Сорванный лотос

Цзян Чэн скачет на коне по полю. Тёплый, летний ветер оглаживает лицо. Цзян Чэн улыбается — сзади слышен топот копыт. На душе редкое ощущение полного спокойствия, радости. Как же дорога свобода! Разве сравнятся цветы из садов с теми, что на природе растут? Даже дышится легче, когда правила не сковывают по рукам и ногам. «Нужно будет собрать букет для Цзецзе». Судя по звуку, за ним скачут два всадника. Однако, когда Цзян Чэн мельком оборачивается, нет никого, кроме Лань Сичэня. — Лань Хуань, — Цзян Чэн громко смеётся. — Давай до леса наперегонки? Ему хочется отринуть все оковы, чтобы всё стало, как раньше. Чтобы снова стать ребёнком, который умел наслаждаться моментом. Хотя бы на некоторое время. Его быстро нагоняют. — Какой приз ждёт победителя? — Лань Сичэнь едва ли уделяет внимание дороге. Всё его внимание уделено Цзян Чэну. Цзян Чэн ведёт плечом. Ему особо нечего предложить Лань Сичэню. Цзян Чэн обращает внимание, что на лбу Лань Сичэня нет налобной ленты. Хоть Цзян Чэн никогда и не подвергался наказанию в Облачных глубинах, он помнит большинство их правил. Ленту нельзя снимать, когда вздумается. Он опускает взгляд и замечает, что белая лента находится у него, колыхаясь потоками ветра. Цзян Чэн немного удивлён. — Желание? — это единственное, что приходит ему на ум. Лань Сичэнь загадочно улыбается: — Тогда желание! Его лошадь срывается с места. Цзян Чэн спешит следом. Он гонит лошадь, немного склоняясь вперёд. Хоть Цзян Чэн и устроил всё ради забавы, но всё-таки победить он хочет. Он вырывается вперёд. На губах появляется лёгкая ухмылка. Ещё совсем немного — и он выиграл. Цзян Чэн улыбается, на мгновение оборачивается на Лань Сичэня, замечая в его глазах азарт погони. Они не играют в поддавки, и Цзян Чэну это нравится. Иначе бы вся игра потеряла смысл. Цзян Чэн смеётся и прикладывает все усилия, чтобы вырваться вперёд. Въезжая в лес, Цзян Чэн останавливает лошадь. Он кидает довольный взгляд на Лань Сичэня. По его выражению лица видно, что он ни капли не расстроен проигрышем. Неожиданный поток холодного ветра заставляет вздрогнуть. Цзян Чэн распахивает глаза и понимает, что всё ещё лежит на полу в своих покоях. Тело неприятно ломит из-за долгого лежания в одной позе. Но настроение, на диво, хорошее. Он так привык к кошмарам, что удивлён хорошим сном. У него нет ни единой идеи, почему судьба неожиданно смиловалась над ним. Цзян Чэн быстро понимает, почему проснулся. Лань Сичэнь, похоже, тоже заснувший, отстранился от Цзян Чэна. Он всю ночь, подобно плотному и тяжёлому одеялу, лежал на Цзян Чэне и согревал. Теперь же, когда он встал, Цзян Чэн не мог этого не заметить даже сквозь сон. — Доброе утро… — Лань Сичэнь потупил взгляд на своей налобной ленте, находящейся на руке Цзян Чэна. Сердце Цзян Чэна охватывает щемящая нежность. У Лань Сичэня на щеке полосы от того, что он лежал на груди Цзян Чэна. Его волосы выбились из причёски, взгляд ещё не полностью прояснился. Цзян Чэн сонно моргает, любуясь Лань Сичэнем. Однако, по Лань Сичэню не скажешь, что он весел. На его лице отражаются смешанные, сложные чувства. Он пристально смотрит на левую руку Цзян Чэна. Верно, воспоминания предыдущего вечера возникают в его голове. Он был пьян и невольно рассказал кое-что очень-очень серьёзное. По пробуждении нельзя не думать об этом. Даже если Цзян Чэн принял его с этим душевным грузом, даже если разделил его — Лань Сичэнь не может не размышлять. Лань Сичэнь, верно, никогда не хотел рассказывать это. Цзян Чэн слегка хмурится, видя растерянное состояние Лань Сичэня. Лишь после того, как Цзян Чэн приподнимается и невинно касается щекой скулы Лань Сичэня, они несмело встречаются взглядами. Не легки их мысли, губы не растягиваются в улыбке, слова забылись. Возможно, и Цзян Чэн вчера поспешил. Он не знает, выглядели ли его действия, как жалость. Могло ли показаться, что он отдал колокольчик, чтобы приободрить, напомнить о своих чувствах, переключить внимание? Цзян Чэн не знает. Из лести ли, жалости он идёт навстречу Лань Сичэню? Нет. Едва ли выспавшиеся, находящиеся в некой прострации, утомлённые. Цзян Чэну так дорого сидеть возле Лань Сичэня, смотреть на него. Лань Сичэнь выглядит так, будто и не проснулся ещё: кроткий, тихий, покорный. Потерянный в своих воспоминаниях и возрождённый откровением. Если бы боль, смятение, подавленность Лань Сичэня были бы осязаемыми, то Цзян Чэн бы забрал их полностью. Если бы это освободило Лань Сичэня от навязанного первородного греха, на самом деле не принадлежащего ему, с какой бы радостью Цзян Чэн пошёл на это! — Доброе утро, — Цзян Чэн вытаскивает заколку из прядей Лань Сичэня, аккуратно прочёсывает волосы пальцами, проходясь ногтями по коже головы. Ему хочется хоть как-то расшевелить Лань Сичэня, да только он не знает как. И Цзян Чэну ничего не остаётся, кроме как вспомнить недавний разговор с Лань Сичэнем. Точнее то, как Лань Сичэнь отвлекал его от плохого сна. Цзян Чэн легко целует Лань Сичэня в уголок губ:  — Знаешь, что мне сегодня снилось? Лань Сичэнь нежно улыбается. Его ресницы подрагивают. Цзян Чэн сидит так близко, что их дыхания переплетаются. Лань Сичэнь становится похож на миленького щеночка. Ну или Цзян Чэну просто так кажется. — И что же? Лань Сичэнь не предпринимает никаких действий. Не то чтобы ему не интересно, не то чтобы он сдавался на милость Цзян Чэна. Лань Сичэнь трепетно сохраняет момент в своей памяти — это видно по его глазам. Невольно вспоминается разговор с Лань Ванцзи. «Смотрю ли я на тебя так же, как и ты смотришь на меня?» — Ты, — отвечает Цзян Чэн, лениво потягиваясь. Лань Сичэнь ведёт ладонями вниз по его бокам. — Мы катались на лошадях, а потом скакали наперегонки. Сердце Лань Сичэня постепенно оттаивает. Холод воспоминаний заполняют другие события и ощущения. Цзян Чэн, как может, как не умеет, но старается, пытается утолить его печали. — Кто же выиграл? — с интересом спрашивает Лань Сичэнь. Цзян Чэн довольно поднимает подбородок: — Я, конечно. Лань Сичэнь, как и во сне, только улыбается: — У меня не было сомнений, — он мажет губами по щеке Цзян Чэна. — Ты у меня самый лучший. Пусть Цзян Чэн и не любит себя, пусть он и не уверен, «правильно» ли, «по-настоящему» ли он любит Лань Сичэня, но внутри него цветёт именно лотос, и отдаст он его только Лань Сичэню. Сегодня все гости Пристани Лотоса отправляются домой — в Дунчжи следует почтить предков, поднести им дары. Но Цзян Чэн хочет сделать кое-что прежде, чем Лань Сичэнь отправится в Гусу. — Мы должны сходить кое-куда, — Цзян Чэн поднимается первым, преисполненный внутренней смелостью. — Только давай быстро соберёмся. Лань Сичэнь, заинтригованный инициативой Цзян Чэна, кивает. Они быстро приводят себя в порядок. Цзян Чэн расчёсывается, даже не глядя на Лань Сичэня. Он хочет поспешить, пока голова не работает, а эмоции главенствуют над разумом. Цзян Чэн перевязывает налобную ленту, обматывая её вокруг левого предплечья и пряча под рукавом. Это — его драгоценность. Он никому её не покажет. Лань Сичэнь приводит в надлежащий вид ханьфу Цзян Чэна, а Цзян Чэн помогает в этом Лань Сичэню. Они второпях выходят из покоев, накинув капюшоны зимних накидок. На Лань Сичэне всё ещё нет ленты. Чем меньше людей увидит его голову «непокрытой», тем лучше. Цзян Чэн держит спокойное, серьёзное лицо, да только вся смелость испаряется с каждым шагом. Подкатывает иррациональный страх. Цзян Чэн пытается отмахнуться от него, однако ещё больше концентрируется на этой эмоции. «Какая удача, что нам на пути пока никто не встретился, — Цзян Чэн намеренно выбирает окружные тропы. — Иначе слухи пошли бы быстрее, чем мы бы успели ступить ещё один шаг». И всё равно внутри раскачивается неясная тревога. Голова кружится от волнения, шаг становится нетвёрдым. Цзян Чэн с трепетом входит в Храм предков. Ему даже немного страшно. Он хотел бы поругать себя за свою горячность, да тянуть больше не может. Отношения с Лань Сичэнем и так слишком долго оставались тайной. Неужели Цзян Чэн трус? Если нет, то чего ему стесняться? Лань Сичэня? Своего любимого человека? Цзян Чэн в таком случае потеряет уважение к самому себе. Да только он никак не может собраться с мыслями. Тянет время и одновременно поносит себя за это. Цзян Чэн упрямо сжимает челюсть, зажигает благовония и становится на колени. Ему становится ещё страшнее: кажется, будто строгий взгляд Юй Цзыюань, как и в детстве, пригвоздил его к месту и выбил все слова из груди. Лань Сичэнь становится рядом, следуя негласным правилам. А Цзян Чэн действительно пугается, хотя пугаться — некого — нечего. Юй Цзыюань столько раз предвкушала тот момент, когда Цзян Чэн станет главой ордена. Это желание горело в её глазах, оставалось невысказанным, но подразумевалась. Но сейчас Цзян Чэн пришёл рассказать о другом. Он не выполнит её волю: уступит власть Цзян Усяню, оставит свои и её, Юй Цзыюань, амбиции. Он покидает Юньмэн. Уезжает не от слабости, но из-за внутренней силы и понимания, что счастье заключается в людях, а не в каком-то определённом месте. Цзян Чэн кидает взгляд на Лань Сичэня. Никто не знает, сможет ли орден Гусу Лань стать Цзян Чэну новым, настоящим домом. Никто не гарантирует, что у него не будет проблем. Но Цзян Чэн, подобно чистой реке, преподносит свои воды не только землям Юньмэна, но и тем, кто в нём нуждается. — Матушка… — Цзян Чэн со всей силы сжимает кулаки, склоняя голову. Его голос дрожит от волнения. — Матушка, этот сын пришёл к Вам с новостью. Лань Хуань… я… «Да чёрт побери! — Цзян Чэн готов сам себе дать пощёчину за запинки. — Перестань мямлить! Позорище!» — Матушка, я и Цзэу-цзюнь хотим вступить в брак, — он старательно подбирает каждое слово, будто его могут прервать в любой момент и выгнать вон. Да только не может никто. Мёртвые молчат. Сбоку слышится тихий вздох. Цзян Чэн привёл Лань Сичэня, чтобы рассказать всем предкам о том, чего пока не знает никто из живых. Это означает многое: намного больше, чем можно передать словами. Поступок, что дороже всех драгоценностей Поднебесной и громче всех клятв. — Мы постараемся вести праведную и благочестивую жизнь, — Цзян Чэн шумно сглатывает слюну. В горле становится очень сухо от волнения. — Будем поддерживать и уважать друг друга. Цзян Чэн тяжело вздыхает и прикрывает веки. Он делает это не ради себя, но ради Лань Сичэня. Поступком, а не словами просит прощения за всю неопределённость, за весь хаос, за переживания, что привнёс в жизнь Лань Сичэня. Цзян Чэн останавливает взгляд на именной табличке Юй Цзыюань. — Матушка… — Цзян Чэн тяжело вздыхает. В душе столько мыслей, что они все путаются с каждым мгновением всё больше и больше. — Прошу Вас, не держите на меня обиды. Этот сын вскоре станет частью другого ордена. Как досадна собственная дрожь! Цзян Чэн чувствует себя жалким. Не так он должен представлять Лань Сичэня предкам. Не так. Нужно с гордостью, с уверенностью, с радостью. Почему же он испытывает такой стресс? Слабак! — Достопочтенная госпожа Юй, достопочтенный господин Цзян, все великие предки ордена Юньмэн Цзян, — Лань Сичэнь вступает в разговор. — Прошу доверить мне судьбу Цзян Чэна. Я даю слово быть верным и почтительным мужем, обещаю помогать и доверять ему во всём. Цзян Чэн преисполняется уверенности из-за слов Лань Сичэня. Цзян Чэн взволнованно обращает взгляд к табличкам своих предков. Он уже не чувствует себя слабым — рядом с ним стоит Лань Сичэнь. Ни у кого из них пред глазами нет и не было примера счастливой семьи. Их родители не похожи, несчастны по-своему. Но Цзян Чэн верит, что они будут исключением. Он надеется, что быт и проблемы не погребут их. — Я, Цзян Ваньинь, обещаю принести семье Лань только уважение и почёт, приложить все усилия, чтобы человек, который стоит сегодня рядом со мной, был счастлив. Прошу, дайте нам своё благословение! Цзян Чэн глубоко вдыхает, делая первый поклон. Он слышит шорох одежд сбоку — Лань Сичэнь следует его примеру. Цзян Чэн останавливается после второго поклона. — Мы имеем право сделать это, — негромко говорит Лань Сичэнь. Он готов совершить третий поклон прямо сейчас. В этом нет никаких сомнений. Цзян Чэн качает головой: — Нет. Мы сделаем всё, как полагается, — Цзян Чэн встаёт на ноги. — Нечего спешить. Сначала нужно получить разрешение учителя Лань и старейшин твоего ордена. Не нужно лишний раз давать им поводы для сомнений в наших намерениях. Он не будет переступать через правила в свою угоду. Цзян Усянь и Лань Ванцзи совершили поклоны во время войны, не зная, что принесёт следующий день. Каждый из них не ведал, доживёт ли до мирного времени. Можно осуждать их за беспечность, можно относиться с пониманием. Однако, те три поклона были их надеждой. Они совершили то, что совершили. Если бы один из них умер на поле боя, они могли бы рассчитывать на то, что их похоронят рядом, как и полагается супругам. — Ты хочешь, чтобы я рассказал обо всём дяде? — Лань Сичэнь не удерживает своего вопроса, полного искреннего удивления. — Ну конечно, — отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь безумно рад покориться услышанному. — И семье, и друзьям? Мы объявим сегодня всем? Цзян Чэн кивает. Нет больше смысла скрывать. Они выходят из Храма предков. Лань Сичэнь направляется к своим покоям. Цзян Чэн идёт за ним, всё ещё ошарашенный своим смелым решением. События набирают темп. Цзян Чэн чувствует и облегчение, и тревогу, и радость. — Я не буду просить разрешения у дяди или старейшин, — уверенно, немного горделиво говорит Лань Сичэнь. — По возвращении в Облачные Глубины и поклонении предкам, я оповещу их о предстоящем торжестве. Цзян Чэн сводит брови у переносицы, ничего не отвечая. Лань Сичэнь касается руки Цзян Чэна, но он смущённо хмурится и отстраняется. Лань Сичэнь устремляет на Цзян Чэна вопросительный взгляд. — Ладони вспотели, — поясняет Цзян Чэн. — Не трогай. Лань Сичэнь по-доброму усмехается: — Разве это имеет значение? — он упрямо берёт Цзян Чэна за руку, переплетая мизинцы. Цзян Чэн мысленно благодарит всех богов за то, что у клановых одежд ордена Гусу Лань длинные рукава, которые скрывают от всякого взора то, что они вытворяют. «Бесстыдство среди бела дня», — Цзян Чэн пытается вырвать руку, но Лань Сичэнь не позволяет. За ласковой улыбкой Лань Сичэня скрывается невообразимая сила. Цзян Чэн переводит на Лань Сичэня возмущённый взгляд. — «Ты — это ты, — Лань Сичэнь выводит иероглифы на внутренней стороне ладони Цзян Чэна. — В торжественных одеждах, лишь в нижних штанах, уставший или полный энергии, в хорошем или плохом настроении, запачкавшийся ли, вспотевший. Ты — это ты. Понимаешь?» Цзян Чэн постоянно стыдится перед Лань Сичэнем пасть в грязь лицом. Боится, что на него посмотрят с брезгливостью или с неприязнью. Но Лань Сичэнь снова и снова неустанно пытается донести до Цзян Чэна одну простую вещь — он любим. И в беспомощной, захлёстывающей истерике, и в мягкой, немного неуклюжей, но искренней ласке. — «Понимаю». Цзян Чэн абсолютно не понимает подобного. В его понимании он должен соответствовать Лань Сичэню, соответствовать высоким стандартам и следить за внешностью. Они заходят в покои Лань Сичэня. Цзян Чэн впервые здесь. Лань Сичэнь лишь ночует здесь, но не живёт. Это и видно. Если бы Цзян Чэн не знал, чьи это покои, он бы подумал, что хозяин давно оставил это место и что слуги лишь из уважения убираются здесь. Вещей почти нет, а если и есть, то они лежат в идеальном порядке. Лань Сичэнь достаёт ленту, но завязывает её по-другому. Раньше бы Цзян Чэн не заметил этого, но сейчас, проведя с Лань Сичэнем много времени, он замечает любую изменившуюся мелочь. Лань Сичэнь обворачивает ленту вокруг пучка и только тогда завязывает узел. — Так завязывают ленты члены клана, которые состоят в браке, — поясняет Лань Сичэнь, замечая заинтересованный взгляд Цзян Чэна. Цзян Чэн этого не знал. Единственное, что он помнит о налобных лентах клана Гусу Лань — это причины, по которым их нельзя трогать. Но о подобных традициях он слышит впервые. Цзян Чэн не помнит, чтобы видел подобное у кого-то, пока был на обучении. Но Цзян Чэн и не присматривался особо. Цзян Чэн возражает: — Но мы ещё не состоим. Лань Сичэнь легко улыбается, подходя к Цзян Чэну ближе. — Скоро будем. Цзян Чэн упрямо сопит. Он опасается, что Лань Сичэнь ведёт себя слишком самоуверенно. — Скоро будем, но с одним условием, — вдруг серьёзно заявляет Лань Сичэнь. Цзян Чэн внутренне напрягается. Что за условие такое, что Лань Сичэнь стал таким сосредоточенным? У Цзян Чэна в голове ни одной догадки. Однако, нет ничего, чего он не смог бы сделать для Лань Сичэня. — И что это за условие? Лань Сичэнь склоняется к уху Цзян Чэна, будто собирается сообщить какую-то тайну. Цзян Чэн поддаётся вперёд. Неужели ему скажут о каком-то странном ритуале или традиции? Что в клане Гусу Лань есть такого секретного? Что они скрывают? — Мы вступим в брак, если… «Да говори уже!» — Цзян Чэн сжимает челюсть, чтобы сдержать лицо независимо от того, что он услышит. Лань Сичэнь начинает говорить тихим и серьёзным голосом: — Если ты будешь иногда готовить суп из корня лотоса, — под конец он фыркает от смеха. Цзян Чэн тут же легонько толкает Лань Сичэня в грудь. — Что ещё за глупости? — Цзян Чэн хмурится, но лишь для вида. — Смеёшься надо мной? Лань Сичэнь примирительно кладёт руки ему на талию: — Ну А-Чэн, ну солнце моё ясное, — он улыбается, ни капли не раскаивающийся за свою шутку. — Ну не будь таким серьёзным. Всё будет хорошо. Дядя обязательно примет тебя. У нас будет самая пышная свадьба, которую только видела Поднебесная. Не переживай ни о чём. Лань Сичэнь целует его в скулу, водит по коже кончиком носа — всячески ласкается. Цзян Чэн отворачивает лицо — на самом деле он полон смущения. — Будет тебе суп, — бурчит Цзян Чэн. — Успокойся уже, ну. Лань Сичэнь радостно обнимает Цзян Чэна крепко-крепко: — Вот увидишь, — его глаза мечтательно горят. — Всё пойдёт наилучшим образом. Цзян Чэн хоть и полон беспокойства, но кивает. В груди пульсирует какой-то неприятный дискомфорт, но Цзян Чэн старается не замечать его. Тревога за будущее пустит корни, только дай повод. Цзян Чэн тяжело вздыхает. Возможно, он слишком накручивает себя. Цзян Чэн чувствует, как Лань Сичэнь обвивает его талию руками и кладёт голову ему на плечо. Он только сейчас замечает, насколько комфортна утренняя тишина. — Я приеду вечером с хорошими новостями, и мы с тобою пойдём куда-нибудь поесть пельменей, — Лань Сичэнь неспешно покачивается на месте. — Скорее всего Лань Ванцзи тоже приедет. Цзян Чэн приобнимает Лань Сичэня за плечи: — Мы только сами пойдём ужинать? Лань Сичэнь некоторое время молчит. Не то что бы Цзян Чэн ждёт ответа прямо сейчас. — Возьмём с собой Сюэ Чэнмэя, — говорит Лань Сичэнь. — И Вэнь Юаня тоже, если хочешь. Цзян Чэн ведёт бровью. Он думал, что Лань Сичэнь всё-таки решит сесть с Лань Ванцзи за один стол, делая шаг к примирению. В Дунчжи никто не выясняет отношения — все стараются быть лояльными к людям вокруг. В этот день очень важно оставаться в состоянии покоя: избегать излишней суеты, стараться находиться в радости и умиротворении. Но Лань Сичэнь, похоже, не собирается мириться с Лань Ванцзи. — Они будут баловаться, — предупреждает Цзян Чэн. — Я не против, — смиренно отвечает Лань Сичэнь. Цзян Чэн тихо усмехается. Иногда и не поймёшь, чего добивается Лань Сичэнь. Цзян Чэн ещё не совсем понимает, что Лань Сичэнь чувствует по отношению к тому, что Цзян Чэн часто возится с чужими детьми. Лань Сичэнь вроде и не привык к ним, но всё-таки и не против, если они будут проводить время вместе. И всё-таки Цзян Чэну не верится, что они с Лань Сичэнем скоро вступят в брак. Вот просто не может он осознать, что у него есть человек, которому он всецело доверяет. Они непохожи и одновременно одинаковы во многом. У них не было общего детства, не будет общих детей. У них была общая война, которая обмыла их с головы до ног. Не самое благоприятное время для налаживания взаимоотношений. И всё же их горящие души почему-то притянуло друг к другу. «Если разобраться, то сегодня была первая ночь, когда мы спали вместе», — Цзян Чэн усмехается про себя. Он не так это всё представлял. Они умывались, обнимались после ночи, полной жестокой правды. Так и не надев своих масок, они смотрели друг другу в глаза, считывая эмоции. Их уста не немы. Они не сторонятся друг друга в своих слабостях, в своей растерянности, в своём несуществующем стыде перед друг другом. Но Цзян Чэн, смотрящий сейчас на Лань Сичэня, понимает, что они — одно целое. Они, не разделившие ложе, едва ли являющиеся любовниками, роднее друзей. Заполненные пониманием, честностью, заботой. Те, ночные, те — они. Внезапная резь в сердце поражает Цзян Чэна. Он приглушённо болезненно стонет. С Лань Сичэня тут же спадает вся краска. Он без лишних вопросов хватает запястье, прощупывая пульс. — Тебе нужно прилечь, — Лань Сичэнь заботливо помогает Цзян Чэну. — Я позову деву Вэнь. Цзян Чэн цепляется за его ханьфу: — Не нужно. Ты же знаешь, это иногда бывает. Лань Сичэнь знает, и всё равно беспокоится. Он поджимает губы. Верно, действительно нет ничего серьёзного. Иначе бы уже мчал с Цзян Чэном на руках к целителям или начал переливать ци. Кровать пахнет Лань Сичэнем. Цзян Чэн невольно вдыхает полной грудью. Лань Сичэнь обеспокоенно заглядывает в глаза Цзян Чэна. — За что ты так переживаешь? — он трепетно поправляет одеяло. — За решение дяди? Старейшин? За что? Цзян Чэн качает головой. — Я не переживаю, — он прикрывает веки, нежась в чужой постели. — Оно само. Цзян Чэн прикрывает веки. Он не знает причины. Может, это — последствие вчерашнего вечера. — Цзян Чэн. Слыша знакомый голос, он неверяще открывает глаза. Цзян Чэн не верит увиденному. Всё такая же, какой он её запомнил. Величественная, сильная, уверенная. — Матушка… — в нём и горечь, и благоговение. Цзян Чэн хочет встать, но тело не слушается. Он будто к кровати прикован. — Лежи спокойно, — хмыкает Юй Цзыюань. — Набегался уже. Цзян Чэн тушуется. Если бы он сейчас стоял, то не удержался бы на ногах, рухнул бы на колени. Цзян Чэн пытается сдержаться, но горячие слёзы всё равно катятся с уголков глаз по вискам. Взгляд размывается. Цзян Чэну приходится часто моргать, чтобы иметь возможность чётко видеть Юй Цзыюань. Сколько чувств в нём! Сколько пробудившейся тоски! Как он скучал по Юй Цзыюань! Как горевал! И оказывается, всё до конца не выплакал. — Матушка, я очень рад Вас видеть, — ком в горле мешает говорить. Юй Цзыюань кидает на него раздражённый взгляд: — Не хнычь. Цзян Чэн закусывает губу, чтобы переключиться на это. Он не должен в таком виде представать перед Юй Цзыюань. И всё равно он подрагивает от беззвучных рыданий. Как же ему хочется обнять её! Как хочется хотя бы дотронуться! Как же тянет сердце! Сколько хочется рассказать! Юй Цзыюань, поджав губы, смотрит на него: – Ну что, пригрел змею на груди? — она с упрёком ведёт бровью. — Укусила? Доволен? Глаза Цзян Чэна широко распахиваются. Откуда Юй Цзыюань знает обо всём? Откуда она знает про Сюэ Яна? Это же случилось после ритуала с кольцом. Он же подействовал! Цзян Чэн точно помнит! Помнит! Неужели, не до конца? По телу прокатывается страх. Неужели Цзян Чэн не справился? Неужели он подвёл Юй Цзыюань? — Этот паршивец, Цзян Усянь, каждый день твоему папаше жаловался, а слышали все! Как он мне надоел! — Юй Цзыюань не собирается ничего скрывать. – Даже в загробном мире от него нет спасения! Приходил и бубнил без передышки! От него одна головная боль! Цзян Чэн вступается за Цзян Усяня: — Матушка, простите его. Он очень переживал, — Цзян Чэн оправдывает его в глазах Юй Цзыюань. — Но скоро всё будет хорошо: Цзян Усянь отведёт меня к Баошань Саньжэнь. Если великая наставница соблаговолит, мне вернут ядро. Цзян Усянь, он… Юй Цзыюань прерывает его: — Что за бред?! Не он ли плакался о том, что возможна только пересадка? Цзян Чэну кажется, что из его груди выбили весь воздух. — Матушка, этого не может быть… — Цзян Чэн пытается найти причину, по которой Юй Цзыюань так думает. Он старается сделать свой голос уверенным. — Матушка, может, он искал разные варианты? Цзян Усянь не мог обмануть меня! Он не такой! Юй Цзыюань чертыхается: — Думаешь, я лгу тебе?! Цзян Чэн опускает глаза. Его душа полна сомнений. Цзян Чэн не верит Юй Цзыюань. Отказывается верить. Цзян Усянь, его брат, — не лжец. Цзян Чэн уверен: Цзян Усянь никогда бы не поступил с ним подобным образом. — Но если он собирается мне пересадить ядро, то чьё? Юй Цзыюань поджимает губы — ей нечего сказать. — Матушка, уверен, он просто не сразу вспомнил об этом, — Цзян Чэн говорит примирительным тоном. Он не хочет, чтобы столь дорогая сердцу встреча закончилась вот так. «Ему было тяжело раньше. Понятно, почему он не хотел и не мог вспоминать тяжёлые времена». Юй Цзыюань горделиво дёргает уголками губ: – Надеюсь, в этот раз я ошибаюсь. Но не доверяй ему. Он уже не раз приносил беду в наш дом, — она опускает взгляд на Лань Сичэня, ушедшего в неглубокую медитацию. — Но я пришла сюда по другому поводу. Она придирчиво осматривает его, будто заглядывая в душу. Хочется скрыть Лань Сичэня от её строгого взгляда. Цзян Чэн опасается предрассудков, разговоров о сложностях с наследниками и упрёков. Он не привёл в дом деву — это его введут в другую семью. – Неплохой выбор, — с её вердиктом приходит облегчение. А следующая фраза и вовсе вызывает смешанные чувства. — Уж точно лучше, чем у Цзян Усяня. «Он и о Лань Ванцзи Вам рассказывал?» – И не попадайся мне больше на глаза, — безразлично кидает Юй Цзыюань. — В Гусу будешь жить, так в Гусу. Мне плевать. Слова Юй Цзыюань нельзя принимать за чистую монету. Она — часть мира мёртвых. Пока Цзян Чэн жив, они не пересекаются. Но если Цзян Чэн умрёт, то он попадёт к умершим членам своей семьи, попадёт к Юй Цзыюань. Вот она и пожелала в своей специфичной манере, чтобы Цзян Чэн жил долго. Ведь если Цзян Чэн будет жить, то на глаза он ей точно уж не попадётся. Но Цзян Чэна тревожит ещё один вопрос: — Матушка, ко мне часто является во снах один умерший человек. Взгляд Юй Цзыюань холодеет: — Кто? Цзян Чэн не хочет углубляться в это: — Не тот, кого я бы хотел видеть. Юй Цзыюань закатывает глаза: — Это когда ты стал от меня что-то скрывать? — она скрещивает руки перед грудью. — От кого научился? Цзян Чэн опускает взгляд. — Кем бы он ни был, он делает зло как для тебя, так и для себя, – отвечает Юй Цзыюань. — Чем чаще он к тебе приходит, тем дальше он в очереди на перерождение. Своим присутствием он наполняет тебя энергией Инь. Чем дольше он с тобой, тем больше Инь в тебя вливается. А у тебя и так нечем создать баланс. Сделай с этим уже что-нибудь! Не маленький! Цзян Чэн послушно кивает. Он вообще молчит, что Цзинь Гуанъяо ещё и тьму использовал, когда появлялся. Иначе Юй Цзыюань точно найдёт способ, чтобы хорошенько ему треснуть. — Всё, мне пора, — она разворачивается. — Береги себя. Понял? Сердце Цзян Чэна трепещет: — Матушка… — Замолчи! Не нужно мне всех этих глупостей! — её голос звучит очень строго. — Ты понял меня?! Цзян Чэн сводит брови у переносицы: — Да. Юй Цзыюань исчезает. Цзян Чэн распахивает глаза. Явь ли? Сон? Лань Сичэнь действительно сидит в позе для медитаций. — Она благословила нас, — негромко говорит Цзян Чэн. Лань Сичэнь открывает глаза и тут же тянется к щеке Цзян Чэна. Оказывается, Цзян Чэн плачет и в реальности. — Что? — переспрашивает Лань Сичэнь. — Моя Матушка, — Цзян Чэн медленно садится на кровати. — Она… Цзян Чэн улыбается сквозь слёзы. Он увидел её ещё раз! Он так счастлив! — Она дала нам своё благословение, — Цзян Чэн тянется к Лань Сичэню и легонько целует его. — Благословила наш брак. До Лань Сичэня наконец доходит. Это всё очень важно для Цзян Чэна. Даже сейчас, после смерти родителей, он неосознанно ищет одобрения. Не у Цзян Фэнмяня, но у Юй Цзыюань. Она всегда была чем-то недовольна. Но то, что Юй Цзыюань одобряет брак с Лань Сичэнем — а она одобряет его, в этом даже нет сомнений –, делает Цзян Чэна самым счастливым человеком в Поднебесной. Лань Сичэнь широко улыбается и обнимает Цзян Чэна. Не важно, действительно ли Юй Цзыюань приходила, или это было лишь игрой сознания, сном. Просто Цзян Чэну очень важно знать, что Лань Сичэня, его Лань Сичэня, одобрила строгая и бескомпромиссная Юй Цзыюань. Цзян Чэн верит, что всё это произошло на самом деле. — Мы присоединимся к Не Минцзюэ и Не Хуайсану за завтраком? — Лань Сичэнь целует Цзян Чэна в уголок глаз. — Присоединяйся, если хочешь есть, — отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь с подозрением смотрит на него: — А ты разве не голоден? Цзян Чэн отрицательно качает головой: — Потом. Они оба знают, что это «потом» может затянуться. Цзян Чэн может не захотеть есть до обеда, а то и до вечера. Нельзя так: присутствовать на тренировках, баловаться с Сюэ Яном и Вэнь Юанем, гулять, когда позволяет погода, и редко есть. Точнее, как — редко? Немного с утра, немного — в обед. Аппетит приходит к Цзян Чэну под вечер. Вот тогда он ест всё, что Лань Сичэнь подкладывает ему в плошку. Он понимает, что это — нездоровое поведение. Конечно, Цзян Чэну немного стыдно за себя. Однако, Лань Сичэнь ничего не говорит и лишь помогает Цзян Чэну придерживаться специальной диеты, которую выбрала для него госпожа Вэнь. Лань Сичэнь пытается мягко повлиять на режим питания Цзян Чэна, настаивать на хорошем завтраке и обеде. Лань Сичэнь очень старается. Он даже сам стал питаться, как Цзян Чэн, чтобы и в этом поддержать его. — Но ты должен поесть, — заявляет Цзян Чэн. — Ведь сразу после завтрака они улетают. И ты, полагаю, вместе с ними. — Я немного задержусь, — уклончиво отвечает Лань Сичэнь. Что-то подсказывает Цзян Чэну, что Лань Сичэнь будет с Цзян Чэном до того момента, пока он не позавтракает. — Мне нужно уладить ещё одно дело, — уверенно говорит Цзян Чэн. — И тогда мы поедим. Лань Сичэнь с готовностью отстраняется. Они выходят из покоев. Зимний воздух приятно освежает. Они двигаются на кухню. Лань Сичэнь больше не надевает капюшон. Он просто светится от счастья и внутренней удовлетворённости. Цзян Чэн ничего не говорит на этот счёт. Лань Сичэнь будто перед всем миром жаждет похвастаться своим счастьем, своим семейным статусом и особенно Цзян Чэном. На его губах держится искренняя и широкая улыбка. Лань Сичэнь, кажется, никогда не был настолько доволен, как сейчас. Цзян Чэн любуется проснувшейся Пристанью Лотоса. Его душа полна умиротворения. Они заходят на кухню. Все тут же здороваются. — Всё готово? — Цзян Чэн проходится по кухне глазами. Слуга тут же подносит ему переноску с едой: — Господин, куда её следует занести? Цзян Чэн качает головой: — В этом нет необходимости. Цзян Чэн тянется, чтобы взять её, но Лань Сичэнь опережает. Он подхватывает переноску в несколько уровней, которая по приказу Цзян Чэна забита под завязку, с грацией журавля. — Пойдём, — Лань Сичэнь легонько касается свободной рукой поясницы Цзян Чэна. «Я бы нёс её двумя руками, — Цзян Чэн с некой завистью смотрит на Лань Сичэня. — Надеюсь, я когда-нибудь снова буду иметь золотое ядро». Цзян Чэн ведёт их в дальние сады Пристани лотоса. Он знает дорогу к новому дому Вэней. Цзян Чэн ещё вчера приказал приготовить много пельменей с разными начинками: с мясом, с морепродуктами, с рыбой. Он так же не забыл про Вэнь Юаня и велел приготовить танъюаней — именно они занимают весь верхний уровень переноски. — К кому мы направляемся? — интересуется Лань Сичэнь. — К госпоже Вэнь, — отвечает Цзян Чэн. — Хочу лично сообщить ей обо всём. Не хочется, чтобы она узнала об этом не на прямую: через слуг или через слухи. Как будто она — совершенно чужой человек. Нет. Это не так. Именно поэтому Цзян Чэн хочет рассказать ей обо всём сам, хотя волнение внутри заставляет сердце колотиться в несколько раз быстрее. Именно поэтому он хочет угостить её, освободив её время от готовки. Цзян Чэн хочет, чтобы она отдохнула сегодня. Госпожа Вэнь — очень дорога Цзян Чэну. Он не может этого отрицать. — Мы же можем пригласить её на торжество? Лань Сичэнь улыбается: — Конечно можем, — он снова берёт Цзян Чэна за руку. Внутри взрывается радость. На этот раз Цзян Чэн не противится. Его щёки трогает лёгкий румянец. Хочется прямо сейчас дёрнуть Лань Сичэня к себе и поцеловать. Цзян Чэн сильно-сильно сжимает ладонь Лань Сичэня. Цзян Чэн поворачивается к Лань Сичэню. Он скользит взглядом по точёным чертам лица: по густым бровям и ресницам, по покатому носу и тонким губам. Цзян Чэну кажется, что он бы мог никогда не отрывать взгляда от Лань Сичэня. «Спасибо, что ты есть в моей жизни». Цзян Чэн стучит в дверь, отпуская руку Лань Сичэня. Их не заставляют долго ждать. Вэнь Нин открывает дверь и тут же склоняется в глубоком поклоне. — Доброе утро! Цзэу-цзюнь! Молодой господин Цзян! Цзян Чэн недовольно закатывает глаза — он надеялся, что ему откроет госпожа Вэнь. — Позови Тётушку, — приказывает Цзян Чэн. — Здравствуй-здравствуй! — госпожа Вэнь сама спешит к ним. — Какой ты молодец! Сам к нам в гости пришёл! Очень хорошо! Так ты быстро на поправку пойдёшь! Цзян Чэн даёт знак Лань Сичэню, чтобы он отдал переноску Вэнь Нину. — Тётушка, я хочу Вам кое-что рассказать. Цзян Чэн бросает многозначительный взгляд на Вэнь Нина, который тут же ещё раз глубоко кланяется и скрывается с глаз долой. Цзян Чэн и так едва ли знает, как и что говорить, а тут ещё и ненужный слушатель. Госпожа Вэнь переводит взгляд на Лань Сичэня. Она ведёт бровью, а потом широко улыбается. — Поздравляю вас, мои дорогие! Цзян Чэн глуповато приоткрывает рот. — Какие хорошие новости! — госпожа Вэнь весело смеётся. — Вы мне прямо настроение подняли! Цзян Чэн, кажется, понимает. Лента Лань Сичэня всё сказала вместо Цзян Чэна. Не нужно слов. Цзян Чэн искренне поражается мудрости госпожи Вэнь. — А я тоже приготовила кое-что вкусное! — госпожа Вэнь радушно улыбается. — Пойдёмте. Я разбужу А-Юаня. Цзян Чэн смущенно улыбается. Он вроде и привык к нескончаемой энергии госпожи Вэнь, но почему-то каждый раз для него, как первый. Его сердце согревается незатейливой, но бесценной заботой. — А ты такой бледненький! — госпожа Вэнь щипает Цзян Чэна за щёчку, как ребёнка. — Опять, поди, ничего не ел! От непослушный! Цзян Чэн совсем робеет: — Тётушка… Взрыв сигнального огня прерывает его. В сером небе примерно за несколько ли от Юньмэна распускается золотой пион. Сердце Цзян Чэна пропускает удар. Это — не просто просьба о помощи. Выстрел был сделан огнём наивысшего ранга. Сердце Цзян Чэна пропускает удар — он деревенеет. Лань Сичэнь же не медлит. Вскакивает на меч и мчится вдаль. — Простите, — Цзян Чэн видит в небе Не Минцзюэ, Цзян Усяня и ещё нескольких адептов. Они, быстро среагировав, уже мчатся к месту запуска сигнального огня. — Не в этот раз. Цзян Чэн, не помня себя, мчится к главному входу в резиденцию. Он, без тьмы, без золотого ядра, может только полагаться на других. В таких ситуациях он бессилен. «Кто из Ланьлина сунулся сюда в такое время?» — в голове есть лишь несколько вариантов, и все они не весёлые. Он замечает Цзян Яньли, стоящую совсем недалеко от в резиденции и взволнованно вглядывающуюся в небо. — Цзецзе, — Цзян Чэн берёт её под руку. — Цзецзе, пойдём отсюда. Цзян Яньли качает головой: — А-Чэн, не тяни меня, — она упрямо стоит на месте. — Мне нужно знать, кто пострадал. Цзян Чэн не слушает её. Цзян Яньли носит под сердцем ребёнка. Ей, беременной, не стоит ничего видеть, что бы ни случилось. — А-Чэн! — она, кажется, впервые прикрикивает на него. — Это же может быть А-Сюань! — Госпожа Цзинь, вам действительно лучше не находиться здесь, — Не Хуайсан появился так незаметно, что Цзян Чэн даже не услышал его шагов. — Полагаю, если… Не Хуайсан вдруг широко распахивает глаза, с ужасом вглядываясь в небо. Цзян Чэн поворачивается, чтобы обнаружить причину его шока. На руках Не Минцзюэ лежит бездыханный Цзинь Цзысюань. Из его ног торчат кости — у него открытые переломы. А то, что стало со ступнями, ступнями даже не назовёшь. Всё его золотое ханьфу пропитано кровью, которая пачкает и Не Минцзюэ. Его грудь пробита широким куском дерева, когда-то, похоже, являвшимся стволом. Из горла Цзян Яньли вырывается душераздирающий вой. Она хватается за живот, корчась от боли.