Змееносец

Ошибки всегда обходились Амриту слишком дорого, и даже спустя тысячи лет он всё ещё не мог выплатить долг. Как бы он ни старался обеспечить Гермионе спокойную жизнь, он видел, что она чувствовала себя пленницей. Амрит так и не успел познать отцовство — смерть слишком рано лишила его этой возможности, и теперь каждый новый день становился горьким уроком, который он раз за разом проваливал. Подойдёшь чуть ближе — обожжёт огнём и больше не подпустит. Отдалишься — завоет и ополчится. Оставалось стоять на месте, на безопасном расстоянии, но и это решение было чревато последствиями. И кто знает, насколько разрушительными они окажутся? Как бы сильно ты ни любил своё дитя, рану ему всё равно оставишь. Гермиона смотрела на него своими карими глазами — полными надежды и жажды спасения. Как бы она ни прятала чувства, они всё равно прорывались наружу, обнажая её. Всё ещё столь юная она остро нуждалась в его отцовской любви: «Укрой одеялом, пока я сплю. Защити от монстров за окном. Будь моей опорой, моим героем, стеной, за которую можно спрятаться. Расскажи сказку. Напои тёплым чаем, когда заболит горло. Говори со мной, слушай, что говорю я. Убаюкай. Отгони кошмары. Будь рядом. Не уходи. Не гаси свет. Не оставляй в темноте». Вот что он видел. Или, быть может, хотел видеть. Наивно верил в собственную ложь, что немного лечила сердце. Он завидовал всем, кто был с ней рядом все эти долгие годы, и эта греховная зависть порождала ярость. Впрочем, жить по соседству с грехом он привык и давно перестал его сторониться. Весь и без того был испачкан. Его дочь любила — и её любили. А ему не осталось места: всё заняли чужаки. Он боялся, что вернулся слишком поздно, что от него прежнего ничего не осталось, и Гермиона никогда не сможет протянуть к нему руку — так, как когда-то, в другой жизни, тянула к нему крошечные пальчики, а он держал её на руках, крепко прижимая к груди. Аннабель любила смотреть, как Амрит укачивал Гермиону по вечерам и шептал ей старые предания. Тогда его суровость исчезала, и лицо озаряла не привычная усмешка, а тёплая, почти мальчишеская улыбка. — Отцова дочка, — с лёгкой обидой признавала Аннабель. Стоило ей забрать Гермиону у Амрита, девочка тут же начинала плакать. В его воспоминаниях она так и осталась младенцем — беззащитным и хрупким. Страшно коснуться — вдруг сломаешь. Но теперь перед ним стояла девушка. И в момент её взросления его не было рядом. Амрит пытался унять злость, договориться с ней, но она прорастала в нём веками и, подобно ядовитому плющу, охватила каждую клетку тела. Всё было поражено. И если бы в промозглый вечер он прибился к самому себе на порог — с мольбой о спасении, — не раздумывая, прогнал бы прочь доживать последние, жалкие дни, не потратив ни капли лекарства на безнадёжного больного. Приговор был вынесен. Палач заключил договор со смертью: исполни обязанность — уничтожь. Лекари жестоки. Увы, если больной умирает — в его лицо больше никто не смотрит. Даже если это самое лицо отражается в зеркале на стене. Его дочь стояла рядом и боялась его. Она ждала взрыва ярости, грубых, резких слов. Только бы найти силы удержаться, не сорваться. — Синид… — протянул он. На мгновение показалось, что ему удалось подавить гнев, но стоило монстру поклониться и сделать шаг — всё рухнуло. — Нет! — закричала Гермиона, но Амрит уже не слышал её. Он взмахнул рукой, и Синида подхватил поток силы, взметнув в воздух. — Что я говорил тебе, Синид? Ещё один взмах — зверь завыл, его внутренности разрывались. Амрит точно знал, куда наносить удары, чтобы боль была невыносимой. Триумф наказания. Сладкое торжество. — Я велел тебе следить… — новый взмах, вой стал громче. — Защищать… — Гермиона рыдала, её всхлипы сливались с симфонией боли. — Докладывать! — Хватит! — Гермиона толкнула его, но он даже не шелохнулся. — Синид, повтори: что я велел тебе делать? Синид не мог говорить. Его морда обессиленно упала на грудь. Он выглядел как марионетка с оборванными нитями. Затем рухнул на пол — безмолвный, неживой, с распоротым брюхом. — Ты его убил… — прошептала Гермиона. В её голосе прозвучала жалость. — Я не могу его убить, — ответил Амрит с досадой. — Ты к нему привязалась? Гермиона вспыхнула от злости, её плечи дёрнулись в отрицании. — Ты жесток. Всё, к чему ты прикасаешься, рушится. Она опустилась на колени перед Синидом и начала его лечить. Зверь лежал неподвижно, не издавая ни звука. У Амрита разболелась голова. Он коснулся виска и облокотился на стену. Слова Гермионы отзывались в нём, но не задерживались — она не понимала, что говорит. Её милосердие к Синиду не имело смысла. Почему она жалеет зверя, а его считает чудовищем? Она вся испачкалась в крови, словно сама распорола зверю брюхо. Руки дрожали, из-за чего её движения были неточны, а заклинания — бесполезны. Главное в исцелении — уверенность и точность. Иногда нужно просто найти одну-единственную точку и надавить — беспощадно, не боясь причинить боль. Человек способен вытерпеть всё, если впереди его ждёт исцеление, а не смерть. Амрит подошёл и коснулся головы Гермионы. Она метнула на него злобный взгляд, ясно давая понять: не трогай меня. — Встань. Я сам его вылечу. — Зачем ты это сделал? — её голос был строгим, почти укоряющим. Амрит усмехнулся. — Он нарушил приказ. Разве ты не слышала? Но мне любопытно: почему ты так за него переживаешь? Позабыла, чем он питается? Вернее — кем? Гермиона побледнела, её глаза расширились, будто он ударил её. Медленно она перевела взгляд на Синида, которого пыталась спасти несколько секунд назад. — Я знаю, кто он. Синид — зверь. И это его природа. Ему не место среди нас. Виноват в смертях не он, а тот, кто выпустил зверя из клетки. Тот, кто знал, чем всё обернётся. Амрит ничего не ответил. Только посмотрел в её глаза — глаза, которые пытались пристыдить его. Затем приподнял Синида и исцелил его. Когда зверь пришёл в себя, он поклонился сначала Амриту, затем — Гермионе. Ни единой раны на его теле не осталось. — Уходи, — приказал Амрит. Синид исчез. Они остались наедине. — Сядь. Нам нужно поговорить с тобой, Гермиона.

***

— Что это значит?.. — Нагайна побледнела. Она боялась вновь услышать эти слова, но не могла не переспросить. — Почему я ваша ошибка, мой Лорд? — Ты больше не моя забота, — жестоко отмахнулся он и снова жадно принялся вчитываться в дневник Альбуса Дамблдора. Нагайна не понимала, что делать. Подойти или остаться на месте? Бежать? Пасть к его ногам? Разве могла она быть ошибкой? Она была важна — в ней часть его души, переплетённая с её собственной. Если он отрекается от части себя… что же будет с её душой? Девушка застыла, как мраморная статуя, одинокая и растерянная посреди холодного склепа. Она перебирала в голове оправдания словам, что сорвались с его губ, как вдруг в склеп кто-то ворвался, мгновенно сбив её с ног. Она не спешила подниматься: в голове всё спуталось. Один из мужчин кинулся на Тёмного Лорда, но тот лишь рассмеялся, даже не попытавшись защититься или защитить её. Другой грубо схватил Нагайну за локоть, вынуждая встать. — Господин Браун! — всё ещё смеялся Воландеморт. Его обращение звучало как насмешка. Мужчина скривился, ударив Тёмного Лорда по лицу. — Не смейте! — закричала Нагайна и тут же получила удар в живот. — Господин Браун, я так долго ждал вас в Хогвартсе. Вы ужасно невежливы. И, увы, не пунктуальны. — Заткнись! — прорычал мужчина. Он злился, что не способен вызвать у Тёмного Лорда ни страха, ни боли. Тот лишь усмехался, наблюдая за развитием событий. — Ты помнишь, что сделал с моей семьёй? Как истязал моего сына?! А как вернулся — вызвал меня, словно шавку. И передал послание… Он развернулся и снял рубашку. На его спине кровоточили слова: «Мне передали, что вы, мой друг, не верите в моё возвращение. Я был вынужден убедить вас лично. Если через три дня вы не окажетесь в стенах Хогвартса — прямо передо мной, — ваша кожа и кожа ваших близких станет моим новым креслом.» — И чего ты хочешь от меня? — спросил Воландеморт. — Раскаяния? Вы дали клятву, а после нарушили её, и в Хогвартс ты не явился, а я, в отличие от вас всех, исполняю свои обещания. И я найду твоего сына и, когда найду, сам стяну кожу с его мерзкой туши. — Он мёртв! — закричал мужчина. — Он умер после твоих пыток! — Мне жаль… Очень жаль, что я этого не видел. Теперь смеялся Браун. Смех его был надрывным, почти истеричным. Нагайне стало страшно. Как многим людям он причинил боль. Её любви не хватит, чтобы замолить его грехи. Да и она сама не была святая. По правде, она уже не знала, кем была… и кем является сейчас. — Свяжите его, — приказал Господин Браун. — А её? — спросил мужчина, стоявший рядом с Нагайной. Браун окинул её оценивающим взглядом, затем усмехнулся и повернулся к Воландеморту. — Полезная у тебя змейка. Благодаря ей мы тебя и нашли. Так что, может, стоит трахнуть её, а потом сбросить со скалы? — Думаешь, меня это волнует? — Нет. Ты не способен любить. Но чтобы отомстить, мне нужно убить тебя. — Не сможешь, — прошипел Воландеморт. — Я — нет. Но Гарри Поттер сможет. Я слышал, он в армии Амрита. Ему я тебя и отдам. Ведь пророчество, о котором говорила Беллатриса, правда? Господин Браун искренне улыбнулся. Он заметил проблеск эмоций на лице Тёмного Лорда. «Очередная предательница» — вот что тот увидел в его глазах. Нагайна сосредоточилась. Всё её нутро восставало против этого, но иного выхода не было. Слёзы выступили на глазах. Обратиться — значит снова потерять человечность. Каждое перевоплощение словно отрывало кусок её плоти, пережёвывало и выплёвывало. Но сейчас ей было всё равно. Главное — спасти Тёмного Лорда. Что станет с ней — не имеет значения. Она закрыла глаза. Её поглотила тьма. Величественная змея, внушающая страх и трепет, предстала перед врагами. Её тело, покрытое гладкой, блестящей чешуёй, переливалось в тусклом свете. Змея готовилась к нападению. Она зашипела, воздух вокруг наполнился напряжением. Жертва уже рядом. Так близко… Зубы Нагайны, длинные и острые, как кинжалы, вонзились в плоть того, кто осмелился подойти ближе. Жертва кричала, а Нагайна наслаждалась вкусом крови, она так изголодалась. Её хозяин был рядом, она чувствовала его, улавливала сменившееся настроение. Он гордился. Она олицетворяет тёмные силы Воландеморта. Те силы, что он утратил, жили в ней. Она двигалась бесшумно и быстро, приближаясь к новой жертве. В её взгляде читалась преданность своему хозяину и готовность выполнить любой его приказ. — Умница, Нагайна, — похвалил Хозяин. Змея внезапно начала метаться, внутри неё звучал тонкий девичий голос. Она замотала мордой и нервно зашипела. Голос что-то говорил: «Я ему не нужна. Ему нужна змея. Я буду змеёй…» Хозяин прошёл мимо. Она поползла за ним. Её тянуло к нему — в нём вся суть её существования. Но вдруг он сказал: — Нет, Нагайна. Ты не идёшь со мной. Змея замерла. То был не привычный приказ, он с ней прощался. Девушка внутри завыла. Очнулась Нагайна в человеческом обличье. Она лежала на полу, а Тёмный Лорд стоял над ней. — Я думал, ты уже не вернёшься. — Я тоже… — призналась она. Он подал ей руку, и девушка поднялась. Тёмный Лорд нервничал, Нагайна чувствовала, как быстро бьётся его сердце, хоть внешне он этого совершенно не показывал. Вокруг них лежали истерзанные трупы мужчин, запах их крови впитался в стены. Нагайна осторожно подошла ближе к Воландеморту и коснулась его щеки — холодная и тёплая одновременно. Незначительный жест, ни к чему не обязывающий и ничего не решающий, — просто касание, пусть и последнее. — Я не возьму тебя с собой. — Почему? — её голос дрогнул, девушка молила, чтобы время остановилось, а он не выпускает её из своих объятий, пока мир вокруг них будет гореть. — Ты мне не нужна, — желваки на щеках мужчины забегали, Нагайна ловила каждое изменение на его лице. — Теперь я знаю, что меняюсь из-за тебя, как внешне, так и внутренне. И если я хочу вернуть свои силы, уничтожить врагов и исполнить цель всей моей жизни, я должен отказаться от тебя. — Но во мне часть вашей души. — И я готов пожертвовать этой частью. — Я не смогу без вас. Я… Я не смогу.. — она заплакала, но не опустила взгляд, смотря прямо на Тёмного Лорда, надеясь, что любовь в её глазах заставит его передумать, что эта часть его души в ней окажется самой ценной. — Я могу стать змеёй, стать ею навсегда. Если вы того пожелаете. — Ты не нужна мне ни в одном из твоих обликов. Нагайна шумно выдохнула, тело пробил озноб — она умирала. Воландеморт не колебался, его приговор звучал твёрдо и решительно. Её слёзы не могли пробить железную броню, она покрывала всё его тело. Девушку настигла истерика, столь внезапная, что Тёмный Лорд опешил. Она била его в грудь кулаками и плакала, била и плакала, пока голос не сорвался, а сил совсем не осталось. — Тогда убейте меня! — прокричала Нагайна. Он заломил ей руки и прижал к стене, взгляд мужчины пылал огнём, но она больше не боялась. — Я сам решу твою судьбу… — прошипел он ей в губы, и на мгновение она решила, что он поцелует её, так близко они были друг к другу. — Вы злитесь, мой Лорд. Злитесь, потому что не можете убить меня. Он схватил её за шею, сжимая с такой силой, словно вся ненависть, существующая в нём, была обращена только на неё. Нагайна улыбнулась, впитывая эти эмоции, заменяя ими признание в любви. — Не смей так говорить со мной, — он сдавливал горло, оставляя на её коже отпечатки своих пальцев, — ты моя ошибка, и я хочу… — его голос охрип, Нагайна задыхалась, — я хочу, чтобы ты ушла и никогда не возвращалась. Воландеморт отпустил её, небрежно поправил волосы и отвернулся. Его дыхание приходило в норму, тогда как Нагайна всё ещё не могла дышать. — Всё кончено, — сказал он, — я оставляю тебя в живых в качестве благодарности за твою помощь и верность. Убегай в другую страну, никто тебя не найдёт, я обещаю. — Я люблю вас… Пожалуйста, не оставляйте, — взмолилась она, — прошу не оставляйте… Его спина окаменела, Нагайна могла поднять руку и ощутить на своих пальцах напряжение, исходившее от его тела, но он больше не обернулся. Не обернулся, когда она кричала, не обернулся, когда она упала на колени и цеплялась за его ногу, когда плакала и говорила о любви. Он ушёл. Нагайна осталась одна.

***

Амрит присел напротив Гермионы, но она блуждала глазами по залу, не смотря на него, словно его взгляд мог обратить её в пепел. Не дожидаясь ответного внимания, он заговорил: — Зачем ты показала мой мир Теодору? — Ты говорил, что подарил мне этот мир. — Посмотри на меня. — Нет. Амрит вздохнул. Он совершенно не понимал, как наладить с Гермионой отношения. Злость его отпустила, но чем дольше девушка не смотрела на него, тем больше было шансов на её возвращение. — Никто не должен его видеть, понимаешь? Один из твоих друзей шпион. Синид обязан был доложить мне, что за тобой следили, но он занимался иным, решал твои любовные проблемы. — Что?! — Гермиона наконец взглянула на него, полная ярости. — Этого не может быть! — Может. Я не раскрываю этого человека ради тебя. Ты ведь понимаешь, что шпион должен будет понести наказание. Гермиона вскочила, её взгляд метался. — Почему ты думаешь, что это кто-то из моих друзей? — она замолчала, прежде чем мысль озарила её. — Подожди, ты уже знаешь кто это, так? — Знаю. — Скажи мне! — Отчего я должен говорить тебе, если ты делаешь всё, чтобы нарушить мои указы? Гермиона не нашлась, что сказать, и наконец присела, её лицо осунулось, точно все горести мира упали на её хрупкие плечи. — К тому же ты не закрыла дверь. — Но я… — Любовь туманит твой рассудок, это принесёт нам беды. — Кто-то шпионит для Первых? — Они коварны, — усмехнулся Амрит, — полагаю, смогли запугать, и у одного из твоих друзей не осталось выбора. — В таком случае этот человек должен получить защиту, а не наказание! — возмутилась она. — Меня нужно бояться больше, чем Первых. Но твой друг, похоже, так не считает. Это всё моя вина: я отношусь к ним с добротой, дабы не расстраивать тебя, и это может решить исход битвы не в нашу пользу. — Нет никаких нас. Есть только ты и твоя битва. Мы не знаем, за что должны сражаться, никто не знает. Много лет волшебники жили и не знали про Первых, и жили замечательно, пока не вернулся ты и не испортил нашу жизнь. — Они дают вам крохи! Вы живёте в тени! Тебя — мою… — он запнулся, — моего потомка презирают! Вот что дала вам жизнь при Первых. — Этого хотел Воландеморт… — ответила Гермиона осторожно. — Первые позволили, и позволят вновь. — Не говори мне, что всё это ради моего благополучия, я не поверю никогда. — Не ради твоего благополучия, — признался Амрит, — я жажду мести, хочу исправить прошлые ошибки и выполнить клятву, что дал давным-давно. — А как же наш мир? — по щекам Гермионы потекли слёзы, Амрит старался не смотреть на них. — Ваша битва станет разрушительна для всех нас. Откажись от неё, прошу тебя, верни умерших на балу, как и обещал мне, а потом мы сбежим. Я сбегу с тобой, клянусь. — Нет, Гермиона. Твои близкие не погибнут в этой битве, а остальные не должны тебя беспокоить. Собери слёзы и возьми себя в руки, ты слишком часто плачешь. — Потому что я несчастна! — крикнула она сквозь слёзы и резко затихла. — Я несчастна, и я устала. Амрит встал и потянул Гермиону к себе, прижал к груди, не позволяя вырваться. Поначалу она сопротивлялась, но быстро обмякла и прильнула ближе, с силой обхватив его руками. Он гладил её по спине, нежно и ласково, понемногу согревая своим теплом, их окутало лёгкое золотистое свечение, пряча в коконе. — Тебя ждёт счастливая жизнь, вот увидишь, — солгал Амрит, несмотря на то, что ему претила сама мысль о столь жестокой лжи. — Хорошо… — согласилась Гермиона. Он немного отстранился, но не выпустил её из своих рук, посмотрел в заплаканные глазки, в них он увидел отражение всех её прошлых жизней, и ни в одной из них не было его. — Синид стёр память твоим друзьям. Она кивнула. — Мне вернуть им память? Гермиона застыла, принимая важное решение, а после ответила без колебания: — Нет. Им будет лучше без меня. — Скрытый мир, что ты показала Теодору, отныне не существует. Это была наша тайна, но теперь о ней знаем не только мы с тобой, а значит, знают и Первые. — Поэтому ты прибыл так скоро? — Я почувствовал, что дверь не заперта. И нам повезло, что Первые не нагрянули, иначе все твои друзья и ты были бы мертвы. — Тот мир — это оружие? — Одно из них. — Прости меня, — прошептала она и положила голову ему на грудь, похоже сама не понимая, почему ей так хорошо в его объятиях. Когда Гермиона ушла к себе, Амрит вызвал Синида. Тот подошёл к столу и поклонился. — Я прошу прощения за мой срыв, — сказал Амрит. — Того требовало моё поведение, — ответил зверь. — Именно. Так же прошу тебя, более не принимать важные решения без моего ведома. Лишать памяти наших гостей недопустимо. — Хотела Гермиона… — Важно, что хочу я. Драко и Теодор мне нужны, как и их рассудок. — Я исправлю. — Благодарю. А после запри Драко, я навещу его вечером. Пора узнать, к чему привели наши уроки. Времени всё меньше, Синид. Первые уже близко.