Сорванный лотос

Паника. Цзян Чэн подхватывает Цзян Яньли под локти, но поднять на руки её не может — он слишком слаб физически. Довести её до лекарей не представляется возможным. Помощь Не Хуайсана кажется неоценимой, ибо на какой-то момент кажется, что даже он сильнее Цзян Чэна. — Не Минцзюэ, быстрее! — Лань Сичэнь летит впереди, указывая путь к лекарям. Цзян Усянь быстро подлетает и берёт бледную, как полотно, Цзян Яньли на руки. Он реагирует быстро: на адреналине опережает Не Минцзюэ. Цзян Чэн смотрит им вслед и понимает, если бы он был в Пристани Лотоса один, он бы никак не смог помочь ни Цзинь Цзысюаню, ни Цзян Яньли. Он даже сейчас ничем не может помочь. У тех адептов, кто находится поблизости, смятение и ужас в глазах. Они застывают в полном непонимании, что нужно делать. — Что стоите?! — Цзян Чэн рявкает на них. — На мечи — и обследовать местность в каждом направлении! По несколько человек в каждую сторону! Потом придёте отчитаться! Или думаете глава Цзинь сам с меча упал?! Адепты тут же слушаются его команды. Цзян Чэн же спешит в другую сторону, уже по земле. Он прикладывает все силы, чтобы иметь спокойное лицо, но сведённые брови придают ему устрашающую ауру. Он берёт себя в руки настолько, насколько это возможно. Цзян Чэн замечает Цзян Усяня, спорящего о чём-то с Вэнь Цин снаружи. Подоспевшие госпожа Вэнь и Вэнь Нин скрываются за дверьми Лазарета. Что-то решив, Вэнь Цин пропускает внутрь Лань Сичэня, но не Цзян Усяня. Цзян Чэн быстрым шагом подходит ближе. — Я тоже могу помочь! — Цзян Усянь пробивается к двери. — Я тоже могу переливать ци! Вэнь Цин кидает на него строгий взгляд: — Угомонись! — она раздражённо отчитывает его. — Ты только мешаешь и задерживаешь меня! Ещё одна попытка пробиться в Лазарет, и… Она кидает взгляд на Цзян Чэна и поджимает губы. — И ничего не получится, Цзян Усянь, — она с грохотом, поспешно закрывает двери. Снаружи слышится вскрик Цзян Яньли. Цзян Чэн застывает на месте, понимая, что он уж тут точно ничем не поможет. Он смотрит на окровавленное ханьфу Не Минцзюэ, и перед глазами снова прокручивается изображение полумёртвого Цзинь Цзысюаня. Внутри всё скручивается, живот болит от страха. Неизвестность. «А если Павлин не выживет? — Цзян Чэна страшат эти мысли, но они крепко держатся в голове. — Что будет с Цзецзе? Кто будет растить их ребёнка? Что будет с орденом Ланьлин Цзинь?» И вот снова он чувствует то же, что чувствовал тогда, когда ночевал в пещере на горе Луанцзан. Когда влачил жалкое существование, неспособный сделать хоть что-нибудь. Это мерзкое, кусающее холодом руки, чувство. Бесполезность. Цзян Чэн не может оставаться под дверью у целителей. Не может прислушиваться к крикам Цзян Яньли, желая, чтобы их не было, но и боясь, что они замолкнут. Это разрывает сердце. Цзян Чэна не покидает мерзкое ощущение, что он снова лишится членов своей семьи. Не Минцзюэ уходит, Цзян Чэн благодарно смотрит в его сторону. Слышится крик Цзян Яньли. — Хочешь, чтобы весь Юньмэн сбежался?! — в такие моменты Цзян Чэн не может транслировать ничего, кроме злости. Иначе все вокруг поймут, насколько он на самом деле напуган. — Устанавливать заглушающие талисманы разучился?! Цзян Чэн каменеет. Закрывает в себе всё мягкое и живое, чтобы не впасть в безудержную истерику. Цзян Усянь начинает рыться в своём рукаве. Цзян Чэн разворачивается. Нельзя стоять. Нельзя стоять на месте, даже если парализовало от ужаса и непонимания. Нужно что-то делать или хотя бы пытаться. Нельзя замирать. — Почему ты уходишь? — надрывно кидает в спину Цзян Усянь. Цзян Чэн замирает и оборачивается: — Разве я могу здесь чем-то помочь? — от него разит цинизмом. На лице Цзян Усяня отражается непонимание, некое разочарование. Он смотрит на Цзян Чэна, будто не узнаёт его. Будто то не они постепенно возвращаются к старому, близкому общению, будто не они, как в детстве, радуются каждому разу, когда Цзян Яньли готовит что-нибудь. Цзян Усянь смотрит так, будто Цзян Чэн совершает какую-то огромную глупость и не понимает этого. — Можешь. Конечно, можешь, — убеждённо говорит Цзян Усянь. — Ты нужен Цзецзе! Боль. Цзян Чэну кажется, что он задыхается. Такой страх охватывает его, такое невыносимое чувство, что он не может дать этому определение. Со стороны он выглядит холодной, непробиваемой глыбой посреди полнейшего хаоса. Цзян Чэн не может сказать, что с его близкими ничего не случится — уже случилось. Он не может их защитить. Как и не смог защитить Юй Цзыюань и Пристань Лотоса. Цзян Чэн никого не может защитить. Это его защищают. Это он здесь слабак, ненужный элемент. Поэтому всё, что он может, умеет — быть тем, кем научила его быть Юй Цзыюань. — Лекари нужны ей, — холодно отвечает Цзян Чэн. — Не мы. По щекам Цзян Усяня начинают течь слёзы. Он не может понять того, почему Цзян Чэн так безэмоционален. Но на самом деле Цзян Чэн изо всех сил пытается сохранить душевное равновесие, чтобы не начать совершать иррациональные поступки. Он должен быть сильным. Как бы сложно это не было. Он должен. Цзян Усянь пропитан надеждой. Цзян Чэн же уходит прочь. Он спешит в Храм предков, чтобы попросить защиты у них. Цзян Чэн порывистыми движениями зажигает благовония, два раза быстро кланяется. — Прошу вас, оградите Цзецзе и Цзинь Цзысюаня от всякого зла! — Цзян Чэн на дрожащих ногах поднимается и уходит. «Пожалуйста, Небеса, пусть всё будет хорошо! Пожалуйста!» — Коня мне! Бегом!!! Несколько адептов тут же подрываются к конюшням. Они на бегу ведут коня, попутно пытаясь закрепить седло. Но они никак не могут этого сделать. Цзян Чэн психует — если он сам возьмётся за седло, то у него тоже не получится установить его. — Бездари! — Цзян Чэн грубо отталкивает их, сметая седло на землю. — Руки — кривее некуда! Он вскакивает на лошадь и со всей силы хватается за её гриву. — Пошла! — Цзян Чэн бьёт кобылу в бока. — Пошла! Лошадь Цзян Чэна срывается с места. Цзян Чэн гонит так, будто от собственной смерти убегает. Но он боится. Боится, что они с Цзян Яньли и Цзян Усянем больше никогда не посидят втроём. Боится того, что не контролирует свою жизнь. На глаза накатываются слёзы, но щёки Цзян Чэна остаются сухими. Он гонит в сторону того места, где упал Цзинь Цзысюань. Ориентируется по памяти, направляет лошадь, следуя интуиции. Он не сразу находит это место. Приходится немного поблуждать. «Хорошо, что Павлин упал не в бамбуковом лесу, — Цзян Чэн неотрывно смотрит на землю, залитую кровью. — Иначе бы его проткнуло насквозь в нескольких местах». Он спрыгивает с лошади. Привязать нечем, но он даже не думает о том, что лошадь может убежать. Цзян Чэн проходится по этому месту. Цзинь Цзысюань не упал на поляне. Судя по нетронутым нижним веткам, тот кусок дерева, что торчал из его груди, является стволом, который не дал ему упасть с огромной высоты и моментально умереть. Вскоре Цзян Чэн находит его, срезанного одним мощным движением. «Хорошо, что его не попытались избавить от него сразу, — Цзян Чэн смотрит вверх, замечая подтёки запёкшейся, потемневшей крови. — Иначе не долететь ему до Пристани Лотоса». Цзян Чэн замечает что-то блестящее в траве, покрытой инеем. Он подходит и поднимает это. В его руке красуется брошка со стрекозой, усыпанная драгоценными камнями. Цзян Чэн узнаёт стиль Цзинь Цзысюаня, ведь когда-то видел гребень с очень похожими, немного безвкусными и аляпистыми украшениями. «Подарок Цзецзе…? — внутри всё сдавливает. — Павлин ехал повидать её и подарить это…?» Цзян Чэн будто со стороны слышит свой вздох. Он смотрит на брошь, кажется, вечность. Перед глазами предстаёт картина, как Цзинь Цзысюань прилетает в Пристань Лотоса, делая сюрприз Цзян Яньли. Она была бы так рада его приезду, наверняка бы светилась от счастья. Цзян Усянь наверняка бы дулся и кривился, но в глубине души был бы за них счастлив. «Надеюсь… — Цзян Чэн заматывает брошь в платок и прячет за пазуху, отгоняя самые страшные мысли. — Он сможет преподнести ей это самостоятельно…» Он слышит, как за спиной на землю ступают два человека. Цзян Чэн оборачивается и немало удивляется. Он ждёт дурных вестей, самых страшных, но самых естественных. — Что-то случилось? — Цзян Чэн сильно-сильно, до судорог в желваках, сжимает челюсти. Не Минцзюэ, переодетый в чистое ханьфу, качает головой. — Адепты сказали, что ты куда-то уехал. Я предположил, что ты здесь, — Не Минцзюэ проходит вперёд. — Мы решили помочь тебе обследовать местность, вдруг найдём какие-то улики. Цзян Чэн бестолково кивает: — Я уже отправил адептов на поиски. Не думаю, что мы найдём орудие преступления. — Возможно, у него и не было ранения, — из-за веера видны только глаза Не Хуайсана. Цзян Чэн с подозрением смотрит на него: — Что ты имеешь ввиду? — его тон звучит резко. Не Хуайсан тут же опускает взгляд в пол. — Цзян-сюн… — он нервно обмахивается веером, хотя на улице холодно. — Понимаешь, всё может быть. Хоть предыдущего главу Цзинь и казнили, но у клана Цзинь всё равно много врагов. Как в клане, так и вне его. Неужели ты не знаешь, насколько могут быть изощрённые методы у тех, кто хочет совершить зло? Цзинь Цзысюаня могла поджидать засада, мог быть какой-то долго действующий талисман или даже яд. Цзян Чэн пристально смотрит на Не Хуайсана, неосознанно приоткрыв рот. Он не ожидал услышать столь глубокий анализ. Возможно, от Не Минцзюэ — да, но не от Не Хуайсана. Цзян Чэн приятно удивлён. «Сколько ещё секретов ты прячешь за веером?» — Ой, там кровь, — он отворачивается, буквально за одно мгновение становясь привычным растяпой Не Хуайсаном, которого все хорошо знают. — Дагэ, нам нужно разделиться, да? Можно я буду идти поближе к тебе? Они блуждают по направлению к Ланьлину. Цзян Чэн и Не Минцзюэ идут по бокам, Не Хуайсан, отставая, — посередине. Цзян Чэн будто отрезвел от слов Не Хуайсана. Действительно, нужно проработать каждый вариант. Нужно остепенить эмоции, чтобы иметь холодную голову. «Нужно проверить все конфликты, которые имел Ланьлин Цзинь, — Цзян Чэн тщательно осматривает землю на наличие постороннего присутствия. — Это может быть и долгой местью, и вспыхнувшей обидой». Они больше ничего не находят. Теперь стоит ждать только отчёта Вэнь Цин. Лишь она теперь может сказать, что было причиной падения. — Ах, Дагэ, ноги так болят, — Не Хуайсан опирается на Не Минцзюэ, возвращаясь вместе с Цзян Чэном к лошади. — Не спеши так, Дагэ… — А ну, цыц! — Не Минцзюэ грозит Не Хуайсану, но на самом деле обеспокоенно поглядывает на Цзян Чэна. — Иначе до Цинхэ пешком пойдёшь! Не Хуайсан замолкает, ещё сильнее хватаясь за Не Минцзюэ. Цзян Чэн, сам не свой, садится на лошадь. Хочется ускакать ещё дальше от Юньмэна, чтобы не знать плохих новостей, но и жить в неведении — пытка. — Вы возвращаетесь в Нечистую Юдоль? — Цзян Чэн безразлично обращается к ним. Ему действительно всё равно. — Мы поклонимся предкам и вернёмся, — Не Минцзюэ становится на свою саблю, утягивая за собой Не Хуайсана. — Пока мы будем полезны, мы останемся в Юньмэне. Цзян Чэн преисполняется ещё большей благодарностью. Хоть сегодня все по традиции должны быть у себя дома, но Не Минцзюэ поступает так, чтобы не оставить Цзян Чэна в беде. Цзян Чэн скачет назад, а Не Минцзюэ на большой скорости спешит в Цинхэ. «Никто не знает, кто именно наш враг», — Цзян Чэн быстро скачет между деревьями. Он быстро оказывается в Юньмэне. Спешит, огибая главные улицы, чтобы его видело меньше людей. — Где Цзян Усянь? — Цзян Чэн спрыгивает с лошади. Слуга тут же отвечает ему: — Глава Цзян ушёл к себе в кабинет. Пока нет известий о самочувствии главы Цзинь или госпожи Цзинь. Цзян Чэн хмыкает, оставляя на него лошадь. «Значит, борьба продолжается, — внутри скребёт нехорошее предчувствие. — Ещё не всё потеряно». Цзян Чэн, скрепя сердце, идёт к Цзян Усяню. Он наверняка обладает наибольшей информацией из всех жителей Пристани Лотоса, не являющихся лекарями. Он громко стучит в двери и входит, не дожидаясь разрешения. Цзян Усянь выглядит полностью разбитым. Он даже не смотрит, кто пришёл. Всё так же вертит сосуд с вином в руках. Похоже, он пьёт прямо из горла. Цзян Чэн смеряет его недовольным взглядом: — Как самочувствие Цзецзе? Цзян Усянь угрюмо хмурится: — Мне сказали, что она в порядке, — он гнусавит из-за заложенного от слёз носа. «Его так и не пустили в Лазарет», — догадывается Цзян Чэн. Голос Цзян Усяня звучит глухо и пусто. Он закусывает нижнюю губу, чтобы совладать с чувствами. В Цзян Чэне пульсирует тревога, но он всё ещё упрямо делает вид, что имеет холодную голову. — А Павлин? Цзян Усянь невесело хмыкает: — Не знаю… должен оправиться. У него же всё-таки есть золотое ядро. Цзян Чэн чувствует облегчение. «Неужели Боги не оставили нашу семью?» — Ну и чего ты тогда здесь пьянку устроил? — строго спрашивает Цзян Чэн. — Пить будешь, когда наш племянник или племянница родится. Вот тогда и я выпью за его или её долгую и счастливую жизнь. Цзян Усянь дёргается, болезненно смотрит на Цзян Чэна и что-то говорит. Цзян Чэн понимает, что Цзян Усянь что-то говорит, но не понимает, что именно. Замешательство. — Что? Лицо Цзян Усяня искажается болью. Он повторяет фразу, но Цзян Чэн лишь видит движение губ. — Что? — Цзян Чэн начинает злиться. — Чёрт побери, Цзян Усянь, ты можешь сказать чётко? Цзян Усянь принимает растерянный, но понимающий вид. Что-то в его глазах говорит о сожалении. Он повторяет. Цзян Чэн слышит фразу, в которую не верит. Его глаза распахиваются. Он не знает, не ослышался ли. Цзян Чэн совсем глохнет: — Что…? Губы Цзян Усяня снова шевелятся. Цзян Чэн чувствует, что его сейчас стошнит, что он не устоит на ногах и рухнет на пол. В голове полный сумбур. Последние крупицы надежды и шаткого эмоционального состояния рушатся. Цзян Чэну кажется, что его кровь застывает, перестаёт течь. Ему кажется нестерпимой сама жизнь. В ушах пульсирует, их как будто заложило. — Что?! Ещё раз! — перед глазами всё плывёт. — Цзян Усянь, ты вообще нахрен не можешь сказать нормально?! Так напился, что говорить разучился?! По щекам Цзян Усяня катятся солёные слёзы: — У Цзецзе случился выкидыш… До Цзян Чэна наконец доходит. В голове ни одной мысли — полная пустота. Неожиданно Цзян Усянь хватается за голову и начинает громко плакать навзрыд. Он воет, захлёбывается слезами, чуть ли не рвёт на себе волосы. Глаза Цзян Чэна становятся стеклянными, горло сдавливает. Последний раз, когда Цзян Усянь так убивался, был пожар в Пристани Лотоса. У Цзян Усяня сердце на разрыв: он, как никто другой, ждал рождения малыша. Из его горла доносится крик непонимания и отчаяния. Он горбится, не выдерживая того, что сам же и произнёс. Цзян Чэн отводит взгляд от стенающего Цзян Усяня. Отчаяние. Цзян Чэн сжимает челюсти со всей силы. Он рвано вдыхает несколько раз. «Не плакать, не плакать, не плакать, — Цзян Чэн подносит взгляд к потолку. — Никому от дополнительных слёз легче не станет. Нужно быть сильным, нужно действовать с умом, нельзя позволять выводить себя из равновесия.» Цзян Чэн оставляет Цзян Усяня в одиночестве, впиваясь ногтями в ладони. Он, будто в трансе, доходит до Лазарета. Цзян Чэн не помнит дороги, не помнит, встретился ли кто-нибудь на его пути. Он «очнулся» только у дверей. Отсутствие надежды. Цзян Чэн заходит внутрь. В приёмном помещении только Вэнь Нин. Он тут же преграждает путь Цзян Чэну. — Молодой господин Цзян, прошу вас, уйдите. Цзян Чэн прибивает его к месту острым взглядом: — С дороги. Его голос, обычно сопровождающийся повышенными тонами, спокоен. Из-за этой детали Цзян Чэн становится просто ужасающ. Вэнь Нин невольно настораживается. По сравнению с истерикой Цзян Усяня, Цзян Чэн выглядит полностью бесстрастным. — Госпоже Цзинь поставлены иглы. Она отдыхает, — Вэнь Нин заметно тушуется под взглядом Цзян Чэна. — За жизнь главы Цзинь всё ещё продолжают бороться. Цзян Чэн угрожающе нависает над Вэнь Нином, надменно и зло смотря на него. Цзян Чэн намеренно молчит, чувствуя, как атмосфера накаляется с каждым мгновением. Он не уйдёт отсюда, пока не увидит хотя бы Цзян Яньли. — Я сказал, с дороги. Должно быть, что-то в его выражении лица поражает, переубеждает Вэнь Нина. Он отступает. — Прошу следовать за мной, — Вэнь Нин нехотя указывает на двери, ведущие вглубь здания. — Меня будут ругать, если узнают, что я впустил вас. Поэтому, прошу, ведите себя тихо. Цзян Чэн на несгибаемых ногах идёт вперёд, следуя за Вэнь Нином. Он шагает очень тихо. «До чего дожил, — Цзян Чэн сжимает губы. — Крадусь в собственном доме». Вэнь Нин тихо открывает какие-то двери, пропускает Цзян Чэна и закрывает за ним. Едва ли можно найти в себе силы, чтобы переступить порог. Но Цзян Чэн находит. Цзян Яньли лежит на циновке. Её рука лежит внизу живота, будто поддерживая. Цзян Чэн застывает у двери. «Как будто ребёнок всё ещё там…» — Цзян Чэн чувствует, как от ужаса холодеют руки. Пустота. Цзян Яньли забылась во сне. Она ещё не приняла то, что потеряла ребёнка. Нельзя забыть это ощущение по щелчку пальцев. Цзян Чэн пытается вообразить, каково это: носить в себе новую жизнь, а потом безвозвратно потерять её. Каково это? Каково это: думать о том, каким будет твой ребёнок, а потом узнать, что он никогда не будет существовать? Каково это: терпеть тошноту каждый день ради того, кто никогда не родится? Каково это: потерять ребёнка? Цзян Чэн не понимает. Возможно, где-то и не хочет понимать. Он даже представлять не хочет ту жизнь, где нет Сюэ Яна или Вэнь Юаня, где Цзян Чэн не спас их, оставив на произвол судьбы. Потому что чувства, возникающие при подобных мыслях, просто невыносимы. Цзян Чэн не знает, как бы справился с их смертями и вообще бы справился ли. «Как я могу помочь…? — Цзян Чэну тяжело смотреть на Цзян Яньли. — Цзецзе! Пожалуйста, прости меня! Я всё ещё остался глупым диди, который упал в яму!» Губы Цзян Чэна приоткрываются в немом крике. Он только сейчас понимает, что всё произошедшее — реально. Нет ни малейшей надежды, что всё будет хорошо. Цзян Чэн подходит ближе и опускается на колени, прикладывая все усилия, чтобы не упасть. Он смотрит на бледное лицо Цзян Яньли. Теперь он видит больше деталей. Опухшие, потемневшие веки, так чуждо для Цзян Яньли торчащие волосы, неопрятный вид. Цзян Чэн тянется поправить их, но останавливается на полпути. Он панически боится разбудить её, вернув в осознанное состояние, в понимание произошедшего. Осознание. «Почему это произошло с ними…?» — Цзян Чэн ощущает, что окружающий мир трещит по швам. Крики в голове нарастают, оглушая и замораживая кровь. Цзян Чэн смотрит на Цзян Яньли и чувствует, как задыхается. Ему хочется убежать так далеко, чтобы в боку начало колоть, чтобы было больно вдыхать воздух, чтобы было тяжело сделать хоть шаг, и ноги уже не держали. Но он не может пошевелиться. Хочется закричать, но Цзян Чэн не может себе этого позволить. Безысходность. Почему-то вспоминается иллюзия. То, как на арене, полной людей, Цзян Яньли и Цзинь Цзысюаня плющило вместе. Становится жутко. Мутит только от одних догадок. «Ведь там они тоже… — Цзян Чэн содрогается от воспоминаний. — Тоже пострадали вместе…» Кто бы мог подумать, что иллюзия Цзян Чэна аукнется в будущем. Возможно, эта иллюзия имела ту же основу, что и «лихорадка» Сюэ Яна. Ведь у него тоже были видения то ли из прошлого, то ли из будущего — там перемешалось абсолютно всё. Змея укусила Цзян Чэна и в видении, а потом и в реальности. С Цзян Яньли и Цзинь Цзысюанем случилась очень похожая ситуация. «Возможно ли… — Цзян Чэн опирается плечом о косяк. — Возможно ли, что те видения были не просто местью тьмы, не желающей покидать хозяина? Может, это — нечто большее? Но тогда… С Цзян Усянем тоже случится нечто плохое?!» Цзян Чэну страшно. Страшно потерять своих близких. Тревога из-за ничем не подтверждённых догадок возрастает в сто крат. Он чувствует себя так, будто всё ещё блуждает во тьме, ходит по холодному полу босыми ногами, развлекает тьму. Он ничего не понимает — о тёмном пути едва ли известно. Цзян Чэн не знает, прав он или нет. Он слышит чей-то крик. Зовущий Вэнь Нина. Цзян Чэн вздрагивает и поднимается на ноги. Ему не место здесь. Сколько бы он не сидел здесь, это будет бесполезно. Он тихо идёт по коридору обратно, на его пути никто не встречается. Цзян Чэн выходит из Лазарета и только тогда понимает, что начинает дышать полной грудью. Он опирается на стену здания, бессильно поднося глаза к Небу. Оказывается, время не прекратило свой бег. Жизнь спешит и не хочет застывать. Но Цзян Чэн не чувствует этого. «Боги, умоляю вас…» — Гэгэ. Цзян Чэн вырывается из своих тяжёлых дум. — А-Юань? Что ты тут делаешь? «А ведь ребёнок Цзецзе мог бы вырасти таким же хорошеньким, как А-Юань, — Цзян Чэн пристально смотрит на Вэнь Юаня. — Как она это переживёт…?» — Гэгэ, что-то плохое случилось? — Вэнь Юань выглядит встревоженно. Цзян Чэн кладёт руку ему на голову. У него нет времени, нет душевных ресурсов стоять и разговаривать с Вэнь Юанем. Но он приглаживает его торчащие во все стороны волосы, просто потому что не может оставить его в неопределённости. Потому что дети всё чувствуют — им нельзя соврать. — Моя Цзецзе заболела, А-Юань. И её муж тоже, — он максимально упрощает ситуацию, чтобы донести до Вэнь Юаня причину своей боли. Вэнь Юань понимающе кивает. Он, конечно, знает, что болеть неприятно. — Бабушка и сестрица А-Цин их вылечат? — Вэнь Юань хватается за ханьфу Цзян Чэна. — Они скоро выздоровеют? «Я не знаю, — рука Цзян Чэна подрагивает. — Я не знаю…» — Конечно. С ними всё будет хорошо, — Цзян Чэн кивает. — Только, А-Юань, мы некоторое время не сможем играть вместе. Твоему гэгэ нужно найти причину, почему они заболели. — Учитель! — Сюэ Ян на всех парах спешит к ним. — Разрешите отчитаться! Похоже, все побоялись прийти к Цзян Чэну с отчётом. Даже старшие ученики поджимают хвост, когда Цзян Чэн находится в плохом настроении. — А-Юань, иди поиграй, — Цзян Чэн легонько подталкивает его в спину. — Когда всё закончится, мы с тобой и А-Яном пойдём стрелять в воздушных змеев. Вэнь Юань убегает. Сюэ Ян ждёт, пока он вовсе скроется с глаз, и только потом начинает говорить. — Учитель, нет никаких зацепок. Никто ничего не нашёл. Честно говоря, мы не знали, что именно нужно искать, но нет даже следов использования талисманов перемещения в пределах Юньмэна. — Если ничего нет, то это ещё не значит, что нужно перестать искать, — он не хочет ничего упустить из виду. — Передай патрульным, чтобы осматривали людей, уезжающих из Юньмэна. Если преступники были, они могли спрятаться и в Юньмэне. Не стоит упускать ни малейшей детали. Лучше, чтобы пока весть о случившемся не выходила в свет. — Но Учитель, разве выстрел не видели все близлежащие поселения, — Сюэ Ян единственный, у кого хватает смелости дискутировать с Цзян Чэном. Наверное, поэтому его и выслали. — Да и в Юньмэне наверняка все видели главу Цзинь. Будь перед ним обычный адепт, Цзян Чэн бы прогнал его исполнять приказ. Но Сюэ Ян — его ученик. Поэтому Цзян Чэн не может не обучать ему всему, что знает сам. — То, что люди видели, не есть официальная новость. Продержать информацию нужно будет день или два, в зависимости от обстоятельств. — Цзян Чэн грозно сводит брови у переносицы. — Но за пределы ордена она выйти не должна. Сюэ Ян кивает. Похоже, это — всё, что у него есть. Но он всё ещё стоит рядом. — Что-то ещё? — устало спрашивает Цзян Чэн. — Учитель, вы знаете, я многое умею, — в глазах Сюэ Яна горит решимость. — Намного больше, чем умеют многие. Если я чем-то могу помочь… Нет ничего, что я не смогу сделать для вас! Цзян Чэн видит, что Сюэ Ян действительно готов повиноваться любым приказам, какими бы опасными и безрассудными они не были. Если эти приказы будут от Цзян Чэна, то Сюэ Ян не оплошает. Он выглядит так, будто готов умереть за Цзян Чэна без сожалений. Сюэ Ян готов сделать абсолютно всё, доверить свою жизнь в руки Цзян Чэна. Цзян Чэн сводит брови у переносицы — на сердце камень. Он кладёт руку на плечо Сюэ Яна и слегка сжимает. Цзян Чэн тяжёлым взглядом смотрит на него. По другую сторону от Цзян Чэна стоят его печали. «Разве я могу безрассудно потерять и тебя…?» — Ты — послушный и благоразумный ребёнок, — Цзян Чэн задумчиво смотрит и на Сюэ Яна, и будто сквозь него. — Будь лекарством, и всё будет в порядке. Мне не нужны жертвы с твоей стороны. Сюэ Ян мнётся. В нём возникают сомнения. — Но я не знаю, как… Не знаю, как «быть лекарством», — он признаётся честно. — Учитель, что я должен делать для этого? Цзян Чэна почему-то веселит этот вопрос. Разве он может объяснить? Сюэ Ян уже одним существованием «лечит» Цзян Чэна. Ощущение тепла и спокойствия внутри не покидает его, когда Цзян Чэн знает, что у Сюэ Яна всё хорошо. — Думай головой и чувствуй сердцем прежде, чем что-то сделать. Цзян Чэн разворачивается. Утро выдалось слишком сумбурным. Он видел прекрасное будущее, когда только проснулся. Сейчас же он едва понимает, что будет дальше. Нужно всё хорошо обдумать. Дождаться Не Минцзюэ и Лань Сичэня. Если он кому-то понадобится, то все знают, где его искать. Цзян Чэн с грохотом закрывает за собой дверь. Тишина в собственных покоях пугает. Он глубоко вдыхает, чувствуя, как наедине с самим собой начинает сдавать. Цзян Чэн медленно подходит к кувшину и умывается, не протирая лицо. Больше он ничего не сможет сегодня сделать — лишь завтрашний день принесёт новости и причины действовать. Цзян Чэн медленно распускает пучок, будто в трансе пропускает пряди сквозь пальцы. Происходит неосознанное замедление движений, чтобы было меньше поводов для раздражения. Руки всё сильнее начинают дрожать. Но Цзян Чэн не хочет этого. Ни плакать, ни кричать, ни быть слабым — никто — почти никто — не умер. Ему не стоит чувствовать подобные порывы. Нужно успокоиться и продумать стратегию действий. Однако, мысли никак не могут собраться в кучу. Цзян Чэн неловкими движениями долго развязывает пояс. Двери приоткрываются без стука. Есть только один человек, который позволит себе подобную вольность в его отношении. — Лань Хуань… — Цзян Чэн… — голос измученный, едва слышный. Цзян Чэн застывает и не оборачивается, когда Лань Сичэнь подходит к нему. — Как Цзинь Цзысюань? — Цзян Чэн не может скрыть свои переживания. Лань Сичэнь вздыхает: — Его восстановление займёт много времени. Цзян Чэн чувствует, как Лань Сичэнь смотрит на его напряжённую спину, на нервно комкающие верхние одежды руки. — Цзян Чэн, посмотри на меня… — ласково просит Лань Сичэнь. — Цзян Чэн… Цзян Чэн несмело смотрит вполоборота. Под глазами Лань Сичэня залегли тени — он долгое время делился большим количеством ци. Сухие губы не растягиваются в улыбке. Как же он устал! Лань Сичэнь едва ли стоит прямо, едва ли имеет силы на это. Он, только закончивший помогать лекарям, сразу же пришёл к Цзян Чэну. Лань Сичэнь так же взвинчен, как и Цзян Чэн. Его ресницы подрагивают, в глазах отражается слишком много боли. Слишком много, чтобы Цзян Чэн не заметил, что и Лань Сичэнь тоже едва ли держится. Потому что не может сдать перед Цзян Чэном, тоже не может позволить себе в этой ситуации дать слабину. Его нервы тоже напряжены до предела. Цзян Чэн видит понимание и отражение его, Цзян Чэна, чувств в глазах Лань Сичэня. Видит и отворачивается, не в силах смотреть дальше. — Иди к себе, отдохни, — Цзян Чэн пытается говорить спокойно, но приходится свести брови у переносицы для больших уверенности и твёрдости. — Ты очень много сегодня сделал для нашей семьи. Ты устал. Цзян Чэн делает вид, что занят разглядыванием ханьфу. Лань Сичэнь никуда не уходит. Это как минимум неловко. Потому что спектакль, который пытается разыграть Цзян Чэн, никому не нужен. Потому что Лань Сичэнь всё понимает. Цзян Чэн пытается не замечать, не думать о том, что происходит вокруг. Как будто всё так и должно быть. Он неотрывно смотрит на ткань ханьфу. И продолжил бы упрямиться, если бы на неё что-то не капнуло. Цзян Чэн очень заторможенно понимает, что это — его собственная слеза. За ней капает ещё и ещё. Цзян Чэн понимает, что совершенно не может остановить это, как бы быстро он не моргал. Необратимость. — Надеюсь, это всё — иллюзия, — расшатанные нервы не выдерживают. Он очерчивает то, что никак не могло оформиться в сознании. — Надеюсь, на самом деле у Цзецзе всё хорошо, у всех всё хорошо. Надеюсь, я умер из-за Чёрной черепахи, а это всё — просто очередная иллюзия… Надеюсь, всё это — нереально… Надеюсь… Его горло сдавливает до такой степени, что он не может говорить. Он склоняет лицо и прячет его в верхних одеждах. Цзян Чэн старается задушить свой плач тканью, пытается контролировать себя, но у него совершенно ничего не получается. Он задыхается в рыданиях и понимании, что Цзян Яньли потеряла ребёнка. Если бы Цзян Чэн потерял Сюэ Яна, то не пережил бы этого. Лань Сичэнь осторожно, но крепко обнимает Цзян Чэна со спины, опирается лбом о его плечо. — Они не заслужили… — Цзян Чэн не может совладать со своим голосом. — Они не сделали ничего дурного, правда? Ведь пока меня не было, всё было хорошо…? — Сначала было несколько покушений, но я их быстро уладил и наказал всех причастных, — не сразу признаётся Лань Сичэнь. — Тем не менее, Цзинь Цзысюань отправил госпожу Цзинь сюда, не объявляя миру о том, что она ждёт ребёнка. В последнее время всё было очень спокойно. Цзян Чэн громко всхлипывает, воет, как раненый дикий зверь. Он не понимает, что будет дальше. Не понимает, почему несчастья постоянно сыпятся на головы его близких людей. Цзян Чэн проклинает себя за то, что он никак не мог это предотвратить, что не увёл Цзян Яньли, что позволил всему случиться. «Если бы она этого не увидела, всё было бы по-другому…» — Я бесполезен… — его начинает колотить в истерике. — Абсолютно бесполезен! То, что с лёгкостью делают другие, мне никогда не будет подвластно! Я не могу помочь Цзецзе! Не могу защитить её! Я никого не могу защитить… Я просто хочу, чтобы всё это — было иллюзией… Чтобы всё это было не по-настоящему… Я хочу, чтобы все были счастливы и здоровы… Лучше бы Небеса забрали меня… «Я мог бы защитить её, если бы не был настолько глуп!!!» — его пронзает чувство вины. Цзян Чэн готов заплатить чем угодно, чтобы в «реальности» этого никогда не происходило. Он едва ли соображает. То, что он проводил меньше времени с Цзян Яньли, чем Цзян Усянь, не значит, что он её не любит. Не значит, что он не понимает её достаточно хорошо, чтобы не наполниться сожалениями, чтобы не скорбеть из-за её несчастья. Цзян Чэн отталкивает Лань Сичэня. — Это уже мои проблемы, не слушай, — Цзян Чэн делает несколько нетвёрдых шагов вперёд, чтобы уже наконец повесить верхние одежды. — Лучше ступай к себе. Лань Сичэнь тянет его назад, к себе: — Я помогу решить их… Цзян Чэн оборачивается. По щекам Лань Сичэня тоже текут слёзы. Цзян Чэн качает головой. «Ты не сможешь». Лань Сичэнь касается щеки Цзян Чэна, увлекая к себе. В его пальцах дрожь. Кажется, он читает мысли Цзян Чэна в его тяжёлом взгляде. Он пытается разделить все тяготы на двоих. Не умеет, но пытается. Лань Сичэнь соприкасается с Цзян Чэном лбами. — Клянусь.