Сорванный лотос

Вечер всегда наступает незаметно, особенно когда внимание отвлечено приятной беседой со старыми друзьями. Вино расслабляет, делает людей более искренними. Сидят в покоях Цзян Чэна. Хоть здесь и немного тесно из-за лекарств, документов Лань Сичэня и вещей Цзян Чэна, но зато уютно и привычно. Не Хуайсан с удовольствием обмахивается веером, подаренным Не Минцзюэ. Теперь он, получив тешань, не выпускает его из рук. Цзян Чэн и подумать не мог, что этот веер получит столько внимания. Но, видимо, внимание и забота Не Минцзюэ дороже тончайшей резьбы на гардах и пластинах. Искусная роспись не сравнится с тем одобрением, в котором Не Минцзюэ сам себе никогда не признается. — Ты будешь учиться драться с его помощью? — Цзян Чэн всё-таки не сдерживает своего интереса. Не Хуайсан неопределённо ведёт плечом: — Я уже обучаюсь пути сабли. Не Хуайсан не даёт чёткого и прямого ответа. Впрочем, как и всегда. Он не любит насилие, не любит драки. Не Хуайсан — очень спокойный человек, в отличие от Не Минцзюэ. Он не стремится к власти. Можно даже посчитать его слишком беспечным: никто не знает, в чьи руки перейдёт власть после Не Минцзюэ. Однако, у Не Хуайсана есть одна цель: защитить Не Минцзюэ. Не силой — силы у Не Хуайсана никогда не было. Но это не значит, что Не Хуайсан не сможет защищать его другим способом. — Цзян Ваньинь, что ты будешь делать, когда мы уедем? — интересуется Не Минцзюэ. В голову Цзян Чэна лезут тяжёлые мысли. — У Сюэ Яна есть проблемы с развитием ядра, которые он получил, пока был в Безночном Городе, — отвечает Цзян Чэн. — Я никак не могу найти способ, чтобы помочь ему. Ни один трактат не содержит хоть толику нужной информации. Цзян Чэн хочет, чтобы у Сюэ Яна была счастливая жизнь. Без бесконечных обследований, опасений и экспериментов. Сюэ Ян и так слишком много натерпелся. Его детство и детством по-хорошему не назовёшь. Цзян Чэн хотел бы видеть его искреннюю широкую улыбку, отбросить несчастие и нестабильность прошлого. Да, никогда не вернуть того наивного и честного ребёнка, который перестал существовать с потерей мизинца. Цзян Чэн и не пытается его вернуть. Прошлое не исправишь. Только будущее находится в нашей власти. Не Минцзюэ хмурится, слушая его: — С ядром? Цзян Чэн хмыкает: — Я разве не рассказывал? — до Цзян Чэна вдруг доходит, что он тогда писал письмо Лань Сичэню, но не Не Минцзюэ. — Сюэ Ян не мог долго сформировать ядро, а потом, когда процесс был запущен, он впал в беспамятство. Я проник в его сознание и попал в иллюзии. Именно там я впервые и встретился с Чёрной черепахой. Был бы я сообразительнее, то сразу бы понял, что дело не чисто. — Ты об этом не рассказывал, — Лань Сичэнь выглядит очень серьёзным. — То есть ты вытянул из иллюзий не только себя, но и Сюэ Яна? И это без посторонней помощи? — Я бы не сказал, что там была именно иллюзия, — некоторые вещи до сих пор остались вне понимания Цзян Чэна. — Скорее, будто прошлое, настоящее и будущее перемешались. — Почему ты так решил? — Не Минцзюэ тоже интересно. — В этих видениях произошло что-то, чего не происходило в реальности? — Не происходило на тот момент, — поясняет Цзян Чэн. — Но уже произошло. У всех озадаченные лица — всё оказалось намного сложнее. Цзян Чэн не хочет говорить, что тем, что было «из будущего», является его ранение. Он очень рад, что его никто об этом не расспрашивает. — Что-то ещё произойдёт? — уточняет Лань Сичэнь. — Нет. Тяжёлое молчание накрывает их. Цзян Чэн пока не может помочь Сюэ Яну — никто не может решить подобную проблему, даже у старейшин ордена Гусу Лань не получилось. Но Цзян Чэн сделает всё, даже невозможное, чтобы у Сюэ Яна хотя бы была возможность на благополучное будущее. Цзян Чэн ни за что не перестанет пробовать снова и снова. — Лучше быть собакой в спокойное время, чем человеком во время хаоса, — вздыхает Не Хуайсан. — Не вижу в этом ничего хорошего, — немного раздражённо хмыкает Не Минцзюэ. В этом мнения Не Минцзюэ и Не Хуайсана не сходятся. Не Минцзюэ вершит свою судьбу, Не Хуайсан — покоряется ей. Не Хуайсан нервно обмахивается веером: — Почему же? — он ходит по тонкому льду вольных рассуждений. — Если переродиться собакой, то не придётся ничего делать. Только заботиться о еде и воде. А так — гуляй себе под небом, звёзды считай, мир смотри. Не Минцзюэ выпивает вино до дна: — Хочешь переродиться собакой? Не Хуайсан тут же спешит наполнить его пиалу, проявляя не только заботу, но и уважение: — Почему бы и нет? Переродиться камнем было бы, конечно, лучше, но и собакой — неплохо. Не Минцзюэ хмыкает: — Тогда в следующей жизни я буду тренировать эту собаку день и ночь, — он посмеивается, а Не Хуайсан оборачивается на него. — Тебе не придётся обеспечивать себе лёгкую жизнь. Я обо всём позабочусь. Не Хуайсан обиженно дуется: — Дагэ! Это несправедливо, — он колотит Не Минцзюэ в плечо. — Ты и в следующей жизни собираешься тренировать меня? Как жестоко. Не Минцзюэ не боится ударов Не Хуайсана. Для него они всё равно, что поглаживания. Он даже смеётся, наблюдая реакцию Не Хуайсана. Лань Сичэнь подмечает: — В сладости есть горечь, в горести есть сладость. — А ты думал, в следующей жизни я от тебя отстану? — Не Минцзюэ шутливо тянет его к себе за пояс, выводя из равновесия. — Не выйдет. От вина он повеселел, преобразился. Его зрелость и твёрдость ушли на второй план. У Цзян Чэна ощущение, что сейчас он играет с Не Хуайсаном. Подначивает, чтобы выбить вечно молчаливого Не Хуайсана на эмоции. В детстве, наверно, так же играл. Перед глазами Цзян Чэна невольно предстаёт сцена, где маленький Не Хуайсан так же пытается побороть Не Минцзюэ. Вешается на шею, пытаясь взять руки в захват. Только Не Минцзюэ, наверно, как и сейчас, может повалить его на пол одним лёгким движением, но не делает этого — даёт Не Хуайсану набаловаться. — Дагэ! — Не Хуайсан, понимающий перевес силы Не Минцзюэ, плюхается рядом с ним. — У собак и так век недолгий, а ты меня и вовсе решил замучить. — Забота исключительно в воспитательных целях, — парирует Не Минцзюэ. — Хозяин собаки всегда прав. — Дагэ-э! «Если бы Не Хуайсан переродился собакой, то был бы той самой излюбленной собакой, которой позволяется спать на господской кровати и готовится есть отдельно, а не сливаются помои со стола, — Цзян Чэн хмыкает про себя. — Но, если Не Хуайсан будет собакой, то велика вероятность, что и Не Минцзюэ тоже переродится ею. И, как и всегда, будет защищать Не Хуайсана от всех и вся». Лань Сичэнь слегка сжимает колено Цзян Чэна под столом. Цзян Чэн не противится его невинному порыву. Так приятно говорить с друзьями — забываются все проблемы. У них много тем для разговора: и политика, и внутриклановые отношения, и обсуждение насущных вопросов. Не Хуайсан начинает клевать носом и сонно моргать. — Мы пойдём, — Не Минцзюэ поднимается. — Спасибо за компанию и хорошее вино. Цзян Чэн собирается встать, чтобы проводить, но Не Минцзюэ останавливает его жестом. — Мы найдём дорогу, — он протягивает Не Хуайсану руку и помогает встать. — Всё-таки не первый день здесь. Они выходят, оставляя Лань Сичэня и Цзян Чэна наедине. Цзян Чэну не хочется ничего убирать. Хоть сейчас и можно было бы позвать слуг, но он сделает это утром. — Нам тоже пора, — говорит Цзян Чэн. Лань Сичэнь допивает вино, что осталось в его пиале. Его взгляд пронзает Цзян Чэна. — Давай побудем вместе ещё немного? — он медленно накрывает ладонь Цзян Чэна своею. — Ещё не так поздно. Дыхание Цзян Чэна тяжелеет от горячего взгляда Лань Сичэня. Они — пьяные, немного уставшие. Лань Сичэнь бережно берёт ладонь Цзян Чэна и притягивает к себе. Он трепетно целует внутреннюю часть ладони, смотря Цзян Чэну в глаза. Лань Сичэнь соскучился. За всё время пребывания Не Минцзюэ и Не Хуайсана, Цзян Чэн ни разу не уделял ему время. — Я люблю тебя, ты знаешь? — его поцелуй обжигает кожу. — Я так люблю тебя. Цзян Чэн кивает. Он прекрасно знает об этом. Но Лань Сичэнь пьян. Хоть он и не рвётся на подвиги, ему всё равно нужно отдохнуть. Но Цзян Чэн и сказать ничего не успевает — он оказывается прижатым спиной к полу. Лань Сичэнь нависает над Цзян Чэном, откровенно любуется и наслаждается. — Моя услада, мой свет, мой мир, — Лань Сичэнь из-за алкоголя говорит быстрее, чем думает. — Само совершенство, благословение Небес. Лань Сичэнь начинает жадно расцеловывать лицо Цзян Чэна. Его рука скользит под поясницу Цзян Чэна, прижимая его к себе ближе. — Люблю тебя, — Лань Сичэнь пьяно улыбается. — Люблю. Цзян Чэн взволнованно хватается за его ханьфу. Его целуют в шею, гладят тело, ласкают, а внутри всё сжимается — почему-то становится страшно. Они ещё никогда не были с Лань Сичэнем в таком положении. Его никогда не прижимали всем телом к горизонтальной поверхности. Цзян Чэн сильно-сильно сжимает ханьфу Лань Сичэня, замирает на какое-то время. Челюсть напрягается до дрожи. Лань Сичэнь по своим меркам очень много выпил. — Лань Хуань, — из горла доносится не свой голос. Лань Сичэнь тут же отстраняется и заглядывает в его глаза. А взгляд у Цзян Чэна напряжённый. Да и весь он напряжён, как струна. Лань Сичэнь мягко, с сожалением улыбается — он всё понимает. — Не бойся, счастье моё, я никогда не возьму тебя силой, против твоей воли, — по интонации Лань Сичэня прекрасно понятно, насколько он пьян, но слова звучат очень осознанно. — Я же всё-таки не мой отец, чтобы поступать так с любимым человеком. Цзян Чэн округляет глаза, мгновенно трезвея. Его оглушает фраза, непреднамеренно скатившаяся с языка Лань Сичэня. «Что ты сказал…? — ему кажется, что вокруг горла обвилась петля, а по голове очень сильно чем-то ударили. — Не твой отец, чтобы брать кого-то силой…?» Лань Сичэнь, видно, увидев выражение лица Цзян Чэна, переосмысливает слова и тоже замирает в осознании. Буквально пару мгновений бьются об нервы полнейшей тишиной. Невыносимой и душащей тишиной. — Прости, — Лань Сичэнь рывками пытается подняться. Цзян Чэн прижимает Лань Сичэня к себе со всей силы, ограничивая его движения. В нём поднимается паника. Он не отпустит сейчас Лань Сичэня. Никуда не отпустит. — Как ты это узнал? — Цзян Чэн шумно вдыхает, пытаясь совладать с собой. Он чувствует, как каменеют руки Лань Сичэня, как он сжимает в кулаки подрагивающие ладони. Лань Сичэнь тяжело молчит, прячет глаза. — Ребёнком подслушал разговор взрослых. Цзян Чэн ещё сильнее прижимает Лань Сичэня к себе, ведь сказать совсем ничего не может. Страшно. Страшно просто думать обо всём. «Ты поэтому ненавидишь сравнения с собственным отцом? — а потом Цзян Чэн понимает ещё кое-что. — Лань Ванцзи не знает об…» Лань Сичэнь снова безуспешно совершает попытки — выбежать вон — встать. — Пожалуйста, отпусти меня. Цзян Чэн чётко отвечает: — Нет. Лань Сичэнь глубоко вдыхает, пытаясь успокоиться: — Не жалей меня, — в его слова прокрадываются и горечь, и усмешка. — Я не жалею, — Цзян Чэн никак не может убрать напряжение из голоса. — Вот и не жалей, — Лань Сичэнь пытается отстраниться от Цзян Чэна, но его не пускают. — Вот и не жалей, прошу. Не жалей меня. Лань Сичэнь мог бы оттолкнуть Цзян Чэна так, чтобы он ещё покатился по полу — силы у него хватит на несколько «Цзян Чэнов». Однако, он слабеет. Слабеет с каждым судорожным вздохом. — Не жалей, у меня всё хорошо, — а голос-то… Голос… Такой спокойный, что становится ещё страшнее за Лань Сичэня. — Я — Верховный заклинатель, Первый Нефрит клана Гусу Лань. У меня всё хорошо: беззаботное детство, вся жизнь в достатке, у меня есть семья и друзья. У меня есть ты. Разве есть хоть один повод для жалости? Это всё, конечно, складно. Да только больше похоже на заученную мантру, которую раз за разом повторяешь, пока не поверишь в неё. — Лань Хуань… — Цзян Чэн прижимает голову Лань Сичэня к своей груди. У него всё это просто в голове не укладывается. Его охватывает парализующий шок. — Ну и что, что при зачатии Лань Ванцзи она уже не кричала. Может, хотела она второго ребёнка. — Лань Сичэня не трясёт от эмоций, нет. Он говорит всё это с принятием и пониманием. — Это не делает меня хуже. Ничего страшного, что Лань Ванцзи она любила больше. Младших детей всегда любят больше. У меня и без этого жизнь удалась. От такого не умирают. Отпусти меня, пожалуйста. Цзян Чэну страшно остаться наедине с собственными мыслями. Он знает, что не сможет не думать о том, каково было покойной госпоже Лань. Цзян Чэн начнёт переосмысливать фигуру отца Лань Сичэня. Ему трудно — очень жутко — представить, каково это: узнать о насилии над собственной матерью. А как пережить, как смириться с тем, что от этого самого насилия родился ты сам? Как не подумать о том, что, возможно, госпожа Лань хотела избавиться от ребёнка, что она не хотела рожать? Это просто невыносимо! Каждое слово режет сердце Цзян Чэна. До слёз больно — они щиплют глаза, душат горло, сжимают грудь. Цзян Чэн не понимает, как это может быть правдой. Он просто не представляет, каково ребёнку было понимать значение слова «насилие». — Я только одного понять не мог: разве он не любил её? — Лань Сичэнь не ждёт ответа. — Тогда почему сделал больно? Тогда почему он заставил её? Цзян Чэн не может дать ответа. Он был всегда остр на язык, а сейчас ни слова вымолвить не может. «Хоть мой отец и был с Матушкой в плохих отношениях, но он бы никогда… Он бы никогда не… Они понимали, что рождение детей — их долг, — Цзян Чэн пытается заткнуть свои мысли, но ничего не получается. — Да, он любил мать Цзян Усяня, но с Матушкой он никогда… Он не…» — А теперь понимаю. Наверно, он был пьян, — продолжает Лань Сичэнь, рассуждая будто не о своей семье, не о своих родителях — слишком уж отстранённо. — Может, он и не хотел ей сделать больно, а сделал. И я, оказывается, такой же, как он. Просто ещё не достаточно выпил. С уголка глаз Цзян Чэна срывается беспокойная слеза, убегая по виску вниз. — Нет, — он горячо отвечает, не медля с ответом. Зарыдать бы в голос от подобных разговоров, остановить бы Лань Сичэня с его потоком мыслей. Но страшно подумать, что же останется замолчанным, какие выводы придут в конце концов к Лань Сичэню. Цзян Чэн не может себе позволить отвернуться сейчас. — Такой же, отрада моя, такой же. Если не хуже, — горько отвечает Лань Сичэнь. — Я такой же эгоистичный и невнимательный человек, как он. Только ты меня любишь и поэтому жалеешь, убеждаешь в обратном. Но на самом деле я такой же, как он. Лежат они друг на друге. Оба неприкаянные, надломленные, потерянные. Цзян Чэн понимает, что не может переубедить Лань Сичэня. Не за один раз это делается. Хоть Цзян Чэн ни разу в жизни не видел отца Лань Сичэня, он может с точностью заявить: Лань Сичэнь другой. Цзян Чэн чувствует, как тело немеет от недостаточного притока крови, чувствует холод пола. Только всё это сейчас неважно, мелко, незначительно. «Для меня ты — это…» …идеал, которым мне никогда не суждено стать. Лань Сичэнь — тот, на кого все равняются, власть над всеми, центр Поднебесной, центр мира для многих, идеал. Цзян Чэн только сейчас понимает, насколько тяжело быть чьим-то идеалом. Идеал не может дать слабину, не может жаловаться, не может быть самим собой. Маска праведности въедается в кожу. Именно она ослепляет всех вокруг, влюбляет. По ней вздыхают и девы, и господа. Блеск славы, великолепия, возвышенности закрывает реального человека. Но разве, когда любишь, человек не становится идеальным? Обожание, влечение, восхищение, уважение, страсть, романтизация — не есть чистая, всеобъемлющая любовь. Когда человек любит, он не будет разочаровываться из-за того, что его ожидания не оправданы, из-за того, что человек совершил шаг в сторону, из-за малейшей ошибки. Так это не работает, так не должно быть. Ошибки проговариваются и объясняются. Любовь не состоит из ожиданий и фантазий. Когда любишь, видишь и недостатки, и достоинства. Лань Сичэнь, как и все люди, хочет любви. Но он, как и Цзян Чэн, на самом деле боится её — они боятся сделать что-то не так. Сделать что-то, из-за чего любимый человек развернётся и уйдёт, посчитав партнёра недостойным. Лань Сичэнь купается во всеобщих внимании и благосклонности, но он так и не получил любви. Точнее, может, и получил, но не такую, в которой нуждался, не такую, которую хотел получить. У него была и есть любовь, но не к нему, не к реальному человеку — к выдумке публики, к цепям, без которых большая половина поклонниц и поклонников отвернутся от него. Окружающие не простят Лань Сичэню поступков, которые не соотносятся с образом, который они ему выдумали. Идеал не может показывать своё недовольство, должен скрывать своё плохое настроение, не имеет права на медленную реакцию — у него вообще никогда нет права на ошибку. Малейшая критика в его сторону, малейший запрос общества — всё должно удовлетворяться. Он должен быть удобен: не проявлять свои чувства, когда другие этого не хотят. Он не должен быть пассивен, но и излишнюю активность проявлять нельзя — реакция тоже должна быть выверенная, приемлемая для мнения общества. У идеала есть хорошие стороны — плохих нет. Этот самый «идеал» — не имеет права быть живым человеком. Он не имеет права жить, как хочет. Он вообще имеет право хоть на что-нибудь? «Для меня ты — это ты». — Я знаю, что ты никогда не совершишь зла, — Цзян Чэн чувствует вину. — Я испугался, потому что… А думать о таком стыдно, очень стыдно. Всегда же имеешь установку, что человеком являешься хорошим, оправдания находишь, обстоятельства. — Потому что не знаю, смог бы ли я сдержать себя, если бы был сильно пьян, — и самому мерзко от этих слов. И самому блевать охота — ненависть к себе подходит к горлу вместе с желчью. — Надеюсь, что смог бы. Но я не знаю. На меня никогда алкоголь сильно не действовал, а свою меру я знаю. Лань Сичэнь тяжело вдыхает и выдыхает несколько раз. Цзян Чэн судит Лань Сичэня по себе, по догадкам. И это — отвратительно. Цзян Чэну так стыдно, что от паники и злости на себя самого сердце начинает биться в бешеном темпе. Цзян Чэн уже и не понимает, как он мог подумать, что Лань Сичэнь может сотворить что-то против его воли. Как только подобная мысль закралась ему в голову?! Цзян Чэну кажется, что он в каком-то смысле предал Лань Сичэня. Предал, потому что не верил в его добрые намерения, позволил себе усомниться. Тем самым он вскрыл подозрения Лань Сичэня по отношению к самому себе. «Я не хотел бояться тебя! — с новой волной паники возвращается, казалось бы, давно забытый тремор рук, но Цзян Чэн не перестаёт держаться за Лань Сичэня мёртвой хваткой. — Я доверяю тебе! Ты очень хороший! Это я виноват!» — Я говорил уже: меня влечёт не только твоё тело, но и душа, — пока Лань Сичэнь не разрушил нависающую тишину, Цзян Чэн и не понял, что Лань Сичэнь плачет. Его слёзы — самые тихие слёзы в мире. — Прости меня за то, что напугал. Такого больше не повторится. Лань Сичэнь… Нежный, ласковый, внимательный Лань Сичэнь. Может, его и ужалила реакция Цзян Чэна, может, и подкосила его гордость — Цзян Чэн точно понять этого по его реакции не может –, но Лань Сичэнь не подаёт виду. Он пытается успокоить Цзян Чэна, заверить, что всё хорошо. Цзян Чэна изнутри разрывает. Лань Сичэнь пытается донести, что в реакции Цзян Чэна нет ничего страшного, что Лань Сичэнь его не винит. Он всегда просит прощения первым в любой ситуации, связанной с Цзян Чэном. Даже в такой ситуации. Цзян Чэн, кажется, только сейчас начинает понимать Лань Сичэня. Теперь он понимает, почему Лань Сичэнь всё время пытается «заслужить» любовь Цзян Чэна, пытается быть самой лучшей, самой удобной версией себя — он привык так поступать. Привык же, как и Цзян Чэн. Казалось бы, они разные. Имеющие разные жизни, разные характеры, разные цели. Кто из здравомыслящих людей скажет, что благородный, миролюбивый Лань Сичэнь и резкий, горделивый Цзян Чэн ковались по одной и той же форме, для выполнения одной и той же функции? Соответствовать высоким стандартам — вот их удел. Если их маски, будь то улыбка или грубость, спадут, окажется, что людей, которыми они привыкли быть, не существует. Безопаснее, если маска врастёт намертво. Лань Сичэнь нуждается в сиюминутных подтверждениях и проявлениях чувств не просто так — холодность с ним способна утопить его в самоуничижительных мыслях, в чём Цзян Чэн не раз убеждался. Только вот почему Лань Сичэнь так зависим от него, Цзян Чэн всё ещё не понимает. Он всё-таки не сделал ничего, чтобы влюбиться в него. А любят разве за что-то? Лань Сичэнь берёт всю ответственность за их отношения на себя. Цзян Чэн для него всегда является ориентиром. Как же давно Цзян Чэн это понимал, но осознал, кажется, только сейчас. Лань Сичэнь взял на себя слишком много. И сейчас, когда ему больнее всего, он не может выдавить из себя ни звука, не может поделиться своей болью. Не может, потому что это всё равно, что себя ещё раз разбить на части. Как тогда, в детстве. Цзян Чэн долго прятался от любви, долго сторонился. В бесконечных попытках стать лучше, достойнее, сильнее он потерял саму суть жизни. Он никого никогда не любил в романтическом смысле. Цзян Чэн подростком слушал, как его сверстники рассуждают о красоте девушек, и не понимал, зачем тратить на это время. Он всегда знал, что ему выберут жену. Юй Цзыюань выберет. И он послушает её. Послушается и женится на той, кто имеет благородное происхождение и нужный статус. Цзян Чэн не хотел быть, как Цзян Фэнмянь. Нет, он не влюбится в кого-то, с кем не суждено быть вместе. У него всегда был живой пример перед глазами — Юй Цзыюань. Если бы перед Цзян Чэном стоял выбор научиться любить всем сердцем и душой или постараться ни в кого не влюбиться, чтобы не причинить боли ни себе, ни кому-то ещё — он бы выбрал последнее. Лучше и не любить никогда, чем быть, как Юй Цзыюань или Цзян Фэнмянь. И Цзян Чэн не любил. Сначала приходилось заставлять себя держать чувства под контролем, ненавидя себя за глупость и слабость, искоренять симпатию. Он запирал себя всё глубже и глубже, пока не начал чувствовать абсолютно ничего. Пока Цзян Усянь убегал с книжкой Не Хуайсана в укромные места, Цзян Чэн про себя смеялся над ним. Подумать только: как можно придаваться плотским утехам? Зачем? Когда Не Хуайсан приносил новую книжку, то Цзян Чэн разглядывал её только с теоритической точки зрения, запоминая позы. Когда придёт время, он не хочет опозориться. Цзян Чэн не испытывал стыда, разве что немного. Но, как бы это ни было, он думал лишь о том, что обязан продолжить род Цзян и быть достойным главой. Перспектива ходить по борделям и кабакам ему тоже не нравилась. В нём не было сексуального желания, в нём не было ничего — только долг. Пока Цзян Усянь пытался поделиться сюжетом своих снов с подтекстом, Цзян Чэн плевался. Ему было всё это чуждо, отчасти мерзко. Он не понимал, почему просто нельзя сдержать себя. Цзян Чэн редко прикасался к себе. Ему легче было перетерпеть реакцию тела, чем получить удовольствие. А что он сделал, чтобы заслужить это самое удовольствие? Почему ему должно было быть приятно? Он всё ещё был вторым. Он всё ещё не был достоин своего положения. Приятно будет от победы над Цзян Усянем, над всеми, а не от всяких непотребств. Именно поэтому Цзян Чэн, едва ли интересующийся плотскими утехами, был поражён своим сном с Лань Сичэнем. Да и каким сном! Да и с какими последствиями! Он никогда не просыпался с обляпанными спермой штанами. Но самое обескураживающее было то, что это Лань Сичэнь был всему причиной. Его голос, его руки, его запах. Было страшно, что толчком в пучину желания был именно Лань Сичэнь. Цзян Чэн сопротивлялся, как мог. Он не хотел ничего чувствовать. Он не хотел, чтобы ему было так же больно, как и Юй Цзыюань. Она была несчастна. Не на виду у всех — в глубине своих глаз. Юй Цзыюань была несчастна, но не слаба. И свою боль она превратила в ненависть. Цзян Чэн не хотел так. Именно поэтому он всю жизнь учился не чувствовать. Но потом появился Лань Сичэнь и всё изменил. «Мой разум, моё тело, моё сердце — всё твоё, только твоё. Нет никого, кому бы я доверился настолько. Я буду верен только тебе, я буду любить только тебя, я никогда не предам тебя, я не буду осуждать за ошибки, — Цзян Чэну кажется, что его сердце проломит рёбра и прыгнет прямо в руки Лань Сичэня. Беззвучные слёзы катятся из глаз. — Так много изменилось с того момента, когда ты появился в моей жизни. Я так счастлив, я так благодарен. Ты изменил меня в лучшую сторону. Ты показал мне другой, свой мир. Ты — самый лучший из людей, которых я когда-либо встречал. Я хочу запомнить тебя навсегда. Даже в следующей жизни я хочу встретить тебя, как и во всех последующих перерождениях. Пожалуйста, не забывай меня даже после моей смерти. Или даже если забудешь, ничего страшного. Ведь ты навсегда останешься в моём сердце. Мой Лань Хуань, моя первая и единственная любовь. Я…» — Я люблю тебя, — Цзян Чэн хоть и говорит тихо, но всё равно гнусавит. Он не может справиться со своими чувствами. Лань Сичэнь вздрагивает: — Ты… — Я люблю тебя, — повторяет Цзян Чэн. — И если… Если всё получится, мне вернут ядро. И… Лань Сичэнь резко приподнимается, смотрит неверяще: — Как? Цзян Чэн видит в полутьме, как дрожат его губы: — Цзян Усянь знает дорогу к Баошань Саньжэнь… Он обещал отвести меня, когда моё здоровье позволит… Только не говори никому. Неизвестно, получится ли. Горячая слеза капает на щёку Цзян Чэна: — Пусть Небеса благословят… Цзян Чэн сводит брови у переносицы, чтобы выглядеть серьёзно, но слёзы всё льются и льются из глаз. Их нельзя остановить даже силой воли. То ли алкоголь подводит, то ли собственная психика уже не выдерживает. Лань Сичэнь тоже плачет. Плачет и цепляется за Цзян Чэна. В глазах Лань Сичэня расцветает надежда. И это — единственное, что у них есть. Они прошли многое. Они отдали, отдают и будут отдавать другим свою бесстрашную молодость. Им нет другой судьбы, кроме как нести ответственность за жизни близких и чужих людей. Лань Сичэнь и Цзян Чэн могут лишь мечтать о том, что они всегда будут держать друг друга за руку, что они будут неразлучны, что солнце, луна и звёзды всегда будут освещать их путь. Цзян Чэн не может остановить своих слов: — Я даю тебе обещание… Нет. Я клянусь перед всеми предками, Небом и Землёй, что если мне вернут ядро, я всегда буду с тобой, — его речи ещё никогда не звучали так осознанно и твёрдо. Лань Сичэнь часто смаргивает слёзы, поджимает губы. — После всего, что ты услышал о моей семье, ты всё ещё… — Лань Сичэнь говорит тихо-тихо, грустно, не понимая абсолютно ничего. — Тебе не противно? Не страшно? Разве ты не разочарован? Цзян Чэн не жалеет Лань Сичэня. Цзян Чэн хочет разделить его боль, его правду, его жизнь. Он предельно искренен, но у него нет больше слов, чтобы выразить всю глубину своих чувств. Он просовывает руку себе за пазуху и достаёт то, чего уже давно не использовал — колокольчик ясности. Он звенит. Звенит, потому что нет у Цзян Чэна золотого ядра, которым можно было бы успокоить его звон. Он протягивает Лань Сичэню колокольчик. Это единственное, что он может предложить Лань Сичэню, с чем он имеет долгую эмоциональную связь. Лань Сичэнь как-то неверяще смотрит на всё происходящее. Ещё недавно Цзян Чэн говорил, что не желает никакой свадьбы. Сейчас же Цзян Чэн сам как будто не ведает, что творит. Может, душевная боль за Лань Сичэня затмила ему разум. Может, он сам по себе сошёл с ума после всех издевательств тьмы, после её ужасающих иллюзий со смертью всех родных. Может, он просто хочет покоя. Время очень неудачное для того, что он делает. Но Цзян Чэн просто не знает, что ещё может сделать в подобной ситуации. Лань Сичэнь долго и тяжело смотрит на колокольчик ясности — не верит. — Он не имеет такого же значения, как ваша налобная лента, — Цзян Чэн говорит быстро и сбивчиво. — Но я хочу, чтобы он был у тебя. Мне больше нечего тебе предложить. Лань Сичэнь задушенно всхлипывает, склоняя голову. Он демонстрирует узелок налобной ленты. Как бы то ни было, он предоставляет Цзян Чэну выбор. Лань Сичэнь, верно, считает, что поступок предыдущего главы Лань очерняет его. Но это не так. Цзян Чэн одним движением развязывает налобную ленту. «Ты — это ты. Только твои поступки и помыслы определяют тебя». Лань Сичэнь в полном молчании повязывает ленту на левую руку Цзян Чэна, на ту, где находятся шрамы. Он забирает колокольчик, сжимая его в ладони. Вот и всё. Теперь они связаны негласной клятвой. Теперь ничто и никто ни на Земле, ни на Небесах не имеет права разлучить их. Только смерть. Самое святое таинство произошло в полной тишине. Они не целуются, не полыхают страстью и желанием. Никто ничего не говорит. Нет клятв в вечной любви, нет заверений в верности, нет обещаний. Они обнимаются. Прижимаются друг другу сильно-сильно: со всем трепетом, с верой в лучшее, с пониманием полной неизвестности. Никто не знает, сколько продлится их брак, но они постараются сделать друг друга счастливыми. Мерное дыхание, тёплые руки, горящие сердца. Свечи догорают и погружают покои во тьму, а они вовсе и не думают вставать и отстраняться. Они пытаются запомнить друг друга в своих объятиях, как будто обещая никогда не разлучаться и на всякий случай прощаясь навсегда.