Сорванный лотос

… Лань Сичэня нет уже полчаса. Цзян Чэн сидит, как и сидел: на том же месте, с идеально прямой спиной, без единой складки на ханьфу. Ждёт. Он успел передумать обо всём на свете, но с места не двинулся. Он более не в Пристани Лотоса. Здесь нельзя никому доверять или действовать опрометчиво. Каждое действие и слово следует обдумывать. Он готов ждать хоть до рассвета. Его упрямства хватит ещё как минимум на сутки неподвижного сидения в свадебных одеждах. Всё вокруг кажется застывшим, будто время совсем не хочет течь в положенном темпе. «Спать ему придётся вернуться в свои покои в любом случае», — заключает он с удивительным спокойствием. Когда он слышит скорую, знакомую поступь, думает, что кажется. Однако, слуги отворяют двери, и Лань Сичэнь, отдав знак им всем уйти, заходит в ханьши. Цзян Чэн поджимает губы, видя его. Искусственно взращённый настрой быстро трескается. — Я задержался. Прошу прощения, больше нас не побеспокоят, — Лань Сичэнь говорит без остановки, но всё не о том. — Это такой неудачный момент, чтобы оставить своего дорогого супруга. Неправильно в такой радостный день отлучаться. Прости, что тебе пришлось ожидать меня так долго. Я не знал, что меня будут отвлекать сегодня, ведь постарался предупредить всё заранее. Не предположил, что буду отсутствовать так долго. Мне следовало передать тебе записку. Я не подумал. Прости. Такого более не повторится. «Конечно, не повторится! Свадьба один раз в жизни! Чему тут повторяться?! — Цзян Чэн только силой воли заставляет себя выслушать до конца, не перебивая. — Зубы мне не заговаривай!» Цзян Чэну всё равно на извинения: — Где ты был? Он постарался выбрать самый спокойный тон, который только мог изобразить. Правда, напряжённая челюсть выдаёт его, но он искренне старается обуздать себя. Он не хочет злиться на Лань Сичэня или начинать ссору в такой день. Однако, его злит — обижает — то, что Лань Сичэнь объяснился очень пространственно, так особо ничего чёткого и не сказав. — Я расскажу тебе завтра, — Лань Сичэнь опускается на кровать рядом и накрывает ладонь Цзян Чэна своею. — Сегодня не тот день, чтобы отягощать помыслы. Цзян Чэн уже чуть ли не срывается: — Я спрашиваю, где ты был?! — его начинает трясти от негодования. Всё копившееся эти дни напряжение выплёскивается наружу. — И почему тебя так долго не было?! Ты что, не можешь сказать мне прямо?! Лань Сичэнь молчит несколько мгновений. Его наверняка задел тон Цзян Чэна. Лань Сичэнь, оглянувшись на двери, рисует в воздухе перед собой печать и накидывает на комнату барьер, хотя он распустил всех слуг. Цзян Чэн хмурится: Лань Сичэнь слишком уж осторожничает, будто боится прослушки. Только почему? — Несколько дней назад пришли вести с северной границы Поднебесной. Разведчики доложили о готовящейся попытке пробить нашу оборону. Я сразу догадался, что хунну могут выбрать день нашей свадьбы, чтобы омрачить его и сыграть на неожиданности. Однако, мы получили данные разведчиков достаточно рано, чтобы численно укрепить оборонительные посты на бывших землях ордена Цишань Вэнь, — нехотя рассказывает Лань Сичэнь. — Во время торжества поступил срочный доклад о нападении в двух разных местах. К счастью, нашей армии удалось отразить его. Правда, без потерь тоже не обошлось… Вероятно, следует ждать последующих провокаций. Цзян Чэн едва ли может облегчённо выдохнуть. Лань Сичэнь выполнял свои обязанности, разрабатывая стратегию со старейшинами. Никаких наложниц или природных бедствий, даже прорывов в обороне нет. Однако, боявшиеся Вэнь Жоханя племена, видимо, почуяли свою силу. «Аннигиляция Солнца» слишком ослабила Поднебесную, чтобы этого не заметить. Хорошо, что народ удалось объединить так скоро после войны. Получилось избежать ещё большего кризиса. Только вот воинов ни у кого пока не хватает. Слишком много полегло на прошлой войне. Не родили и не воспитали новых. «Ситуация на границе всегда была спорной, но я и подумать не мог, что всё настолько сложно. Вероятно, были приложены определённые усилия, чтобы не тревожить народ». — Насколько мы готовы к новой войне? — Цзян Чэн, как и обычно, готовится к худшему развитию событий. Лань Сичэнь молчит несколько мгновений. Тишина тяжёлая и вязкая. — Ресурсов едва хватает на оборону. Завтра я соберу совет орденов, чтобы обсудить всё это. «Понятно теперь, почему Лань Хуань не хотел об этом разговаривать сегодня. При таких обстоятельствах на что-то хорошее рассчитывать не приходится, а на свадьбу получить такие вести только врагу пожелаешь, — он вздыхает. — Раз он делает внеплановый совет, значит, ситуация хуже некуда». — Что будешь делать? — Цзян Чэн переплетает пальцы с Лань Сичэнем, напрямую не извиняясь за всплеск эмоций. «Армию придётся наращивать много лет. А что в это время делать, пока растёт новое поколение? Весной даже налоги не поднимешь — брать с крестьян сейчас себе дороже. Может снова начаться голод, как во время войны. Не успели прийти в себя, как вернулась предыдущая беда!» — Не знаю… Пока не знаю, но я обязательно найду решение. Прошу моего дорогого мужа не думать об этом сейчас. Завтра все обсудят происходящее, но это будет завтра, — настаивает Лань Сичэнь, нежно поглаживая большим пальцем ладонь Цзян Чэна. — Этот Верховный Заклинатель полагает, что сейчас есть вещи более важные. «Да… — щёки обдаёт жаром от некоторого нетерпения. — Ты прав». Цзян Чэн, поддавшись порыву, с несвойственной ему открытостью целует Лань Сичэня. Слегка теряется, чувствуя, как замирают губы Лань Сичэня, и не понимая: то ли это от его нежелания близости в данный момент, то ли от удивления, вызванного резкой переменой в настроении Цзян Чэна. Облегчение приходит совсем скоро. Лань Сичэнь расслабленно улыбается в поцелуй. В Цзян Чэне пробуждается больше настойчивой страсти. Даже страх предстоящего уходит на второй план. Цзян Чэн чувствует, что ко всему готов, если это будет с Лань Сичэнем. Очень хочется раздеться и раздеть. Поскорее. Кажется, Цзян Чэн вот-вот не сдержится и опрокинет их двоих на кровать. Однако, Лань Сичэнь прерывает поцелуй. Не чтобы отстраниться полностью, но чтобы прижаться ближе, неспешно провести скулой по щеке Цзян Чэна, поцеловать волосы и наконец прислониться виском к виску. В его движениях трепещет преданная нежность. Он обхватывает ладони Цзян Чэна, чуть сжимая. Разум Цзян Чэна резко трезвеет. Горячее желание оставляет его, как волны берег. — Тебе верится, что мы теперь в законном браке? — голос Лань Сичэня тихий-тихий. — Мне вот до сих пор нет. Лань Сичэнь так трепетно произносит эти слова, что Цзян Чэн понимает: поспешил он. Зачем же? Он прикрывает веки, разделяя этот момент. Он позволит Лань Сичэню вести их. Звучание беззащитных и бесхитростных интонаций как будто всё ещё окутывает их. Пред ними брачная ночь. Разве секрет, зачем она существует? Однако то, как Лань Сичэнь оттягивает момент любви телесной и жаждет в первую очередь разделить её мягкую, бескорыстную и самоотверженную часть… Это заставляет всё существо Цзян Чэна плениться столь сильными чувствами, что он готов со смирением и принятием подчиниться любому слову, делу и желанию Лань Сичэня. Он хочет, чтобы Лань Сичэнь насладился всем, что произойдёт сегодня между ними, потому что Цзян Чэн — уже. — Мне… Непривычно, — он отвечает честно. — Но я счастлив. — Я тоже… — голос Лань Сичэня неожиданно ломается. — Очень счастлив. Очень-очень счастлив… Я так люблю тебя… — Лань Хуань, — Цзян Чэн быстро отстраняется от Лань Сичэня, убеждаясь, что по его щекам действительно текут слёзы. — Почему ты…? — Мы теперь супруги и теперь точно всегда будем вместе… Это такое великое счастье, мне так повезло… — его плач беззвучен. Лань Сичэнь подносит к губам ладонь Цзян Чэна и целует, чтобы потом прижаться к ней щекой. Мучительно робкий порыв. Особенно болезненно Цзян Чэну чувствовать, как горячие, безудержные слёзы Лань Сичэня скатываются по запястью. — Я тебя очень сильно люблю… Я так сильно счастлив… Благословение души моей… «Лань Хуань…!» Цзян Чэн не выдерживает и прижимает его к своей груди. Лань Сичэнь тут же обвивает его руками. Цзян Чэн гладит его по спине, уже и забыв переживать о сохранности ханьфу или своём внешнем виде. Его главная забота — Лань Сичэнь, который, забывшись, стискивает его слишком сильно. Вот только Цзян Чэн не говорит об этом и не просит ослабить хватку. — Спасибо, что стал моим мужем… Я о таком даже мечтать не смел. Не мог и подумать когда-то, что смогу познать благодаря тебе столь великую радость. Теперь я самый счастливый человек на свете… — Лань Сичэнь никак не может успокоиться, а Цзян Чэн и не торопит его, лишь слушает, не перебивая. — Я люблю тебя… Я люблю тебя больше всего на свете. Я думаю, что ты действительно тот, с кем мне предназначено было связать свою судьбу… Мой дорогой, мой любимый супруг… Я сделаю всё, чтобы наша с тобой совместная жизнь была счастливой. Я сделаю всё для тебя. Я буду трудиться столько, сколько нужно, чтобы стать достойным главой нашей семьи. Я… Я знаю, что не идеален… И в этом браке нам не дадут спокойствия, не оставят в покое, но я приложу все усилия, чтобы между нами был мир и покой… А ты… Люби меня, пожалуйста, не оставляй несмотря ни на что. Даже если устанешь от жизни со мной, даже если тебе надоест терпеть наличие третьих лиц в нашем браке… Даже если это моя вина в том, что тебе придётся терпеть всё это… Я не хотел и не хочу тебя никому отдавать, но вместе с тем своими жадностью и эгоизмом обрекаю на такой брак со мной… Я люблю тебя. Я хочу быть первым и единственным для тебя во всём… Я хочу, чтобы ты тоже был моим первым и единственным… Но как же я смею такое говорить, если я не смогу во всём быть верен тебе… Прости меня за это, пожалуйста… Умоляю… И за то, что омрачаю этот день, твоё будущее… Прости… Я так сильно люблю тебя… Я… Я хочу, чтобы мы умерли в один день в глубокой старости, чтобы ни день не жили порознь… Чтобы и в следующей жизни мы снова стали супругами… Сколь искреннее, клятвенно нежное моление. Цзян Чэн прижимается губами к макушке Лань Сичэня. То, что он услышал, полнится благоговением и вожделением, гордыней и раскаянием, виновностью и радостью. И Цзян Чэн принимает это. Лань Сичэнь, хоть и не подавал на свадьбе виду и держал себя достойно, не льдина. Обычный человек, который может плакать от того, что Цзян Чэн наконец-то его. По-настоящему, официально и впредь. Как же всё-таки Лань Сичэнь сентиментален. Цзян Чэн не может себе представить, чтобы ему хватило мужества прямо сейчас заплакать от счастья и облегчения, точно так же, как это сделал Лань Сичэнь. Однако, слёзы Лань Сичэня не претят и не раздражают. Они омывают душу от тягостных переживаний, что испытали их сердца. «Лань Хуань… Что ты такое говоришь… Разве я могу пожалеть? Ты просишь у меня прощение за то, что тебе не подвластно, за свой долг перед предками и потомками… Как я посмею злиться на тебя из-за этого? Твои дети — наши общие. Я даю тебе слово, что буду любить их так же, как Сюэ Яна или Вэнь Юаня… Я буду воспитывать всех наших детей по совести и стараться относиться к ним одинаково, независимо от того, какие интриги будут плестись против меня… Я буду прилагать все усилия, чтобы в нашей семье всё было хорошо… Пусть наши дети растут в нашей с тобой любви, беря пример для своего будущего. Пусть слава о великом и мудром правителе возносится и крепнет, — всё, что плещется в нём, Цзян Чэн не сможет высказать вслух. Все его чувства, его намерения едва ли под силу объять существующими словами, особенно после услышанного. — Клянусь. Клянусь всегда быть подле тебя, всегда следовать за тобой, всегда помнить о тебе. Мой жизненный путь теперь неразлучно связан с твоим. Я хочу познать с тобой всё, что поджидает нас. Твоё доброе сердце заслуживает самой счастливой жизни из всех возможных… Я — не тот человек, что способен дать тебе это, но я постараюсь изо всех сил сделать всё возможное, чтобы ты получил хотя бы часть того, чего заслуживаешь». Цзян Чэн не знает, как сказать то, что таится у него в сердце. Он — не поэт, не философ. Воин, рождённый от воина. Потому, все слова, приходящие ему на ум — видятся неподходящими, недостойными слуха Лань Сичэня. Однако… Лань Сичэнь заслуживает услышать в ответ хоть что-то. — Я вверяюсь тебе, — такова его клятва верности. Лань Сичэнь приподнимается, встречаясь с Цзян Чэном взглядом. Его ресницы дрожат. Глаза полны понимания. Вероятно, он видит в выражении лица Цзян Чэна нечто, что заставляет его ощутить всю глубину сказанного. Он касается морщинки меж бровей, как бы прося её разгладиться. Цзян Чэн выполняет его молчаливую просьбу. Лань Сичэнь мягко улыбается, хоть слёзы всё ещё изредка обжигают его кожу. Лань Сичэнь завоевал Цзян Чэна. Своим кротким нравом, своей заботливой теплотой, своей неочевидной ранимостью. Он отбил Цзян Чэна у смерти, у безумия, у их судеб, которые по законам и здравому смыслу никогда не должны были сплестись воедино. Ему пришлось это сделать — такова цена его стремлений. «Впредь я целиком принадлежу тебе, верю тебе, люблю тебя, — пока они существуют, пока воспитывают детей, пока их тела не сгнили в земле. — Как мой меч, так и моя жизнь. Нет смысла сожалеть о будущем, когда из твоих рук я готов испить и вино, и яд». Цзян Чэн не имеет с собой платка, потому, всё, что он может — аккуратно промакивать лицо Лань Сичэня своим рукавом. Ему доверчиво подставляются, даже веки не прикрывают, неотрывно наблюдают за выражением лица. Они оба, каждый по-своему, наслаждаются этим трепетным моментом. Сердце Цзян Чэна хаотично колотится, пока он как будто бы невзначай растягивает движения. Лань Сичэнь в благодарность целует запястье. Лишь от этого, казалось бы, невинного поцелуя, по всему телу Цзян Чэна пробегает волна мурашек. Он шумно сглатывает, желая, чтобы Лань Сичэнь поцеловал губы тоже. — Дорога и торжество тебя сильно утомили? — Лань Сичэнь ластится о ладонь. — Ещё и я ждать заставил… Цзян Чэн отмахивается: — Нисколько. Лань Сичэнь на это улыбается уголками губ. — Позволь провести нас в Купальню, чтобы смыть пыль проделанного пути, — Лань Сичэнь медлит, словно вовсе не желая никуда идти. Цзян Чэн кивает, не имея ничего против. Он мотивируется тем, что к его чистому телу прикасаться будет всяко приятнее. Лань Сичэнь нехотя отодвигается, не позволяя более себе никаких прикосновений. Они молча поднимаются и выходят из покоев. Лань Сичэнь ступает первым, указывая путь. Цзян Чэн пользуется моментом. — Я видел, что ты повесил в своих покоях, — лишних ушей быть не должно, но на всякий случай Цзян Чэн говорит завуалированно. — Правильно ли я понимаю твои намерения? — В наших покоях, — своим исправлением Лань Сичэнь только подтверждает догадки. — Это же противоречит правилам… — Цзян Чэн никак не может понять. — Мой дорогой супруг ошибается. В трактате говорится о муже и жене, но не о муже и муже, — заверяет Лань Сичэнь совершенно невинным голосом, словно это не он нашёл лазейку в строжайших правилах. — Кроме того нет обобщающего слова «супруги». Потому, правила никак нас в этом вопросе не ограничивают. Цзян Чэн качает головой, усмехаясь. Вот уж действительно, Лань Сичэню не возразить, даже если постараться. — Всё ли тебе сегодня было по душе? — Лань Сичэня же беспокоит иное. Ему отвечают с сарказмом: — Без хунну было бы лучше. — Ах, если бы это зависело только от меня… — вздыхает Лань Сичэнь. «Не стоило так шутить». — Более ни на что жаловаться не могу, — Цзян Чэн тут же закрывает эту тему. Мужскую Купальню ордена Гусу Лань после войны отстроили в её первоначальном виде: крытое здание с огороженными друг от друга резервуарами воды, которые питаются горными источниками. Когда Цзян Чэн был учеником в Облачных Глубинах, то, как и другие приезжие, в день купания отправлялся в западное крыло. Теперь же, следуя за Лань Сичэнем, он сворачивает вправо. Цзян Чэн осматривается. Здесь всё иначе. Если в Западном крыле всего несколько разделений, то в восточном — намного больше, что указывает на строгое деление по иерархиям. Лань Сичэнь ведёт его до конца коридора. Всё выложено тёсанным камнем, что не отличается от того, что Цзян Чэн видел в другой части Купальни. В принципе, даже это место омовения не отличается изысками, разве что размер резервуара воды соответствует титулу. На двух жердях висят два комплекта белых нижних одежд. — Этой частью Купальни пользуется только глава ордена, — Лань Сичэнь закрывает за ними двери. — А теперь и я? — легко догадаться. — Не ходить же тебе к старейшинам или к ближайшим наследникам, право слово, — Лань Сичэнь обнимает его со спины и ревниво добавляет: — Чужие взоры ни к чему. Всё-таки ты уже замужем. Цзян Чэн откидывает голову на плечо Лань Сичэня: — А вы ревнивы, глава Лань. — Я бы не посмел, — многозначительно отвечает Лань Сичэнь. — Правила запрещают. Цзян Чэн смеётся и тянется за поцелуем. Лань Сичэнь не может отказать. — Ты сегодня так настойчив, — не без удовольствия подмечает Лань Сичэнь. Слова даются не без смущения: — Теперь я твой муж. — А раньше? — Лань Сичэнь намеренно дразнит. — Разве было нельзя? «Как тебе сказать…» Он не желает упоминать свои старые страхи, родившиеся ровно в тот момент, когда Лань Сичэнь попросил его руки. Цзян Чэн всегда боялся влюбиться — слишком велика цена. Влюбиться же в Лань Сичэня было… Неизвестностью: то ли разобьёшься, то ли раскаешься, то ли случится невозможное и всё закончится свадьбой. Как объяснить, что любовь постоянно боролась с внутренней тревогой? Это не к месту, ведь всё уже позади. К счастью, им удалось стать одной семьёй. — Теперь точно можно, — убеждённо отвечает Цзян Чэн. Лань Сичэнь хмыкает: — Раз уж ты теперь мой муж, то могу ли я снять с тебя одежды? — Нет. — Почему? — судя по тону, Лань Сичэнь уже на многое понадеялся. «Потому пока не надо, — тщательно продумывает ответ. — Лучше этому случиться не здесь и не сейчас». Цзян Чэн отвечает с нажимом: — В следующий раз. Лань Сичэнь как-то неопределённо кивает и послушно разжимает руки, когда от него делают шаг вперёд. Цзян Чэн отворачивается прежде, чем начать снимать с себя одежды. Они раздеваются в полном молчании. Никто не предлагает позвать слуг, хотя Лань Сичэнь всегда предпочитает удобство. Чужое присутствие нарушило бы интимность момента. Воцарившаяся тишина пробуждает едва уснувшее волнение. Цзян Чэн, спеша избавиться от него, неуклюже стаскивает ханьфу и, чуть не споткнувшись, первым заходит в воду. Отходит подальше, насколько это только позволяет ограниченное пространство, и тут же садится у стены, погружаясь по плечи. Ни разу не поднимает взгляда на Лань Сичэня. Сдерживаться, конечно, сложно. Особенно, когда слышит, как Лань Сичэнь заходит в воду. Он притворяется, что не прислушивается к каждому звуку, будь то дыхание, всплеск воды или стук банных принадлежностей. Лань Сичэнь даже сохраняет расстояние, пока они моются. Правда, от его пристального взгляда Цзян Чэна ничто особо не спасает. «Как бы… Омыть себя сзади… Под водой же тоже видно! — он мается, изображая бурное купание. — И хоть бы отвернулся! Ну неужели не понимает…?!» Цзян Чэн подгадывает момент, когда Лань Сичэнь закончит, и всё-таки даже так допускает ошибку: боковым зрением цепляется за мускулистую спину и бёдра, по которым скатываются капли воды. Правда, Цзян Чэн быстро берёт себя в руки и использует момент. Пока Лань Сичэнь занят одеванием, Цзян Чэн делает то, что ему нужно, и выходит из воды как можно быстрее, вытирается так же, слегка дёрганно. Лань Сичэнь, в отличие от Цзян Чэна, выглядит очень спокойным, его движения плавные и размеренные. Цзян Чэн спешит одеться, а спешка не всегда удачлива. — Могу ли я помочь? — ненавязчиво интересуется Лань Сичэнь, когда Цзян Чэн запахивает средние одежды. — Нет, я сам, — Цзян Чэн ускоряется. Заставлять ждать не хочется. По дороге к ханьши Цзян Чэн чувствует, как с каждым шагом волнение накатывает на него всё сильнее и сильнее. Даже движения становятся более скованными. Он не понимает, почему так. Он долго и упорно готовился как морально, так и физически. Он прекрасно знает, что сейчас произойдёт, но всё равно немного страшно. Когда они заходят в покои, Лань Сичэнь сразу же обновляет барьер. Цзян Чэн глубоко вдыхает и ступает к кровати, чувствуя стук сердца где-то в горле. Он безумно нервничает в предвкушении… И в то же время жаждет его. Лань Сичэнь ласково касается плеч, проводит руками вниз к ладоням. — А теперь можно? — едва слышно спрашивает Лань Сичэнь. — Что? — Цзян Чэн думает, что чего-то не услышал ввиду лёгкой дезориентации. — Помочь, конечно же, — ему отвечают с лукавой улыбкой. Цзян Чэн чувствует, как алеют щёки: — Делай всё, что хочешь…