Жертва искусства

Длинные коридоры сочились мерзкой прохладной влажностью. Кое-где отсыревшие деревянные каркасы сгнили. Этот запах гнилья вторил запаху разложившейся крови на стенках в швах каменной кладки.

***

– Ты! Никчемная маленькая дрянь! Почему ослушалась меня?! Сухая ладонь оставила на щеке девочки красный след. А затем раздался еще хлопок. На этот раз с другой стороны. Маленькие карие глазенки замерли на лице разъяренной пожилой женщины, наполняясь слезами. – Я тебе что сказала?! Чтобы ты сидела у себя и носу не подавала из-за книги! – девочку грубо подтащили за локоть к дверному косяку и схватили за затылок. В следующее мгновение во рту разлился вкус крови, а нос почти не смог дышать. На лбу горел след от гвоздя, вкрученного в деревянную дощечку еще с советских времен. – Будет тебе напоминание!! Будешь еще отвлекаться? А?! Лена сползла по косяку, проезжая внутренней стороной губ по грубым стыкам. Она резко развернулась на коленках и вытянула маленькие ручонки вперед, стараясь защититься от новых ударов. Девочка кусала свои губы, и так покрытые заедами, добела: – Нет, бабушка, пожалуйста, не надо! – ребенок заикался, моля о пощаде… Женщина сжала детский подбородок. На нем еще останутся потом синяки. - Ничего путного из тебя не выйдет! Ни рожи ни кожи, так учись хотя бы мозгами пользоваться, дура! Не удивлюсь, если будущий муж будет тебя мутузить за такой ужасный характер! Еще один резкий удар по затылку.

***

Елена резко дернулась. Удары из воспоминаний превратились в глухой удар черепом назад о склизкий камень. «Боже, где я опять?» – она попыталась вспомнить последние события, но сосуды в голове настолько пульсировали и болели, что попытки были безуспешны. Девушку окружало тесное помещение из старых каменных кирпичей. Время не пощадило их: серая поверхность была в плесени и истончала затхлый запах. Свет худо-бедно лился из коридора за ржавой решеткой. Резкий прилив адреналина заставил девушку вскочить с какого-то засаленного окровавленного матраса, или, правильнее будет сказать, того, что от него осталось. Нога заныла, а уже полюбившейся «трости» рядом, конечно, не оказалось. – Я что… в темнице? – пробормотала Елена, обводя взглядом камеру, и не могла поверить: это был какой-то сюр. Она немного наклонилась и облокотилась обеими руками на бедра. На ней по-прежнему была шуба, украшения, и даже блокнот до сих пор был обвязан проводом вокруг талии. Под трухлявой койкой девушка обнаружила свою сумочку и быстро надела ее через плечо. – И? Теперь меня убьют? Небось какие-то сектанты или маньяки нашли меня… интересно, поэтому та женщина говорила мне не ходить сюда? «Какая я идиотка, надо было ее послушать», – она со всей силы ударила ладонью, все еще затянутой в перчатку, по мокрой стенке. Мозг буквально плавился от осознания ситуации. – Просто потрясающе… Не умереть при такой аварии, но попасть в руки больным психам – моя любимая история!! – девушка говорила громко, но голос осип и теперь звучал очень низко. Хотелось плакать, но организм был вымотан, и даже слезам было браться неоткуда. «У меня не остается пути кроме как бежать отсюда, пока по мою душеньку не вернулись…» С такими мыслями Елена начала прощупывать кирпичики. Ведь всегда в подобных старинных замках находилось множество ходов. Девушка осмотрела каждый участок стены, неоднократно подергала решетку, пыталась найти в швах запрятанные предыдущими заключенными отмычки, но все было бесполезно. Бархатные перчатки пропитались старой вонючей кровью и чем-то еще (лучше не знать, что это). – Ясно одно… тут пытали и, скорее всего, пытают людей. Может, здесь даже когда-то размещалась сигуранца*? – подобные рассуждения на секунду даже заинтересовали девушку, но она тут же вспомнила, что теперь сама станет чьим-то подопытным материалом – вероятность стопроцентная, и это хорошо, если ее хотя бы просто убьют и пустят на свои нужды… а не изнасилуют, например, перед всем этим или выпустят кишки. Девушке не нужно было долго вспоминать, что делали маньяки со своими жертвами, и быстрая смерть была самым приятным раскладом из всех, что могла придумать изощренная фантазия психованного человека. В конце концов, она присела у стены, согнувшись к коленям и сжимая пальцами блокнот. Сейчас это, наверное, единственное, что держало ее на плаву. Может, хотя бы его не станут выбрасывать, и она успеет попросить оставить его в целости и сохранности? Камера окутывала Елену всевозможными тошнотворными запахами и холодом, но та не давала себе терять сознание. На секунду она осознала, что ее, как исследователя разных психологических девиаций в культуре, одолевало даже нездоровое любопытство… Кто придет ее убивать? Девушка прикрыла глаза и продолжала негромко разговаривать с самой собой, чтобы не потерять связь с реальностью. Внезапно послышались шаги. Она навострила слух. Румынская речь. Но кому принадлежит – непонятно. К решетке приблизилось пятно света. Елена не спешила открывать глаза, все-таки кому когда хотелось умирать? В скважине ржавого замка послышался скрежет. – … Я нашла ее у ворот, госпожа… она очень странная, я испугалась, вдруг шпионка? И отволокла сюда, заперла. Чего? Она – шпионка?? Бред. Тут Елена все же осмелилась поднять голову. Взгляд уперся во что-то светлое. Платье? Она задрала голову еще выше и увидела аномально высокую фигуру в широкополой черной шляпе – такой, что аж лица видно не было. «Я попала на показ Гальяно?» – боже, она еще и шутить умудрялась – поразительно. Елена довольно резко встала, хотя ее нога и умоляла этого не делать. Но любопытство, черт возьми, оно такое. Да и не нравилось ей, что над ней возвышалось это нечто. Наконец она увидела. Перед ней была женщина, одетая на манер начала прошлого века: платье кремового оттенка плотно облегало пышную грудь и широкие бедра, струясь дальше свободно идеальными складками. Около чуть склоненного лица покоилась брошь из трех черных роз, а рядом – массивное жемчужное ожерелье с какой-то геральдикой. Света было очень мало, поэтому расшифровать символ не получилось. Но его оказалось достаточно, чтобы Елена распознала белоснежный цвет кожи, агатовые волосы в идеальной укладке и широкие алые губы. «Она какая-то ненормально красивая», – промелькнуло в голове у искусствоведа. Сразу же вспомнились полотна великих живописцев и дьявольски прекрасные лица. Рядом с высокой дамой стояла девушка – почти девочка – в черно-белом платье горничной, заламывая пальцы и с непониманием смотря на гостью в камере. Было видно, что она боялась свою… хозяйку? Исподлобья продолжая наблюдать за вошедшей статной леди, Елена заметила, что проявившиеся в тени шляпы глаза так же заинтересованно рассматривали и ее саму. Женщина медленно вела взглядом снизу вверх. Девушка перед ней стояла почти прямо, только левая нога была согнута и немного тряслась. Изящные туфли на каблуке загрязнились и уже почти сливались с черными брюками. Их пояс прикрывал серый массивный мех и двубортный пиджак с белыми лацканами, которые тоже уже были все испачканы. Из-под них виднелась шифоновая блузка с черной полосой по центру с парой оторванных пуговиц. Девушка подняла руку, чтобы откинуть серебряные спутавшиеся волосы со лба. Леди заметила, что та носила черные перчатки, одна из которых порвалась, и на пальцах просматривались кольца. Она продолжала всматриваться в молодое лицо. Несмотря на все загрязнения, оно слегка отливало бронзой, а в ушах были длинные золотые серьги. «Девчонка явно не из местных. В деревне сплошные бедные крестьяне, а эта одета слишком элегантно…» – женщина нахмурилась. Она забрала из рук служанки канделябр и приблизила его к лицу незнакомки. Та даже не шелохнулась, продолжая смотреть из-под густых черных ресниц. – Ты кто такая? – задала вопрос высокая леди, вперив свои красивые большие желтые глаза в девушку. Елена немного вздернула подбородок. «Почему так грубо-то? Ведь видно, что дама с манерами…» – Мое имя – Елена, мадам. Елена Левандовская. Голос очень охрип, но даже сейчас слышалась его зычность. Интонация была тверда. – Я искусствовед из Москвы, – продолжила девушка, – направлялась на самолете в Бухарест на конгресс ученых, чтобы возглавить исследование по румынскому модерну, однако самолет упал, и только я спаслась. Брови женщины, задавшей вопрос, поползли вверх. В ее темнице доселе не бывали ученые… тем более, в лице молодых девушек. Она ухмыльнулась. Та даже не была похожа на жертву, она держалась спокойно, даже как-то подозрительно спокойно, и говорила уверенно. Хотя обычно уже только при одном виде хозяйки темницы люди начинали рыдать, ползать на коленях и биться в истерике. – Так ты… русская? – неожиданно женская рука дотронулась до подбородка и немного отвела его в сторону, словно стараясь рассмотреть лицо. Елена подавила желание вздрогнуть от прикосновения холодной кожаной перчатки. – Ну да… – просто ответила она, – И ты так хорошо знаешь румынский, мм, Еле-е-на? – имя было произнесено высокой леди так, будто это было не слово, а уже лежащее в ее красиво изогнутом рту мясо с кровью. – Он является одним из основных моих рабочих языков, мадам, – все так же просто отвечала девушка, пока ее лицо продолжали вертеть. «Она пытается найти более приятный ракурс, чтобы приступить к поеданию меня или что? По крайней мере, выглядит все это примерно, как игры Доктора Лектера.» Елена не двигалась. Она не знала, чего ожидать, но, если дернется, будет еще хуже. Девушка перевела взгляд, не вырываясь из пальцев женщины, на нее саму. Та смотрела на глаза вразлет и такие же темные брови с изломом у висков. Золотые тени под темно-коричневыми размазались почти по всему веку и теперь изредка мерцали в тусклом огне подземелья. Длинные, черные как уголь, ресницы даже ничуть не подрагивали – так же, как и коньячные глаза, – они смотрели прямо. Губы были довольно небольшие, но объемные, и носили тонкий оставшийся слой красной помады. Леди пришлось признаться самой себе: таких лиц она еще не встречала. В нем была смесь чего-то восточного и европейского, и это создавало очень любопытный эффект. Пауза затянулась, и Елена поняла, что загляделась на мраморную кожу напротив. Она была испещрена странными морщинками и сизыми венками, образуя красивый орнамент. Наконец подбородок отпустили, и девушка размяла плечи с шеей. Женщина в шляпе распрямилась. – Хм… И что же мне с тобой делать? – ухмылка бордовых губ не предвещала ничего хорошего, но у Елены сейчас в голове плескались бури, и она побыстрее хотела, чтобы ситуация сдвинулась с мертвой точки: ей необходимо что-то предпринимать. – Послушайте… – начала она, и высокая леди вздернула бровь, – я шла сюда, надеясь на благоразумие хозяев, я была уверена, что здесь располагается какая-нибудь культурная инстанция, ведь замок выполнен в не самом обычном стиле, и по идее должен охраняться министерством культуры. Меня уже совершенно точно ищут и скоро… – С чего вдруг тебя будут искать? – перебила ее женщина, ухмыляясь, – ведь самолет упал, выживших больше нет, как стало понятно из твоего рассказа… – она наклонилась к щеке девушки так, что та почти кожей на висках почувствовала ее дыхание, – тебя не найдут. – Последние три слова прозвучали еле слышно, но не менее угрожающе. Елена глубоко вздохнула. Она не понимала: ее выводило из себя все, что происходило, или только эта странная женщина? Видя, что чужие губы, из которых еще пару мгновений назад лились ядовитые фразы, до сих пор находятся на уровне ее уха, Елена плавно повернулась, и теперь уже ее слова могли отчетливо расслышать: – Я не думаю, что… – она помедлила, заостряя внимание на изящно покачивающейся жемчужной серьге в алебастровой мочке, ¬– один из крупнейших университетов российской столицы закроет глаза на пропажу своего молодого профессора… Мадам, – последнее слово прямо с придыханием проникло в ушную раковину женщины. Неожиданно Елена почувствовала, как чужие руки тянутся к ее животу. Она устремила взгляд вниз, пока пальцы в черной коже ловко выуживали блокнот из-за пояса брюк. – А это что такое? – леди недовольно скривилась. Девушка постаралась перехватить руку, но желтые глаза яростно сверкнули, и она продолжила спокойно стоять. – Или моя глупая служанка оказалась не так уж и глупа, и ты действительно шпионка, а это твои записи, м? – женщина покачала увесистой книгой в воздухе, пока служанка уткнула глаза в пол и, кажется, покраснела от стыда. Елене неожиданно стало жаль ее. Почему она такая робкая? Что она тут повидала? Она стала свидетелем чего-то ужасного? Ну, разумеется, да, иначе бы она не тряслась как осиновый лист… все это навевало плохое предчувствие, однако ничто не могло идти в сравнение с тем, что сейчас ее самая ценная вещь находилась во власти какой-то подозрительной дамы. Елена вспыхнула от злости и сжала кулаки: – Ну разумеется! Надеюсь, у вас в услужении есть люди, знающие русский, и они помогут прочитать все, что там написано. Леди ухмыльнулась. Ее позабавил такой саркастичный тон. Да, девчонка хамила, и, возможно, ей уже стоило бы отрезать язык. Но она же в любой момент может это сделать, не так ли? – Слушайте, я уже понимаю, что меня ждет, но, – искусствовед кивнула в сторону кожаной книги, – пожалуйста, отнеситесь к нему бережно. В него вложено несколько лет... Она грустно смотрела на блокнот. Елена купила его лет пять назад в антикварной лавке во Флоренции. Когда глаза выцепили среди всех предметов тисненный флер-де-лис* на коричневой коже, девушка поняла, что этот символ будет охранять все ее самые безумные – подчас гениальные – идеи и философские размышления. И в ночи, когда девушку охватывали очередные панические атаки и приступы невралгии, она заглатывала горсти таблеток, а затем, превозмогая боль меж ребер, выливала на страницы песочного оттенка в разном виде все свое отчаяние и горькие воспоминания, разрушившие психику до состояния Римского Форума. Бумага, запятнанная иногда слезами, акварелью и чернилами, была ее душой. Только вот теперь эта душа лежала в чьих-то руках, и, скорее всего, ими же и будет разорвана. Снова. Видимо, Елена слишком долго смотрела на блокнот, перебарывая ужасающие штормы внутри, что даже леди в шляпе попыталась заглянуть в замолчавшее лицо. На нем за считанные мгновения будто отразилась вся грусть этого мира. Девушка неожиданно пошатнулась. Служанка в милом платьице подбежала к ней, придержав за плечи. Елена пару раз кивнула ей, жмурясь – будто пыталась прогнать резко наступившую слабость. Женщина нахмурилась: – Ладно. Луиза, сделай, что положено, – с этими словами она прижала книгу к себе и начала разворачиваться, чтобы уже выйти из тесной камеры, но ее окликнули. – Стойте, – девушка положила руку на грудь и тяжело дышала, – хотя бы скажите, как меня убьют? Я слышала крики вдалеке подвала. – Она говорила совершенно спокойно, смиренно. Ей давно стало очевидно, что из темницы, где все залито старой кровью и пахнет протухшим мясом, выход только один – в могилу. И то, если она будет. Но в ответ лишь рассмеялись низким смехом, и Елена непонимающе дернула головой. Сквозь резко наступившую тишину на нее вновь внимательно посмотрели желтые глаза, а затем они воткнулись в служанку, которая до сих пор придерживала Елену: – Луиза. Аккуратнее. Та лишь кротко кивнула, и наконец высокий силуэт исчез за границами камеры. Искусствовед повернулась к девушке: – Ты можешь мне хоть что-нибудь объяснить? Где я вообще? Почему она рассмеялась? Служанка боязливо посмотрела на нее, а затем слабо улыбнулась: – Я могу сказать только одно: вам крупно повезло. Как никому другому… – О, умоляю, можно на «ты». В конце концов, ты сейчас держишь меня от обморока, – Елена издала смешок, и Луиза тоже просияла. – Пойдем, Елена. Я тебе по пути все расскажу. Идти можешь? Карие глаза округлились: – По пути куда?! Боже, что происходит?? – девушка теряла ход мысли. – Да, идти могу… наверное, если я прошла весь лес, то и сейчас получится. – Мы сейчас наверх пойдем. Я тебе помогу. Елена с прищуром посмотрела на девушку. – А твоя госпожа не вернет мне то, что забрала? Та вздохнула и покачала головой: – Увы, не знаю… пойдем уже лучше. Ты вон вся продрогла. Больше Елена не возражала. Ее растрогало такое доброе отношение этой незнакомой служанки. Не каждый был бы столь мил в подобных условиях. А от Луизы чувствовалась какая-то теплота. Она оперлась на хрупкие плечи, и они с Луизой вышли в коридор. Тут было светлее от факелов на стенах. Прямо через метр показалась другая камера, и Елена увидела нелицеприятную картину. Покойник висел головой вниз, привязанный за ноги к потолку. Его тело уже набухло, так как все жидкости в организме стекли вниз. В памяти искусствоведа всплыли архивные фотографии тел Муссолини и его любовницы – Клары Петаччи. Их точно так же вывесили на миланской центральной площади после расстрела, и тела моментально приобрели отвратительный вид. Только тут лицо покойника еще было «украшено» рваными ранами, а одно глазное яблоко повисло на тонкой ниточке прямо над поставленным под телом ведром. Подняв глаза чуть выше, девушка заметила, что на бедре был вырезан кусок мяса так, что оголилась белая бедренная кость. От лоскутов ткани по периметру отреза сочилась кровь, и стекала как раз в емкость снизу. – Боже мой… – хотя о Боге сейчас говорить хотелось меньше всего, Елена не удержалась от реплики. Это не был один из самых извращенных видов истязаний, который доводилось изучать Елене, однако сейчас все впечатления как-то обострились. Возможно, ей надо было просто отдохнуть. – Что? – Луиза остановилась, когда увидела, куда смотрит ее спутница. – Нет… ничего. Давай выходить, – ученая попыталась улыбнуться.

***

Замок был огромен. Роскошный, со вкусом обставленный – он кричал о благосостоянии своих хозяев. Почти везде были стены из красного дерева, стояли огромные вазоны с цветами и висели богатые полотна. Детали интерьера совмещали в себе готику, барокко и даже модерн, который в средневековом замке увидеть никак не ожидаешь. Пока Елену поддерживала служанка, она могла спокойно озираться по сторонам и примечать интересные детали. Они поднялись на нужный этаж. Немного пройдя по ковровому покрытию кровавого цвета, девушка заметила на стене портрет. Она могла поклясться, что знает его, что это очень известный портрет… Но никак не могла вспомнить автора и название. «Позор мне… как можно забыть такую знаковую работу? Ну, думаю, время вспомнить у меня еще будет», – Елена горько усмехнулась своим мыслям. На этаже не было видно ни души. «Либо раннее утро, либо ночь, я даже не знаю…» – она была крайне расстроена тем, что так резко выпала из жизни. Голова болела, нога болела, казалось, даже нервы болели – скорее всего, так оно и было. Наконец Луиза остановилась у весьма скромной двери, и Елена обнаружила, что они находятся практически в самом конце этажа. Служанка вставила ключ в замок, и раздался щелчок, по звуку дающий понять, что комнату открывали последний раз очень и очень давно. Внутри было довольно светло, но воздух стоял спертый. Обычная кровать, тумбочка, небольшой шкаф и вытянутое окно. Все выглядело просто, но чисто и создавало приятное впечатление. – Вот, это будет твоя комната теперь, – Луиза обвела рукой помещение. – Стой, в смысле моя? – слова и их смысл доходили долго. – В прямом. Ты теперь тоже служанка дома Димитреску. Елена поперхнулась. Во-первых, какая интересная фамилия! А во-вторых, когда это она нанималась в обслуживающий персонал?! – Что, прости?! – агрессия переплюнула даже истощение, скулы свело судорогой. – Тихо, не кричи, умоляю! – Луиза приложила палец к губам и умоляюще посмотрела на искусствоведа, – Я только исполняю указ, ты можешь попытаться разобраться во всем, но позже! Сейчас отдохни, можешь воспользоваться ванной, она прям рядом с твоей комнатой, я принесу что-нибудь для перевязок. Ну? Елена стояла неподвижно, ее ноздри раздувались, а руки были сжаты до белых костяшек. Поразительно, она попала в ловушку и теперь будет кому-то служить. И пугала не грязная работа – совсем нет, этого в ее жизни было полно – но пугало то, что у нее заберут ее свободу. Да, она попала в аварию, да, она угодила в подвал, но это ничего не значит! Она свободный человек, у нее есть важная миссия, ради которой она, можно сказать, жила последнее время! Девушка наконец шумно выдохнула, сорвала с себя сумочку и со всей силы швырнула ее на застиранные серые простыни. Луиза была права, сейчас все равно ничего не сделаешь, и надо наконец позаботиться о себе. Елена уже чувствовала, что у нее ужасно упал гемоглобин и давление, а пульс несся как ураган, норовя разорвать сердце. Она передохнет, а потом будет что-то придумывать. – Ладно, прости… покажи мне ванную комнату, я хочу смыть с себя все это. Ванная действительно оказалась прям рядом, на двери висела надпись «для прислуги». Внутри Елена даже нашла кусок мыла и съязвила про себя, мол, как роскошно. Она скинула с себя всю одежду, которая местами даже прилипла, и взяла старый ржавый душик. Каково же было удивление, когда из него полилась горячая вода. Прозрачные струи обволакивали тело, вызывая гигантские мурашки – кожа аж задубела после подвала и теперь будто заново генерировалась. Несмотря на боль, девушка начала тщательно намыливать тело и волосы и смывать слой грязи за слоем. Она хотела убрать с себя это ощущение смерти, ощущение подвала, чужой крови и пыли. Пока руки проводили монотонные действия, мысли Елены носились туда-сюда, из места в место, от воспоминания к воспоминанию. То в голове всплывал повешенный в камере, то как черные перчатки, холод которых живот почувствовал через блузку, забрали блокнот, то желтые глаза… глубокие, ослепляющие, похожие на сиенские примитивы – они так же сверкали и так же заполоняли собой все вокруг. Девушка уже поняла – эти глаза не дадут ей житья. Закончив с мытьем, она схватила первую попавшуюся материю, которая могла бы служить полотенцем. На стене висело старое зеркало – все в разводах – но девушка смогла себя рассмотреть. Макияж с глаз не смог смыться полностью, ведь такую водостойкую косметику обычно смывают специальными средствами, поэтому получился эффект какого-то недомакияжа. Остальное лицо наконец было чистым, и на коже с легким бронзовым отливом под глазами прорисовались синяки. Скулу украшала пара ссадин, а не левом плече была сильная гематома. Пальцы дотронулись до повреждений, и они отозвались тупой неприятной болью. Она быстренько перешла из ванной в комнату. Как раз уже вернулась Луиза: – Я перевяжу тебя? Скажешь где? Елена подошла к служанке, положив свои руки на ее, державшие все для перевязок. С серебряных волос капала вода, впитываясь в обмотанную вокруг тела тряпку. От прикосновения влажных ладоней та слегка вздрогнула. – Ты так возишься со мной, хотя могла бы просто оставить разбираться со всем самостоятельно. Спасибо тебе. Луиза подняла глаза. Они оказались небесно-голубыми – девушка только сейчас смогла их рассмотреть. Елена улыбнулась, и служанка поймала эту эмоцию. Они сели на кровать, и горничная начала перевязывать травмированные участки. Было много ранений, о которых искусствовед сначала даже не подозревала, но сейчас, когда кожу почистили и привели в чувство, все неведомые раны яростно заныли. Луиза периодически обеззараживала их каким-то алкоголем, и все жутко пекло. В какой-то момент, когда Елена шипела от неприятных ощущений на спине, служанка вдруг сказала: – Ты какая-то не такая… как будто неправильная… Девушка замерла, оборачиваясь назад: – Что ты имеешь в виду? Луиза опустила глаза совсем низко: – Как ты – еще никто не реагировал на Госпожу… я видела многих людей. И всех она в первые минуты, устрашая, доводила до исступления. А ты так стояла перед ней, будто это обычное дело. Елена усмехнулась: – Знаешь, мне кажется, здесь сыграл свою роль как раз фактор незнания. Я, в отличие от тебя, плохо осведомлена, кто она и на что способна. И поэтому, наверное, было нестрашно… Она помедлила. – А, может, потому что я уже до этого увидела нечто ужасное… Взгляд уперся в одну точку, и Луиза решила пока оставить ее в покое. Она закончила с перевязками, постаралась как можно крепче завязать руку и ногу, и получилось неплохо. – Ты можешь сегодня отдыхать. Госпожа разрешила. Елена закатила глаза, будучи уже готовой свалиться в сон: – Поразительно. Я тут такое малое количество времени, а она уже распоряжается мной, как хочет. Ты что ли с ней еще раз говорила? – Да, когда бегала за бинтами. – Понятно… Луиза спросила, надо ли еще что, и получив снова слова благодарности и отрицательный ответ, ушла. Елена взяла из шкафа первую попавшуюся странную рубаху до середины бедра, скорее всего, изо льна, надела ее, а сверху аккуратно накинула шубу, потому что тело начало морозить – после душа кожа была разгоряченная, а температура в комнате – низкая. Завернувшись, как в кокон, в мех и старое одеяло, девушка под воздействием долгожданного тепла моментально отключилась.

***

Большие покои освещал барочный камин с белой лепниной. Дрова трещали, пожираемые пламенем, и согревали помещение. Рабочий стол был устлан бумагами – их еще не рассортировали, кое-где на столешнице виднелись капли воска и старые чернильные пятна. Маленькая золотая подставка для пера пустовала – как и рядом стоящий бокал. Блики огня играли в сосуде, красиво преломляя свет и отбрасывая его на стену рядом с окном. Дизайнерское кресло криво отодвинули, а на спинку небрежно бросили черную шаль с цветочными мотивами. Ее бахрома на кончиках дотрагивалась до мягкого коврового покрытия, и изредка сквозняк, пробегающий по полу, шевелил черные шнурочки. В просторной кровати с балдахином полусидя-полулежа устроилась хозяйка замка. На ней уже не было шляпы и белого платья – его заменил черный шелковый пеньюар. Волосы слегка растрепались и выбились из идеальной укладки волнами. Минут двадцать назад женщина оторвалась от разбора бумаг и выкинула золотое перо с искусной резьбой в дальний угол к чертовой матери. Ни на чем невозможно было сосредоточиться. Неожиданный инцидент ранним утром взбудоражил ее нервы. Когда к ней, как ошпаренная, прибежала служанка, еще солнце не успело взойти. И, естественно, такое пробуждение уже настроило Леди Димитреску на раздраженный лад. «Снова в замке какой-то чужак, и как они осмеливаются только соваться сюда?!» – думала она, вдевая жемчужные серьги в уши. Женщина не стала беспокоить дочерей в такой час, предпочла быстренько разделаться с гостем сама, да и давно к ним на обеденный стол так легко не попадала добыча. Взволнованная служанка от нервов даже не смогла толком сначала объяснить госпоже, кто именно к ним попал, и Димитреску до последнего думала, что там снова какой-то охотник. Каково же было ее удивление, когда перед самой камерой Луиза сказала, что нашла у ворот девушку. Удивление возросло, когда на нее из темноты уставились почти чернющие вразлет глаза, а затем их обладательница еще и вскочила. Леди сразу поняла, что у той что-то с левой ногой, потому что были видны судороги. Но чтобы кто-то темнице Альсины Димитреску перед ней не хотел показывать себя слабым и вдобавок так претенциозно вел беседу – не бывало такого. И сейчас, уже сидя на своей постели, она пыталась понять, разозлило ее это или позабавило? Она перевела взгляд на блокнот, который еще утром оставила на краю стола. – Девчонка тряслась за судьбу какой-то книжонки больше, нежели за свою… интересно, действительно ли она искусствовед? – недоумевала Альсина вслух, почему-то нервно комкая шелковую простынь и периодически посматривая на книгу. В следующую секунду женщина порывисто стянула предмет в коричневой коже со столешницы. Она медленно начала осматривать обложку, которая повредилась в нескольких местах. Рука, уже без перчатки, медленно обвела по контуру вырубленную геральдическую лилию. Димитреску заинтересовалась – относится ли эта символика непосредственно к девушке? Она распустила кожаные ремешки и раскрыла форзац. Страницы были желтоватого цвета, а на правой половине вверху было выведено «Е. Л.» «Наверное, это ее инициалы», – Леди вспомнила как девушка представилась ей. Неожиданно нос уловил какую-то смесь запахов, исходящих от раскрытых листов. Тут соединился парфюм с пряными нотами и шлейфом туберозы, запах самой бумаги и еще что-то. Что именно – Альсина не смогла распознать. Она начала листать блокнот. Записи были сделаны, в основном, на русском языке и на итальянском. Перед желтыми глазами представали акварельные зарисовки каких-то городов, улочек с курящими стариками, графические наброски цветов и птиц. Неожиданно на очередной странице оказалась странная иллюстрация в манере, свойственной эпохе ар деко: голову девушки с пустыми глазами тянули в разные стороны три женских руки. Одна сторона черепа была разбита, будто голова была выполнена из керамики, с трещин текла кровь прям на лицо девушки, а изнутри проделанной дыры вылетали золотые звезды. На каждой из трех рук по одной были поставлены латинские буквы:

T.

L.

S.

Кожа девушки была живой, а рук – мертвенно бледная. Из пустых глазниц, красиво подведенных черным, прямо на румяные щеки текли кристальные слезы. От этой иллюстрации веяло каким-то ужасом и будто безвыходностью. Димитреску даже искривилась. Ей стало невыносимо интересно, что могут значить эти буквы, и что вообще имеется в виду под таким психоделическим сюжетом. И вся эта художественная манера двадцатых годов – Альсина словно мельком вспомнила свое прошлое. Она ведь застала те времена… На следующей странице была не менее странная зарисовка. Большая фиолетовая орхидея с желтыми прожилками пристально смотрела на читателя узкими глазами с мелкими зрачками. На нижнем лепестке красовались искривленные гримасой губы, а с цветочного ложа прям по стеблю струилась густая кровь: бликующая и сверкающая. Вдоль стебля мелким золотым шрифтом было выведено:

Sola, perduta, abbandonata

In landa desolata!

Orror!

Intorno a me

S'oscura il ciel...*

Димитреску не слишком хорошо знала итальянский, но ей показалось, что это могут быть слова какой-то оперы. Второе и третье слово первой строки были похожи на румынские «pierdut» и «abandonat», что означало «потерянный» и «брошенный». Женщина перевела взгляд на камин, где языки пламени лизали дрова, накаляя древесину докрасна. Она не могла понять: что это вообще такое? Кто эта девушка? О чем она пишет на тех страницах, где все испещрено русскими словами? Дальше попались грозди винограда, тщательно прорисованные акварелью, а внизу были написаны названия различных итальянских сортов и, видимо, информация о них на русском. Димитреску широко улыбнулась. – Надо же… какой экземпляр угодил в мой подвал. Она не просто разбирается в искусстве, она еще знает винодельческие тонкости, – высокая женщина хитро прищурилась, – это может пригодиться. Она довольно улыбнулась, и тут раздался глухой звук. Небольшая фотография выпала на колено, покрытое черным шелком. На фоне венецианского канала стояла Елена и какая-то женщина в возрасте. Она обнимала девушку за талию, пока та целовала ее в уголок губ и держала в одной руке свой блокнот. На обратной стороне была подпись, не похожая на уже знакомый почерк: «Venezia, la costante istigatrice del nostri pacificazioni» Come una volta Diaghilev e Nijinsky, anche noi abbiamo trovato la nostra pace in questa città. Cara Elena, ti amo. La tua N. * Альсина раздраженно повернула фото обратно. Девушка была настолько счастливая, что это счастье было готово вырваться сквозь фотографию вместе с солнечными бликами венецианской воды. Димитреску вложила фотографию между страниц, захлопнула и, даже не завязывая, откинула книгу в дальний угол кровати. Да, она не знала итальянского, но характер подписи и так был понятен. Читать блокнот дальше почему-то расхотелось…