий от происходящего безумия, ползёт к ним на четвереньках. Его руки и ноги хлюпают в воде, Цзян Чэн чувствует её текстуру, но ханьфу всё ещё сухое. Вода не может впитаться в то, чего не существует в реальном мире. — Ты совсем дурак?! Поднимайся! Поднимайся, или я сам тебя придушу!» Его угрозы беспочвенны и пусты. Цзян Чэн никак не может даже дотронуться до Лань Ванцзи. Но в нём закипает такая злость, что ему не под силу сдержать ругательства. — Хочу тебя… Цзян Усяня целуют в нос. Огонь окружает их. Лань Ванцзи надрывно кашляет от дыма. — Не могу без тебя… Нога Цзян Усяня начинает гореть, но он даже не меняется в лице. Цзян Чэна посещает страшная мысль. Он, спотыкаясь и падая, подползает к ним совсем близко и присматривается. Цзян Чэн понимает, что Цзян Усянь не смотрит на Лань Ванцзи. Цзян Усянь не смотрит ни на кого и ни на что. Его глаза открыты, потому что он больше не может закрыть их сам. Ужас сковывает внутренности Цзян Чэна, в животе что-то переворачивается. Всё выглядит так реалистично, что Цзян Чэн больше не сомневается в правдивости происходящего. «Нет!!! — Цзян Чэна пронзает неимоверная душевная боль. По его щекам катятся слёзы. — Пожалуйста, нет!!!» Он, понимая, что никак не сможет дотронуться до Цзян Усяня, всё равно пытается схватить его за руку, чтобы прощупать пульс, чтобы убедиться в смерти Цзян Усяня. Безрезультатно. Цзян Чэн чужд миру живых, он находится на другой стороне. — Не хочу никого, кроме тебя… — Лань Ванцзи целует Цзян Усяня в щёки. Цзян Чэн не может поверить, что Цзян Усянь больше не дышит. Просто отказывается верить. Цзян Чэну кажется, что он снова умирает. Разве можно чувствовать такую боль после смерти? «Пожалуйста! — Цзян Чэн склоняется к Цзян Усяню. — Небеса, умоляю! Только не это! Не надо!» Цзян Чэн переполняется мучениями. Волосы Лань Ванцзи начинают гореть и плавиться, но он не обращает на это внимания. Лань Ванцзи стягивает лобную ленту. Она местами покрылась коричневыми пятнами. Лань Ванцзи берёт руку Цзян Усяня и обматывает один конец ленты вокруг его запястья, а второй — вокруг своего. Лань Ванцзи, верно, обезумел, раз не думает о собственной жизни. Всё выглядит так, будто он решил умереть. И Цзян Чэн знает: он умрёт. Здесь, рядом с Цзян Усянем. Потому что Лань Ванцзи не может жить без него. Потому что они, как бы Цзян Чэн ни противился этому факту, уже совершили три поклона. Потому что они являются супругами. Разве сможет Лань Ванцзи полюбить кого-то другого или другую? — Никто не сможет заменить тебя… — Лань Ванцзи целует Цзян Усяня. Целует по-настоящему, как своего мужа. Нежно и отчаянно. В этот поцелуй вкладываются вся горечь, вся боль, вся любовь. Он кусает холодные губы, слизывает с них кровь. Из глаз Лань Ванцзи текут слёзы. Они падают на бескровные щёки Цзян Усяня, скатываются к его губам. Кажется, будто Цзян Усянь и сам плачет. «Пожалуйста! — Цзян Чэн сутулится под тяжестью происходящего. Его слёз никто не видит, кроме него самого. — Не надо! Не надо! Не надо!!!» Внутри Цзян Чэна разрывается душераздирающий крик, который не имеет выхода наружу. Голос всё ещё не вернулся к Цзян Чэну. Он не понимает. Просто не понимает, что произошло. Всё же было хорошо. Что могло пойти не так? За что Боги так карают Юньмэн? Цзян Чэн уверен, что если бы он был жив, то смог бы защитить свой дом. «Мне очень жаль… Мне очень жаль… — Цзян Чэн зарывается пальцами в песок, наблюдая, как Лань Ванцзи поглощает пламя. — Простите меня… Простите…» Плоть Лань Ванцзи начинает покрываться волдырями, а где-то и вовсе чернеть, он не обращает на это внимания. Лань Ванцзи смотрит только на Цзян Усяня. Смотрит, пока может держать себя в сознании. Цзян Чэн плачет, смотря на него. «Небеса, разве они заслужили это? Разве заслужили?!» Лань Ванцзи валится без чувств. Даже в смерти он крепко прижимает к себе Цзян Усяня. Цзян Чэн надеялся, что никогда этого не увидит. Не увидит смерти Цзян Усяня. Когда-то у него был выбор: спасти от Вэней свою жизнь или жизнь Цзян Усяня. Тогда Цзян Чэн, только подумав, что Цзян Усянь может умереть, ринулся по улице, привлекая внимание Вэней и уводя их за собой. Сейчас же Цзян Чэн видит, как мёртвое тело Цзян Усяня поглощает огонь. Сейчас даже невозможно понять, что эта горящая плоть — Цзян Усянь. Огонь не щадит ни его лицо, ни тело. «Не умирай… — Теперь он обращается только к Цзян Усяню. — Не умирай…» Огонь не трогает Цзян Чэна, ведь он больше не принадлежит материальному миру. «Я должен был защищать тебя… — Слёзы застилают глаза Цзян Чэна. — Я должен был помочь…» Только Цзян Чэну больше некого защищать. Цзян Усянь в некоторых местах уже обгорел до костей. Цзян Чэн сидит брошенный, никому не нужный, забытый и жизнью, и смертью. В его душе разливается пустота. Он вспоминает, как они с Цзян Усянем когда-то охотились на фазанов, как учились стрелять из лука. Всё делали вместе. Будто действительно были детьми одних родителей. Цзян Усянь был громким и надоедливым, только… Только Цзян Чэн всё равно был рад, что у него есть брат. Был рад, что он не один, что ему было с кем играть. Да, завидовал. Да, обижался. Да, злился. Но разве это важно? «Не надо… — Цзян Чэн наблюдает, как тела Цзян Усяня и Лань Ванцзи слились в одно чёрное обгоревшее нечто. — Пожалуйста, не надо…» Ветер завывает, подхватывая тихие слёзы Цзян Чэна. Дождь льётся и льётся, но пожар оказывается сильнее. Его не потушить. Крыши Пристани Лотоса валятся одна за другой. Скоро здесь всё сгорит дотла. Здесь больше некого хоронить. Здесь больше никто не проснётся. Вспышка молнии ослепляет Цзян Чэна. Он оказывается на арене. На той самой, где проходила охота в честь свадьбы Цзинь Цзысюаня и Цзян Яньли. Только теперь Цзян Чэн в роли зрителя. Он осматривается, пытаясь понять, что происходит. Но лица людей вокруг смазаны. На середине арены лежит изуродованное мёртвое тело, разрезанное на несколько частей. Цзян Чэн присматривается и понимает, что это — Цзинь Гуаншань. Его лицо лишь сильно забрызгано кровью. Остальное же тело расчленено. Видно, что перед смертью он подвергался жестоким пыткам. «Этого старого лиса… Казнили, — Цзян Чэн сводит брови у переносицы. — Всё-таки нашёлся способ привести его в сознание». На арену выводят Цзинь Цзысюаня и Цзян Яньли. Их руки связаны за спиной. Они выглядят неопрятно и измученно. «Что… — Цзян Чэн цепенеет. — Что происходит…» Цзян Чэн пытается повернуться, одёрнуть хоть кого-нибудь, чтобы спросить, что здесь творится, но понимает, что не может пошевелиться. — Госпожа Цзян, вы ещё можете отказаться от своего решения. Цзян Чэн не узнаёт этот голос, но знает, что уже где-то слышал его. Цзян Яньли высоко поднимает голову, смотря на самую высокую трибуну. — Цзинь Цзысюань — мой муж, — в её речах нет ни капли сомнения. Слова полны благородства и глубокого смирения. — И как его жена, я желаю разделить с ним его судьбу. «Какую судьбу, Цзецзе? — горло Цзян Чэна сдавливает. К сожалению, он не может выдавить из себя и звука. — Какую судьбу?!» — Так тому и быть, — соглашается судья, чьё лицо Цзян Чэн тоже не может разглядеть. — Начать наказание. На арене, вокруг Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаня, тут же образовывается четырёхугольный барьер из ци. «Цзецзе…» Верх барьера начинает медленно опускаться. Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаню приходится пригнуться. «Нет!!! — Цзян Чэн чувствует полную безысходность. — Нет!!!» Он понимает, что сейчас произойдёт. И поэтому пытается противиться невидимым путам, что связывают его. Его рывки ни к чему не приводят, только ещё сильнее фиксируют Цзян Чэна в одном положении. Теперь единственное, что он может — закрыть глаза и не смотреть. Но он этого не делает. Верхняя часть барьера опускается всё ниже и ниже. Тем, кто находится внутри барьера, приходится встать на колени. — Какая печальная судьба, — говорит какая-то женщина, сидящая за Цзян Чэном. — Госпожа Цзян слова плохого никому за всю жизнь не сказала, за чужие грехи расплачивается… — Чего её жалеть? — ей усмехается в ответ, судя по голосу, мужчина. — Вдруг она, как и её младший брат, отступница? «Что ты такое говоришь?! — Цзян Чэн пытается повернуться, но ничего не выходит. — Как смеешь ты говорить подобное о Цзецзе?!» — Ой, не говори, — отвечает невидимая собеседница. — С этим подонком никто не сравнится! Это сколько же злобы должно было быть в Цзян Ваньине, что он даже мёртвым натворил столько дел? Сам же отстраивал Юньмэн, сам же и погубил. И чего его на тёмный путь податься угораздило? Теперь древний род Цзян навсегда исчез из истории! «Я…? — Цзян Чэн от шока даже плакать перестаёт. — Я виноват…?» — Только старшего брата, бывшего главу Цзян, Цзян Усяня, жалко, — человек невесело хмыкает. — Он же до последнего пытался успокоить труп брата мирным способом. Вот и поплатился жизнью. Правильно говорят: на тёмную дорожку ни ногой. Вот что из этого получается! «Это не я! Не я! — взгляд Цзян Чэна мечется по всей арене. — Я не убивал свою семью! Не разрушал дом!» Последнее, что он чётко помнит — полёт в Пристань Лотоса. А потом… Потом… Перед Цзян Чэном начинают мелькать размытые, расплывчатые, но яркие воспоминания того, что было до тьмы…