je t'aime

Я неторопливо потягиваюсь и, скинув одеяло, нехотя разлепляю веки. В глаза ударяет яркий солнечный свет, и я недовольно ойкаю и жмурюсь, отворачиваясь от окна. Рома уже встал, и с кухни доносится его голос. — Нет, все как обычно, — говорит Пятифан невидимому собеседнику, а затем разочарованно вздыхает. — Похоже, я зря надеялся. Ладно, пойду разбужу его. Он заканчивает разговор, а я мгновенно притворяюсь спящим. — Анто-о-он, — Рома входит в комнату и присаживается на кровать с моей стороны. — Вставай! Я никак не реагирую, изображая, что сплю беспробудным сном. Пятифан хмыкает и медленно стягивает с меня одеяло. — Давай, вставай, — он касается моих растрепанных волос, пропуская спутанные пряди сквозь пальцы, и ведет рукой ниже, к виску, скуле, подбородку и останавливается на шее. Мое сердце громко бьется где-то в горле, кажется, что его стук слышит не только Рома, но и все соседи, а по телу разбегаются мурашки. — Такой красивый... — еле слышно вздыхает он, а мне приходится приложить все усилия, чтобы не дернуться от неожиданности. Что, блять? Нет, не так. ЧТО, БЛЯТЬ? — Тош, — я чувствую, что Пятифан улыбается и, изображая сонливость, которую как рукой сняло, натягиваю на себя одеяло с головой, на деле скрывая зардевшееся легким румянцем лицо. — Ага, проснулся, — Рома встает с кровати и открывает окно, впуская в комнату свежий воздух, и с блаженным видом высовывается в него, вертя головой во все стороны. Я наконец вылезаю из постели и иду в ванную. Из зеркала над раковиной на меня глядит заспанное помятое чудовище с стоящими дыбом волосам. Комментарий по поводу моей "красивости" явно был шуткой, думаю я, доставая расческу, и начинаю с трудом укладывать волосы. — Давай зайдем за завтраком в мое любимое место? — предлагаю я, пока Рома зашнуровывает свои зеленые кеды. Сегодня на нем мягкий пуловер в тон обуви и черные рваные джинсы, из которых торчат острые коленки. — Ура, еда! — радуется он, и мы выходим из квартиры. Погода стоит чудесная. Пригревает теплое солнце, выманивает кошек на улицу и заставляет их с блаженным мурлыканьем вытягиваться на мостовой, подставляя живот теплым солнечным лучам и легкому ветерку. Народу сейчас немного: пара девушек в свободных платьях, фотографирующихся рядом с красивейшим старинным, но уже не жилым домом, увитым плющом, да восторженно нажимающий на клаксон мальчик на красном велосипеде с идущим за ним отцом. Откуда-то слышится звук шарманки, играющей очередную заунывную мелодию, и чьи-то звонкие голоса. Порыв ветра доносит аромат молотых кофейных зерен и свежего хлеба, смешанного с сладким запахом яблок. Вскоре мы выходим на небольшую площадь, которая, несмотря на свои размеры, изобилует огромным количеством кофеен, ресторанов и туристических магазинчиков, продающих миниатюрные копии Эйфелевой башни, брелками и открытками с видом на Елисейские поля. — Вау, — восклицает Рома, с восторгом оглядываясь по сторонам. — Маленькая транжира внутри меня в данный момент кричит что-то вроде "скупи здесь все, все, что увидишь, прямо сейчас" и лупит меня своим кулачком, умоляя скорее зайти в эти магазины и потратить как можно больше денег, но перед этим, мне кажется, стоит поесть. — Разумеется, — хихикаю я и подвожу его к кафе с большой красной вывеской, на которой золотыми буквами выведено "Brioche Doree". — Здесь самая вкусная выпечка, после нашей кофейни, разумеется, — я не удерживаюсь от пояснения, и слышу тихий Ромин смешок. Приветственно улыбаюсь своей знакомой работнице Эдит — миловидной брюнетке, славящейся своими очаровательными ямочками на щеках, удивительной гладкой кожей цвета молочного шоколада, идеальным вкусом в одежде и полным отсутствием вкуса в мужчинах, не в обиду будет сказано. Сегодня она одета в чудесное кремовое платье в винтажном стиле, немного скрытое под фирменным фартуком. Перекинувшись с Эдит парой слов о погоде, настроении и жизни в целом, я знакомлю ее с Ромой. Она широко улыбается, обнажая идеально ровные белоснежные зубы, доставшиеся ей путем долгого ношения брекетов, и принимает наш заказ. Попрощавшись, мы, довольные, выходим из кафе, держа в руках по стаканчику(у меня — миндальный раф, у Ромы — черный кофе) и по длинному бумажному пакету. — Это восхитительно, — с трудом выговаривает Рома, сразу откусивший от своего багета с ветчиной и сыром огромный кусок. Мы отходим в сторону, усаживаясь прямо на бордюр. — В Париже запрещен въезд машин не только на большинство площадей, но и на многие улицы, — рассказываю я Пятифану, допивая раф и выкидывая стаканчик в ближайшую мусорку. — Куда пойдем сейчас? Рома задумывается на пару секунд, а потом говорит: — Давай ты сам выберешь, куда мы пойдем? Уверен, это будет интереснейшее место! — он с горящими глазами начинает прыгать вокруг меня. — Тогда давай на Монмартр. А потом к Эйфелевой башне, — быстро решаю я, мысленно перебирая все самые классные места Парижа. — У тебя самый лучший экскурсовод во всем Париже! — шучу я, тыкая в себя пальцем и тут же заливаясь смехом. — Действительно, самый лучший, — выдает Рома с какой-то нежностью, которая исчезает из его взгляда как только я, удивленный такой непривычной интонацией, поворачиваюсь к нему и заглядываю прямо в глаза. По пути к холму я, как любитель истории и искусства, заваливаю Пятифана различной информацией: — Монмартр получил свое название в честь казненных здесь первого епископа Парижа, святого Дионисия, и его последователей. Mons Matyrum, то есть "холм мучеников", то есть Монмартр. Кстати говоря, в начале XX века здесь были очень низкие цены на жилье, что привлекало сюда множество художников, писателей и музыкантов, желавших пожить в деревенской простоте. Смотри, вон кабаре "Мулен Руж", в котором каждую ночь танцовщицы в пышных костюмах исполняют известный на весь мир танец канкан, состоящий в том, что девушки высоко задирают ноги, открывая публике панталоны, что в XIX веке считалось откровенным зрелищем. Шоу дают до сих пор, но, к сожалению, заведение уже потеряло атмосферу, что была раньше, и стало развлекаловкой для туристов. А вот и площадь Тертр! Как ты видишь, здесь находится множество художников, рисующих картины на глазах зрителей, и продающих их под открытым небом. Мы гуляем по всему Монмартру несколько часов, а проголодавшись, заходим в кафе "Les Peux Moulins", известное благодаря работавшей здесь Амели Пулен. — Пойдем дальше? — спрашивает Рома, допивая еще одну чашку кофе, и я киваю, расплачиваясь с слегка обалдевшим от наплыва туристов-амелиманов официантом. Вскоре мы спускаемся с холма, по пути немножко пройдясь по магазинам, и доходим до Эйфелевой башни, и преодолеваем семьсот ступеней, чтобы добраться до второго уровня башни, а затем поднимаемся на самый верх на лифте. С условием того, что я, в отличии от Ромы, с восторгом рассматривающего вид, открывавшийся с вершины, то есть, на минуточку, примерно с высоты восьмидесятиэтажного дома, ужасно боялся смотреть вниз, нам было очень весело. К слову о веселости: нормально дышать я смог лишь когда мои ноги коснулись земли. Ближе к вечеру мы отправляемся гулять по Елисейским полям. Рома оказывается чудесным слушателем: ему явно интересно все, что я рассказываю, и это радует. — Откуда ты знаешь столько всего? — спрашивает Рома, когда мы, взяв по мороженому, усаживаемся на скамейку на площади Альма. — Нет, я, конечно, понимаю, что ты здесь живешь, но все-таки. — Ты бы знал количество прочитанных мной путеводителей, — я блаженно жмурюсь, отправляя в рот очередную ложечку ягодного мороженого. — Кстати, именно на этой площади выходит на поверхность туннель вдоль Сены, в котором разбилась принцесса Диана. — Ты теперь сам ходячий путеводитель, причем самый лучший, — усмехается Рома, а затем тянется к моей мисочке с мороженым. — Можно попробовать? Ты тоже мое можешь взять, если хочешь. Я машинально киваю, протягивая ему свое мороженое. Пятифан опять говорит совершенно непонятные вещи, которые я бы принял за флирт, если бы он не был абсолютным гетеро. С грустью вспоминаю его пост в Instagram с голубоглазой блондинкой и подпись к нему. — А у тебя есть девушка? — неожиданно вырывается у меня. — Ну, в смысле, тебе кто-нибудь нравится? — Да. Одно короткое слово оседает камнем на сердце, причиняя боль, слишком сильную, чтобы вынести ее спокойно, поэтому отворачиваюсь, пытаясь скрыть расстройство. Затем глубоко выдыхаю и смотрю на него, выдавливая неестественную улыбку. Судя по удивленному взгляду Пятифана, улыбки не получилось. — М-м-м, — глубокомысленно изрекаю я. — И кто она? — Он. — О. — ошарашенно выдаю я, чувствуя, как внутри что-то трескается, ломается на куски, колет меня изнутри, и исчезает, оставляя после себя пустоту. — О-о-о. Медленно вдыхаю и выдыхаю, стараясь держать лицо и не расплакаться прям тут. — И он... — сглатываю ком в горле и с шумом втягиваю в себя воздух, не в силах продолжить. — Очень тебе нравится? — Очень. — мечтательно отвечает Рома и его взгляд теплеет. Мне становится еще больнее, пустота заполняется каким-то огнем, сжигающим меня изнутри. — Здорово... — с трудом выдавливаю из себя я и торопливо сую в рот ложку мороженого. Шоколадного. Роминого. Мы обмениваемся мисочками, и моей ладони вместе с холодом мороженого касаются на удивление теплые Ромины пальцы. Я резко убираю руку, стараясь скрыть дрожь. — А ты ему нравишься? — неожиданно для себя самого спрашиваю я. — Не знаю, — с тяжелым вздохом отзывается Пятифан, выскребая остатки слегка подтаявшего мороженого. — Оу... Может спросишь... у него? — Может и спрошу, — он поднимает голову и как-то странно на меня смотрит, а спустя пару секунд возвращает взгляд к пустой мисочке. — Пойдем? — Рома кидает мисочку в стоящую рядом мусорку и, попав в нее, радостно вскидывает вверх сжатый кулак. — Есть! Я встаю с скамейки и, тоже выкинув мусор, иду впереди Пятифана. Но Рома догоняет меня и молча идет рядом, рассматривая дома вокруг. По пути мы заходим в супермаркет около дома и скупаем почти весь его ассортимент. Вечер прошел бы прекрасно, если бы я смог выкинуть из головы Ромины слова. Он. Какой-то "он". Какой-то парень, который, судя по всему, даже не понимает своего счастья. Какой-то парень. Не я. Я не могу уснуть. Просто лежу и смотрю в потолок, а по щекам катятся слезы. Тихо всхлипываю и тут же зажимаю себе рот рукой: Рома не должен этого слышать. Не должен знать, как мне больно. Мысли раз за разом возвращаются к коробочке в ящике под раковиной. Нет, не при нем. Он не должен, не должен об этом знать. Я глубоко вздыхаю, пытаясь унять режущую боль в груди, и переворачиваюсь на бок. И натыкаюсь на пристальный взгляд.