Если коротко (18+)

Забыть его? Забыть Чимина? Смеётесь? Юнги прикуривает и выпускает тонкую белую струю из уголка губ — лети, душа моя, лети... Всё равно уже, так что... Он не любил, когда пахло табаком, он страдал от прокуренных маек, куда Юнги любил утыкать его голову, прижимая его к себе. — Фу, опять, — говорил он и невозможно мило морщил свой нос. — Это не "фу", это я, — отвечал ему Юнги. — Вот такой вот, вот такой. Каким полюбил — таким теперь и люби. И Чимин любил. Правда, любил. Долго. И именно таким, каким встретил тогда, пять лет назад в небольшой деревушке на Чеджу, в местной забегаловке. Юнги был чуть пьян, а Чимин был художником. И попросил разрешения нарисовать его улыбку. — И сколько получит ваша модель? — ухмыльнулся Юнги. Чимин растерянно захлопал ресницами, а Юнги вдруг невозможно захотелось потрогать их — эти ресницы. Он так и сказал: — Ты разрешаешь мне поцеловать твои ресницы — и я весь твой. Он думал, честно говоря, что парень смутится, разозлится — и отвяжется. Ну, не в настроении тогда был Юнги. Ресницы — да, а всё остальное... — Хорошо, — подумав, кивнул Чимин. — Поцелуешь. Но сначала полчаса не двигаясь. И улыбаясь. И знаете что? Он сделал это. И не мог не улыбаться, следя за сосредоточенным и от этого невозможно милым лицом паренька с альбомом и карандашом. Мальчик-зайчик. Милаха — невинная, пухлогубая и безответная... Его захотелось до ломоты в суставах. — Покажи, — потребовал он потом. — Нет, — покачал головой Чимин. — У меня не вышло. Так что... — Он закрыл глаза и кивнул: — Целуй, и мы в расчёте. Конечно, Юнги поцеловал в губы. Взасос. Потому что за полчаса молчаливого созерцания влюбился. Так не бывает — но было. Чимин дал ему в нос, сплюнул и ушёл. Удар у безответного зайчика был-таки неплохо поставлен. Юнги нашёл его в единственной паршивой гостинице в деревне. Когда тот открыл дверь, он поднял пакет с курицей и бутылку соджу и покачал ими перед лицом Чимина. — Я мириться пришёл. Он был почти уверен, что его пошлют, что придётся уговаривать, а потом, возможно, пить в одиночестве прямо у двери, но... — Проходи. — И тяжёлый вздох. — Полезешь снова — убью. Спокойно так, буднично. Конечно, Юнги полез. Через полгода суровой мужской дружбы. Сначала две недели на Чеджу, потом пять месяцев в Сеуле. Пятничный вечер в сульчибе, хрустящие свиные шкурки по средам после работы — у Юнги в автомастерской, у Чимина — в скучном офисе. Они оба были недовольны своей жизнью. Юнги рэповал и тихо пробовал записываться, но пока лишь для себя, а Чимин писал городские виды — исключительно для себя. А поцеловал его Юнги, когда увидел у него дома тот самый свой портрет. И даже не потому, что губы Юнги на нём были как живые — неверно сведённые в слабую, кажется, даже чуть дрожащую улыбку, чуть пухлее, чем в жизни, влажные.. Подписано было — "Мой". И всё. У Юнги снесло крышу. Но Чимин тогда даже не стал сопротивляться. И на поцелуй ответил, чего Юнги совершенно не ожидал. А когда понял, что губы под его губами — нежные и послушные, поддаются, приоткрываюся, навалился и замял под себя. Трещина на ребре ныла долго, и Чимин потом сам любил целовать это ребро и просить у него прощения. Он всё-таки завоевал своего художника. И сделал своим. Просто Чимин любил рэп. Но только когда его читал Юнги. И когда тот принёс ему свой первый диск с надписью "Моему"... Он был у Чимина первым. И диск. И Юнги. И секс с парнем. Чимин... Ты ведь никогда не оправдывал ожиданий, ты всегда был — только собой. И принадлежал только Юнги, хотя и тот часто сомневался: а может ли этот свежий ветер кому-то принадлежать в принципе? Чимин... Разве можно тебя забыть? Впрочем, точно так же он думал и по поводу измены: разве можно изменить Чимину? Его нежным губам? Его ласковым рукам, обвивающим шею Юнги? Его щиколоткам около своих губ? Его "Кажется, я действительно — твой..." Юнги думал, что нет. Намджун думал, что Юнги свободен и хочет его. Потому что Юнги хотел. Высокого, стройного, длинноногого, мускулистого — под собой, стонущего, отдающегося по первому зову. И он не рассказал Намджуну о Чимине. Он ничего ему не рассказал из главного в своей жизни, потому что не знал, что оно — главное. С Намджуном было просто и понятно: хочешь — бери. И ни о чём не спрашивай, и ничего не требуй... И ничего не надо... Последнее Юнги понял, только когда увидел рисунок на своём столе — пустом без альбома и карандашей Чимина. На рисунке Юнги целовал Намджуна. В ресницы. Ну, то есть в глаза. Похоже было, словно фото. Видимо, врезалось в память художника намертво. Мёртво молчал и его телефон. Мёртвой тишиной встретила Юнги его съёмная квартира, в которой теперь никто не жил и она сдавалась. Мёртво пожал плечами коллега Чимина, когда Юнги прибежал к нему в офис — искать. — Уволился. Говорят к родителям уехал. А может, просто перевёлся куда. Он ведь талантливый, за него борьба была, когда он стажироваться пришёл: филиалы рвали к себе, но ... Юнги ушёл, опустив голову и тоскуя. Сидя в парке тогда, он достал телефон и послал смс. Не сообщение в какао, не фото в инсту — простое смс на номер. "Не могу без тебя. Прости". Ему ответили: "забудь" — и заблокировали номер. Он пытался, честно. Пытался забыть. Полгода забывал. Каждый день доставал телефон и пробовал посылать смс. Убирал телефон в карман и снова начинал старательно забывать. С нетерпением ожидая следующего дня. Забыть? Вы издеваетесь? Нет, конечно. Тот, кого ты сделал "своим", никогда не покинет твоё сердце, и не старайся. Юнги докуривает и достаёт телефон. Сегодня он ещё не пробовал. "Прости меня. Я не могу тебя забыть", — уходит сообщение. Юнги даже не сразу понимает, что произошло. Он тупо пялится в экран и видит, как исчезает на его глазах чёрная точка около его сообщения. Прочитано. Сердце уходит куда-то в желудок, выворачивает наизнанку внутренности и стучит, как сумасшедшее. "Ненавижу", — коротко тренькает в ответ. Юнги тяжело опускается на плитку балконного пола и прикрывает глаза. "Спасибо... — шепчут его губы, складываясь в неверную, дрожащую улыбку. — Спасибо, боже... спасибо... "