На расстоянии боли

С тех пор прошло два дня. Тэхен не задавал лишних вопросов. Не пытался касаться. Не вторгался. Он просто был рядом. Готовил еду. Следил за приёмом лекарств. Иногда — включал музыку на фоне. Ненавязчиво, будто наполнял пространство тёплым воздухом, пока дом Чонгука тонул в привычной ледяной тишине. Чонгука это бесило. Он не знал, почему. Может, потому что раньше все либо боялись его, либо слишком старались быть полезными. А Тэхен… он просто жил рядом, как будто это был его дом. Как будто боль, чужое пространство и мёртвый взгляд хозяина — ничего не значили. И всё же, каждый раз, когда Чонгук просыпался в кресле у окна и обнаруживал на плече плед, он сжимал зубы. Не потому что злился. А потому что ему было не по себе. Вчера он нашёл записку на тумбочке: «Не хочешь говорить — не надо. Я умею молчать. Но, если что, я рядом.» Противно честно. Без драм. Без просьб. Без притворства.

***

Сегодня Чонгук снова проснулся от боли. Она была сильнее, чем вчера. Режущая, сдавливающая грудь и затылок. Он хотел встать, но рухнул обратно на подушки. Он не звал. Не стонал. Лежал. Ждал.Как всегда. Через минуту дверь открылась. Без стука. Слишком тихо, чтобы он мог расслышать шаги. — Я рядом, — раздался голос Тэхена. — Не надо ничего говорить. Он подошёл ближе. Чонгук чувствовал, как тело напряглось — привычная реакция. Он приготовился оттолкнуть, если тот решит коснуться. Но Тэхен присел рядом. Не прикасаясь. Просто сидел и смотрел в окно. — Сегодня холодно. Но красиво, — тихо сказал он. — Ты когда-нибудь смотрел на мир, когда тебе больно? Он становится другим. Честнее. Без масок. Чонгук выдавил сквозь зубы: — Если ты сейчас начнёшь философствовать, я тебя вышвырну. Тэхен чуть усмехнулся, всё ещё глядя в окно: — Попробуй встать — и сделай это. Он знал, что Чонгук не может. Это вызвало раздражение. Злость. Унижение. Но одновременно — каплю облегчения. Кто-то говорил с ним прямо, не играя роль. Не сочувствуя. Не жалея. — Ты хочешь, чтобы я доверился тебе? — прохрипел Чонгук. — Этого не будет. Я не доверяю людям, особенно тем, кто лезет в мою жизнь с пледами и чаем. Тэхен отвернулся от окна и посмотрел на него. — Я не прошу доверия, Чонгук. Я просто прошу не выгонять меня. Пока что. И, впервые за всё это время, он протянул руку. Медленно, открыто, не навязчиво — просто положил ладонь рядом, на край кровати. Не касаясь. Просто оставив возможность. — Если однажды станет невыносимо, ты можешь взять её. Или нет. Это твоё дело. Чонгук отвернулся. Злость в нём бурлила. Он ненавидел эту мягкость. Этот голос. Эту странную покойную энергию, которая вытесняет его привычную боль. Потому что это пугало больше боли. Он промолчал. И не взял руку. Но и не попросил уйти.

***

Вечером, когда в квартире уже было темно, Тэхен заглянул в комнату. Молчаливо. Тихо. Он хотел уже уйти, как вдруг Чонгук произнёс: — Завтра я сам приму душ. Без твоей помощи. — Хорошо, — спокойно ответил Тэхен. — И перестань класть мне эти пледы. Я не мерзну. — Понял. Но, на всякий случай, один оставлю у кресла. И ушёл. А Чонгук поймал себя на мысли: он ждал этого голоса. И тишина без него — стала невыносимо громкой. Утром действительно никто не пришёл. Ни с пледом, ни с чашкой кофе, ни с мягким «доброе утро». Квартира погрузилась в тишину, которую Чонгук давно считал своей союзницей. Сегодня — она казалась враждебной. Он всё-таки встал. Один. Медленно, цепляясь за стены, за стул, за дверной косяк. Боль резала бёдра и спину, вены будто налились расплавленным свинцом, но он дошёл до ванной. И, как обещал — принял душ сам. Потом, стоя в халате у зеркала, он смотрел на своё отражение. Впалые щеки, синяки под глазами, упрямый изгиб губ. Взгляд — колючий, выжженный бессонницей. Он видел перед собой не мужчину из Forbes, не объект вожделения, не миллионера. А сломанного человека, которого разъедает изнутри что-то, чего он не может назвать. Он медленно вышел на кухню. Там никого не было. Чонгук стиснул зубы. Не то чтобы он ждал… Но этот вакуум — раздражал. На столе лежала записка: «Ушёл за продуктами. Вернусь к обеду. Т.» Ровный почерк. Почти красивый. И — никакого «ты как?», «держишься?», даже «не упади в ванной» — ничего. Только факт. Спокойствие Тэхена было как зеркало: оно показывало Чонгуку, насколько тот боится собственных чувств.

***

Он вернулся ровно в полдень. Бросил сумки на кухню, прошёл мимо Чонгука, не сказав ни слова. Даже не взглянул. Это было новым. И это раздражало. — Ты где был? — вырвалось у Чонгука. Тот сам не понял, почему спросил. — Там, где ты меня не слышишь, — спокойно ответил Тэхен, не останавливаясь. — Я же предупреждал. Чонгук почувствовал, как в груди что-то дёрнулось. Он не привык к игнору. К безразличию. К отсутствию внимания. Даже когда оно было навязчивым, он знал, как его отрезать. Но с Тэхеном… он не умел действовать. — Ты обиделся? — саркастично бросил он, вставая, будто вызывать конфликт было легче, чем признать, что ему было одиноко. Тэхен повернулся. Посмотрел в упор. Спокойно, но как-то слишком точно. — Я не ребёнок, чтобы обижаться. Просто… устаёт даже тот, кто умеет ждать. Он подошёл ближе. Настолько близко, что Чонгук почувствовал тепло от его кожи. Не от тела — от самого присутствия. Это было странно. Как будто стоять у камина, но без огня. Только внутри что-то вспыхивало. — Ты держишь всех на расстоянии. Как будто прикосновение — это яд. Но иногда… оно единственное, что спасает. И он снова протянул руку. Не к телу. К лицу. Только пальцы — зависли рядом с щекой Чонгука, не касаясь. Ждали. И Чонгук — не отступил. Он не оттолкнул, не отвернулся. Просто стоял. Сжатый, напряжённый, готовый взорваться, но… стоял. А потом — сделал шаг назад. — Не трогай меня. Ещё рано. Тэхен кивнул. Спокойно. И развернулся, уходя. Но в дверях остановился и бросил: — Это уже не «никогда». Это — «ещё». Значит, всё не зря. Чонгук лёг на кровать и смотрел в потолок. Боль снова подкралась — тихая, но острая, будто ревновала. Он закрыл глаза и выдохнул. Не было касания — но было движение. А оно пугало сильнее боли. Он не знал, кто такой Тэхен. Но почему-то ощущал: он пришёл не просто так.