je t'aime

Рома идет рядом с Авророй, что-то увлеченно ему рассказывающей. Она смеется, кокетливо поправляя волосы, а затем как бы невзначай берет его под руку, а я тихо шиплю от злости. Они почти доходят до дверей дома, как Рома наклоняется к ней и шепчет что-то на ухо. Лицо девушки тут же меняется, начинает выглядеть немного расстроенным. Пару минут они тихо о чем-то беседуют, в то время как я высовываюсь из окна, стараясь услышать хотя бы обрывок разговора. —J'en suis sûre! Bonne chance! — Аврора немного повышает голос, так что я слышу эти слова, произнесенные с мягкой, совершенно не понравившейся мне улыбкой. —Merci! — отзывается Рома, в то время как я устало роняю голову на руки, опять не понимая абсолютно ничего. Мерзкое ощущение, что я стремительно теряю контроль над собственной жизнью. —То-о-ош? — слышится вопросительный голос Пятифана. —Ты тут? Я выхожу в прихожую и опираюсь о дверной косяк, скрещивая руки на груди. —Ты встретил Аврору, — холодно констатирую факт, наблюдая за разувающимся Ромой. —Да...Да, мы отлично погуляли, — он растягивает губы в неестественной улыбке, словно сомневаясь в только что произнесенных словах. —А как же тот парень, который тебе так нравится? — вырывается у меня. —А тот парень явно больше со мной нормально общаться не хочет, — парирует Пятифан, недовольно щурясь, и заходит в ванную, захлопывая за собой дверь. Я присаживаюсь прямо на пол, обхватывая колени руками. Мне совсем не нравится эта напряженность между нами. В голове все еще звучит голос Бекки, твердящий: "Ты ему нравишься, я уверена!" Я вздыхаю и, с трудом поднявшись на ноги — старость не радость, — иду на кухню. Бекки просто несет бред. Рома появляется в проеме кухне, замерев на секунду, будто бы внимательно рассматривая меня, стоящего у плиты, а затем подходит поближе. —С кем ты сегодня встречался? — вопрос он задает совершенно спокойно, но я вижу его волнение, причину которого абсолютно точно не понимаю. Черт возьми, да я вообще ничего не понимаю! —С Тео? — осторожно спрашивает Рома. —С Бекки, — я смотрю Пятифану прямо в глаза, чувствуя, как внутри все переворачивается от его изучающего взгляда. —Нужно было кое-что обсудить В последнее время в моей жизни стало слишком много кого-то, чего-то и кое-чего с кое-кого заодно. —Ясно, — односложно отвечает Рома, отводя взгляд. —Погуляем? —Давай, — вздыхаю я. *** Наше настроение улучшается, как только мы выходим из дома, так как невозможно расстраиваться в такую чудесную погоду. —На мосту Искусств множество замков с именами влюбленных пар: они вешают замочек с собственными именами на решетку моста, а ключ выбрасывают в воду, — говорю я, когда мы подходим к мосту. Рома присаживается на корточки и с усталой улыбкой начинает рассматривать многочисленные замочки разных форм и размеров, зачитывая имена вслух. —Тут столько русских имен, — сообщает он, поднимаясь на ноги. —Хотел бы и я когда-нибудь повесить такой замочек с...кем-нибудь. Да уж, и в его жизни тоже внезапно появились подобные неопределенные слова. Пятифан устремляет взгляд потемневших глаз на целующуюся парочку, расстроенно хмурясь. Наверняка он думает о том парне. В то время как я думаю о нем. Вид у Ромы становится еще несчастнее, а глаза начинают подозрительно блестеть, когда девушка вешает замочек и со смехом подбрасывает ключ в воздух. Он блестит на солнце и серебряной рыбкой падает в воду с слабым всплеском. —Я уверен, что совсем скоро ты встретишь такого человека, — я обнадеживающе улыбаюсь Пятифану, хотя внутри все словно горит, а желание расплакаться превалирует над всем остальным. Рома пару секунд смотрит мне прямо в глаза с какой-то надеждой, затем опускает взгляд немного ниже, замирая так на пару секунд, а затем вымученно улыбается. И отворачивается. — Надеюсь, Тош. *** —Определенно, после этого у меня будет диабет, — заключает Рома, попробовав горячий шоколад, сидя в чайном салоне "Анджелина", знаменитому именно благодаря этому шоколаду, пить который невозможно не только из-за густой консистенции, но и из-за его невозможной приторности, поэтому почти все, кроме неопытных туристов, едят его ложечкой. —Не сочти меня грубым, — я облизываю ложку, замечая, как взгляд Пятифана цепляется за нее. —Но я знаю того парня, что тебе нравится? Рома не сразу реагирует, а затем мотает головой и медленно, будто бы с трудом переводит взгляд на свою чашку. —А он тебе давно нравится? Блять. Сам же не хотел обсуждать эту тему, идиот. —Очень давно, — сглатывает Рома. —Давай не будем об этом? Мысленно я даю себе пощечину. Кажется, это даже приносит мне удовольствие. Интересно, когда я успел стать мазохистом? Наверное, когда влюбился в Пятифана, в данный момент до невозможности сексуально прикусившего нижнюю губу, Боже... —Хорошо. *** Уже темнеет, и мы собираемся домой, как вдруг Рома останавливается, с хитрым прищуром смотря на вывеску клуба, горящую ярким зеленым светом. Я хорошо знаю этот взгляд. Как и этот клуб, в котором мы с Бекки однажды по пьяне поцеловались. Губы у нее были мягкие, а язык — сладкий и горячий. С тех пор это стало традицией — переодически приходить в этот клуб и, напившись в стельку, целоваться в центре танцпола под оглушающую музыку. — Давай сходим в клуб? — выпаливает Рома, расплываясь в предвкушающей улыбке. — Прямо сейчас? —Ты серьезно? Сейчас? — я строю недовольную мордочку. —Эй, Ротоны! — доносится до нас голос Бекки, и мы видим ее, выходящую из клуба в черном обтягивающем платье до середины бедра, которое задралось непозволительно высоко, обнажая кружевную резинку на ее чулках. На пальцах у нее множество колец, а в ушах позвякивают длинные серебряные сережки на цепочке. Когда она подходит ближе, нас обдает сладким ароматом ванили с нотками кокоса, смешанного с легким запахом алкоголя. Выглядит Ребекка потрясающе. Волшебно, чудесно, восхитительно, неотразимо. Это понимаю даже я, будучи абсолютным, стопроцентным геем. —Выглядишь шикарно, — замечает Рома, окидывая ее оценивающим взглядом. — Но как ты нас назвала? — он вскидывает бровь и переводит взгляд на меня. —Ротоны? —Спасибо, — Бекс убирает упавшие на лицо волосы. — Смотри, Рома и Антон - Рото-о-он, — тянет она и слегка покачивается. — Ой. —Ты одна пришла? — беспокоюсь я, подхватывая ее под руку. —Нет, с Мариз. Я облегченно выдыхаю: лучшая подруга Бекки, милейшая девушка, почти никогда не пьет в клубах, а если и пьет, то очень мало, и всегда контролирует остальных, так что вряд ли с Бекки может случится что-то серьезное. — Пойдем? — она обезоруживающе улыбается и я, поймав радостный взгляд Ромы, уже подходящего к двери клуба, со вздохом иду за ними. Господи, только бы все не вышло из-под контроля. И, конечно, все получается в точности наоборот. После первого коктейля, выпитого "за компанию", следует второй, затем третий, и вот я уже пью четвертый, стоя у барной стойки и наблюдая за Ромой, болтающем о чем-то с Бекки. В голове мелькает мысль, что пьяная Бекки — открытая книга, готовая рассказать что угодно и о ком угодно, но я лишь опрокидываю в себя очередную порцию Б-52 и улыбаюсь в пространство, наблюдая, как Рома отсалютовывает бокалом хихикающей Ребекке и, слегка покачиваясь, идет ко мне. — Какой краси-и-ивый, — мечтательно сообщаю я какому-то парню, подошедшему за очередным коктейлем, и подпираю голову рукой. —Анто-о-ош, — мурлыкает подошедший Рома, прижимая меня к барной стойке. Он осматривает мое лицо, и его взгляд постепенно начинает соскальзывать ниже, к шее, животу и, наконец, бедрам. Я сглатываю, слегка откидываюсь назад, и Пятифан тут же нависает надо мной, хищно улыбаясь. От него крышесносно пахнет клубничным ликером. Поцелуй получается мягкий, влажный и очень сладкий. — Поехали домой? — шепчет мне в губы Рома, руками поглаживая мои плечи, и я морщусь от легкой боли. Я знаю, что об этом пожалею, но алкоголь опять ударяет в голову, загоняя здравый смысл в угол, и я киваю. *** Как только я закрываю за нами дверь, Пятифан толкает меня к стене и жадно целует. Рома выбивает из меня тихий стон и, довольный результатом, спускается к шее, вылизывая ее обжигающе-горячим языком, а затем утаскивает в спальню, сажая на свои бедра. Я облокачиваюсь руками по обе стороны от его головы и опять целую его, чуть ли не урча от удовольствия, выгибаюсь, притираясь к нему еще сильнее, словно кошка. — Боже, Рома-а-а, — шепчу я ему в губы, ловя взгляд его расширенных от возбуждения зрачков, полностью перекрывших радужку, и опять срываюсь на стон, пальцами цепляясь за его плечи. — С-стой.. — Рома отстраняется, при этом продолжая ласково поглаживать изгиб моей талии под кофтой. — Давай остановимся? — Почему? — я непонимающе хмурюсь и опять тянусь к его шее, но Пятифан останавливает меня легким поцелуем. — Я полностью уверен, что готов продолжить, но ты… - он закусывает губу. — Ты пьян. И можешь пожалеть об этом. — Но я… — я пытаюсь продолжить, но Рома опять мягко ловит мои губы своими. — Не стоит, — он осторожно ссаживает меня с себя и укладывает на бок, оплетая своими длинными конечностями. — Спать. — Но… — пытаюсь протестовать я. — Спать, — твердо говорит Пятифан, и я, демонстративно — ну, мне так кажется — закатив глаза, — какой он, все-таки, зануда, даже будучи пьяным — прижимаюсь носом к его плечу и мгновенно проваливаюсь в сон. *** Как же болит голова. Это первое, о чем я думаю, открывая глаза. Вчера все явно вышло из-под контроля. Это второе, о чем я думаю, недовольно щурясь от яркого солнечного света, и тихо шиплю, хватаясь руками за голову. Рома. И это третье, о чем я думаю, тут же резко садясь на кровати и взывая от резкой боли, пронзившей висок. Голова гудит и кружится, руки и ноги ватные, а горло пересохло. Господи, зачем я так выпил. Пару секунд я тихонечко вспоминаю события вчерашней ночи, а затем медленно смотрю на вторую половину кровати. Рома еще спит, как обычно скинув с себя одеяло, а на его шее явно виднеются фиолетовые засосы. Воспоминания приходят медленно, отрывками, поэтому единственное, что я понимаю в данный момент, корчась от головной боли и жажды, так это то, что мы все же не переспали. Я встаю с постели и по стеночке ползу на кухню, где, выпив обезболивающее, плюхаюсь прямо на пол. Чувствую я себя отвратительно, поэтому подтягиваю ноги к себе и прячу лицо в коленях. Через некоторое время боль начинает отступать, и я наконец нахожу в себе силы подумать. И тут я вспоминаю все. — Блять, — не сдерживаюсь я. — Ахуеть. Я слышу шум из спальни, и вскоре в дверном проеме возникает взъерошенный Рома с перекошенным лицом. —Бля-я-ять, — стонет он, хватая стакан и таблетки и падая на пол рядом со мной. —Я сейчас умру. Пятифан затихает, остеклевшим взглядом рассматривая пол. —Ром, — первым подаю голос. —Ты помнишь? —А? — хриплым голосом переспрашивает он, с трудом фокусируясь на мне. —Ты помнишь то, что было вчера? —сглатываю я, стискивая руки в кулаки. Ногти до боли впиваются в ладони. Рома молчит. —Ром? —Помню, — прерывистым голосом говорит Пятифан. —И, мне кажется... — еле слышно выдавливает он. — Это была случайность. Внутри меня что-то с треском разрывается, причиняя неимоверную боль. Несколько секунд я неверяще смотрю ему в глаза, надеясь, что Рома скажет еще хоть что-то, но он молчит, не поднимая взгляда. В горле встает ком, легкие начинает жечь огнем, и я пытаюсь сдержать подступающие слезы. — Случайность... — я будто пробую это слово на вкус, и оно совершенно омерзительно. — Да...да, случайность. Я разворачиваюсь и на подгибающихся ногах медленно выхожу из комнаты, а затем кидаюсь в ванную. Кое-как закрыв дверь трясущимися руками, я оседаю на пол и закрываю лицо руками. Мне опять сделали больно. Слезы текут по щекам и падают на кафель, я зажимаю себе рот, стараясь не всхлипывать, и натыкаюсь взглядом на маленький ящичек под раковиной. Мое спасение. Оно там. С трудом подползаю к раковине, открываю ящик и, достав оттуда маленькую картонную коробочку, вытряхиваю на ладонь несколько маленьких лезвий. Началось все еще в детстве, лет в тринадцать, после развода родителей. Во мне что-то треснуло тогда, и я впервые причинил себе боль, оставив память об этом в виде тонкого шрама на бедре. Со временем самоповреждение вошло в привычку. Каждый раз, когда мне было плохо, я с наслаждением прорезал кожу, зачарованно наблюдая за капающей кровью, втыкал лезвие глубже и глубже, уже не чувствуя боли. Задираю рукав футболки, обнажая неровные бугристые шрамы на плече, и подношу лезвие к недавнему порезу. С силой надавливаю. Порез должен быть глубоким. Кровь сразу же вырывается, бежит по руке тонкой струйкой, стекает на пол, образуя лужицу. Я делаю второй надрез, втыкая лезвие еще глубже. Какой же кайф. Дверь распахивается внезапно. — Ой, изви... Что ты делаешь?! В дверном проеме стоит побелевший как полотно Рома и в ужасе смотрит на меня. Окровавленное лезвие с приглушенным стуком падает на пол.