Гнев Богов

      Почему месть считают чем-то плохим? Какое произведение ни возьми, кого не спроси, везде одно и то же. «Месть — это не выход», «Так ты никого не вернёшь», «Тогда порочный круг насилия не разорвётся»… Глупость. Но большая глупость то, что все эти «добродетели», отказываясь от мести, всенепременно ждут того самого бумеранга от жизни, который расставит всё по местам. Забавно, да?       Но жизнь не раздаёт подарков. Она только наказывает. Всех. И несчастную «жертву», и «агрессора», и «спасателя». Каждому прилетает. И все злорадствуют над бедой врага, пока этот самый бумеранг не вдарит им по затылку…       Все кругом такие правильные, такие «добрые»… Они несут околесицу о второй щеке, о белом и чёрном, о справедливом возмездии всех грешников и благе для «мучеников». Вот только внутри они не такие белые и пушистые. И такие же грешники, как и те, кого они с таким жаром порицают. И мести хотят тоже. Только сами действовать не решаются.       Я же не собиралась сидеть и ждать этого сраного бумеранга, той самой кармы. Хочешь чего-то добиться, получить — действуй. Вставай, иди и делай. Я не собиралась сидеть у берега реки и дожидаться, когда течение прибьёт труп моего врага к берегу. Нет. Я предпочитала сама этот труп скинуть в реку и смотреть, как его тело уходит на дно в качестве корма для рыб и крабов.       Я хотела отомстить не потому что видела в этом решение проблемы — смерть причастных не смогла бы исправить заваренную кашу. Я хотела отомстить не потому что это вернуло бы мне потерянное — время не обратить вспять. Я хотела отомстить не потому что не хотела разорвать круг — как бы мне не хотелось спокойствия, насилие никогда не прекратится…       Нет. Я хотела мстить, чтобы каждый виновный получил по заслугам, чтобы они страдали, чтобы они ощутили потерю… Это не вернуло бы мне ничего, да. Но, знаете, как похороны сделаны не для мёртвых, а для живых, так и месть — не для тех, кто погиб. Она для тех, кто остался живым и хотел расквитаться, кто хотел справедливости.       И я готова была заплатить любую цену, чтобы расплатиться по счетам. Готова была замараться, стать порицаемой «грешницей». Я хотела, чтобы каждый виновный молил о пощаде, видел моё лицо — такое похожее на Дентейко — в последний миг своей жизни и знал, за что именно его вот-вот покарают…       Признаю: я нехороший человек. Я не добрая, я не милосердная. Я — злая и жестокая тварь. И готова была стать самым настоящим чудовищем, неудержимым и безжалостным, чтобы каждый причастный получил по заслугам.       Но, чтобы такой стать, мне нужно было сломать себя, перемолоть в труху, а затем собрать все обратно…

***

      Планировкой общежитие второго «Б» ничем не отличалось от нашего. Разница была в атмосфере и различных мелочах. Например, в углу у них стояла груша-манекен, которой явно часто пользовались — вмятины от кулаков, глубокие прорези от мечей, где-то торчали воткнутые метательные ножи… Кроме этого из общей комнаты были убраны все хрупкие вещи, телевизор был надежно закрыт чем-то на подобии защитной решетки, а все углы были обклеены заглушками. Как я поняла, старшеклассники не пренебрегали драками в общежитии…       — Ты чё такая покоцанная? — спросил Мацуи-семпай, невозмутимо попивая кофе. Футболки или любого другого верха на нем, к слову, не было. Но я на это внимания не обращала. Не до того было…       — Подралась, — коротко ответила я. — Клыки сделаешь или трепаться будем?       Мацуи хмыкнул и отставил чашку на добротный металлический столик у дивана.       — Падай. У тебя метаболизм быстрый?       Я кивнула, усевшись на диван. Мацуи, не сказав больше ни слова, пошел в мужское крыло, чтобы вернуться с пачкой таблеток и кинуть их мне.       — На. Это кальций. Так проще зубы нарастить.       Я послушно забрала блистер, выдавила таблетки и закинула их в рот, проглатывая без воды — не самые приятные ощущения, но в тот момент мне было плевать на это. Возможно, это было небольшим проявлением селфхарма — необязательно резаться, чтобы наказать самого себя. У самоповреждений много форм: намеренный отказ от еды, даже если желудок уже начинает себя переваривать, неудобная одежда, небрежность в обращении с острыми предметами, грубое расчесывание волос, очень горячий душ или напиток, чтобы обжечь язык… Не всегда это происходит осознанно. Иногда просто не понимаешь, что ты становишься самому себе и судьей, и палачом… Но не будем сильно углубляться в это.       Порция кальция была принята. Я в ожидании сидела на диване. Бинты неприятно липли к коже из-за подсыхающей крови. Ключицы покалывало от ожога, раненная рука, из которой мне самостоятельно пришлось вытащить нож, немела и странно ощущалась, а бок и вовсе чувствовался огромной содранной мозолью. Было больно. Но я не хотела принимать анестетики. Нет, мне нужна была эта боль. Я была обязана чувствовать ее. Как наказание за свою ошибку, как напоминание, как единственное, удерживающее мысли… Я хотела, чтобы все болело.       Мацуи-семпай вновь приложился к своей кружке, покачал головой и отошел к кухонному блоку. Загрохотали выдвигаемые ящики и открывающиеся дверцы, послышались тихие чертыхания… У меня не было сил на то, чтобы поднять глаза и обернуться, посмотреть на его действия. Я глядела в никуда, уставившись на выбоину в стене, и неподвижно сидела.       — Будешь дёргаться — вмажу, — сказал Мацуи, вернувшись, и грубо прижал к ссадине на моем лице смоченную перекисью вату. В другой ситуации это было бы не очень приятно, но в этой почти не ощущалось проявление варварской заботы — «подарки» от Даби и Шигараки глушили все… Мацуи-семпай на отсутствие реакции только хмыкнул. И продолжил грубоватое лечение. Ссадины, порезы на ладонях от неосторожного использования ножа, содранная кожа, синяки и ожоги — все это было обработано им. Я могла только послушно подставлять пострадавшие части тела. На споры или сопротивление сил не было. Рану на боку он мне только забинтовал, не рискнув поливать перекисью. — Тебе шмотьё одолжить или так щеголять будешь?       Я не успела ответить, да и не спешила особо. В общую комнату вошел смуглый парень в очках. Волосы у него были белые, собранные в растрепанный хвост. Выглядел он устало, но высокомерно, будто бы все вокруг него были непробиваемыми идиотами, а он — гением. На Мацуи-семпая парень посмотрел именно так — как на тупицу — и сморщил свой нос. Весьма интересный, к слову: горбинка добавляла ему шарма.       — У неё ожог второй степени, кретин. Какая одежда? — хриплым низким голосом спросил парень, поджав тонкие губы. Звучал он как тот самый антагонист, по которому все пускают слюни… — Сам не можешь разобраться — тащи девчонку в медпункт.       — Может тогда сам ее и подлечишь, Док?! Раз такой, сука, умный, — взъярился Мацуи-семпай, откидывая в кучу грязных ватных дисков еще один. «Док» только надменно приподнял белесую бровь.       — Я с живыми не работаю, Костяшка, — произнес он и пошел к кофе-машине. — Помрёт — приноси. Мне образцов никогда не бывает мало…       — Завали, — огрызнулся Мацуи-семпай. Разгорающуюся перепалку я остановила коротким:       — Клыки, — собственный голос казался хриплым и скрипучим. — Сделай, и я пойду.       «Док» и Мацуи-семпай обернулись на меня.       — Так она всё же тебя убедила… — протянул «не работающий с живыми», затем хмыкнул. — Тихоня всех обставила. Большинство ставило, что не сможет… Расклеился, Костяшка?       Я начала злиться. У меня не было никакого желания выслушивать… Вообще хоть кого-то слушать. И видеть людей, в принципе. По руке пробежала искра. Сине-желтая. Злая и более колючая, чем обычно…       В комнату зашла девушка. Стоило ей войти, как парни тут же умолкли. Невысокая, в белом худи и спортивных штанах камуфляжной расцветки, но не зелёной, а как будто сделанной под зимний ландшафт: черный, белый и серый. Лица её видно не было — она была ко мне спиной, еще и в капюшоне… Я увидела только чуть выбивающиеся пурпурные пряди волос.       — Чего шумите с утра? — прошептала она. Почему девушка говорила так тихо я тогда не знала, потому непонимающе нахмурилась.       — Да тут Док… — раздраженно начал Мацуи-семпай, но девушка прервала его, подняв руку.       — Мне не важно, кто, что и как, — прошелестела она. — При посторонних не выясняем отношения. Это ясно? Костяшка, Фрэнк?       — Ясно, — Док закатил глаза и уткнулся в свою чашку. Почему он был еще и «Френком» я не поняла. Но зато поняла — эта «Тихоня» в классе главная.       — А ты закончи с девчонкой. Потом и поговорите, — прошептала девушка Костяшке, мазнув по мне темными глазами. Я чуть поёжилась. Было в ней что-то очень-очень опасное. Примерно также ощущались матёрые подпольники, занимающиеся только ликвидацией…       Мацуи-семпай подошёл ко мне и вытянул руки.       — Не шевелись. Дыхание тоже лучше задержи, — сказал он. Я послушалась и замерла. Семпай чуть дёрнул пальцами. В дёснах почувствовался зуд. Сначала лёгкий, но потом зачесалось так сильно, что захотелось вспороть их ножом, разодрать нежную плоть ногтями и провести ими по нервным окончаниям… — Готово.       Я отмерла, провела языком по зубам. Клыки были достаточно длинными. И острыми… Но изменились не только они. Нижний ряд зубов ощущался непривычно. Семпай чуть поменял и его, чтобы клыки располагались во рту естественно.       — Спасибо, — проговорила я. Вышло немного шепеляво с непривычки. Мацуи кивнул.       — К Исцеляющей Девочке зайди, — послышался шёпот «Тихони», — Желток.       Док и Мацуи переглянулись. Я кивнула. И пошла на выход. Думать о значении прозвища и зачем мне его вообще дали не хотелось…

***

      В медкабинет я все же не пошла. Не хотела никого видеть… Зашла в свою комнату. Повернула защёлку. Затем пошла вперед до центра. Босые, стертые об асфальт ноги встали на пушистый ковер. Белый, в форме облака. Я осмотрелась так, словно была на совершенно новом и незнакомом мне месте. Хотя… Так оно и было. Это больше не было моим оплотом спокойствия, надежной крепостью. Комната, созданная моими же руками, была совершенно чужой. Место полное уюта и мерцающих огней ламп и гирлянд перестало быть таковым. Я чувствовала себя случайно забредшим в склеп путником. Не живое — мертвое. Не дом. Стылое пристанище. Здесь не было больше безопасно. Здесь больше не было спокойно…       Из приоткрытой двери на балкон подуло холодом. По ногам пробежал мороз. Пальцы чуть поджались, по лодыжкам поднялись мурашки. Ветер толкнул ставни. Тихий удар дерева об стену… Внутри меня что-то лопнуло мыльным пузырем. В одно движение я оказалась у балконной двери. Пальцы вцепились ставни, потянув на себя. Пятка ударила по низу. Затем еще, и еще, и еще, пока дерево, испуганно затрещав, не сломалось. Остаток ставни криво повис на петлях. Я в ярости набросилась на следующую, ломая и пытаясь оторвать ее нахрен. Не вышло. Слишком уж надежно я прикрутила её к стене… Но эта неудача не остановила моей жажды разрушений. Мне хотелось сломать все вокруг себя. Крушить, бить, уничтожать… Я перевернула стеллаж, швырнув его в сторону кровати. Тетради, учебники и книги разлетелись по полу. Мне было плевать. Я хватала с полок ночники и лампы и бросала их в стены, разбивая на осколки стекла и пластика. Из груди рвался крик. Я даже не пыталась его сдержать. Не хотела. Да и… это не крик рвался. Это я рвалась на куски и части. Прямо как несчастные подушки, попавшиеся под руки. Пух и синтепон разлетался по комнате, словно снегом покрывая пол. А я металась по комнате, громя все, до чего только могла дотянуться. Беспокойно звенели лампочки гирлянд, чьи шнуры раздирались в моих руках, грохотали выбрасываемые из комода и шкафа ящики, трещал разламываемый об пол стул, скрипели петли, выла от ударов ширма, лязгала цепь груши, которую мне так и не удалось сорвать…       Последним стало зеркало. Я обернулась на него, когда пыталась вырвать грушу из крепления. В семье Каминари женщины были слишком друг на друга похожи. Моё лицо и цвет волос стали вечным напоминанием совершённой ошибки… Я разбила зеркало одним ударом. Осколки осыпались на пол. Но легче от этого не стало. Потому что отражений после этого было больше чем одно. В каждом осколке я видела осуждающие взгляды: Дентейко, Денатсу и мой… Это было невыносимо. Невыносимо смотреть на каждый из них и знать — одного я больше никогда не увижу, второй будет таким всю мою жизнь, а третий буду ловить каждый раз в отражении. Мне была ненавистна эта мысль. Но больше неё я ненавидела только себя. Глупая сентиментальная девчонка, которая своими действиями обрекла близкого человека на смерть. Я не обманывала себя — при всем желании мне не удалось бы вызволить Дентейко. Никому бы не удалось. На одни только поиски ушла бы куча времени. Лиге злодеев же ничто не мешало сниматься с места на место каждый раз, как их найдут. Расколоть ба им же при этом не составило бы труда: она явно не была подготовлена к пыткам, а даже самого стойкого человека удалось бы сломить, нажав на нужное место. Этим местом была я сама. Уверена, что они уже пригрозили меня убить — свой человечек внутри UA у них был…       И, поверьте, это был совсем не пессимизм. Я всегда старалась смотреть на мир трезво. Реальность же была такой — жестокой и безжалостной. Свой шанс спасти ба я проморгала, проиграла из-за идиотской ошибки. Если бы не чёртова сентиментальность, если бы не искра наивности… Если бы, если бы, если бы… То я бы не смотрела в собственные глаза через осколки зеркала и не ловила в них взгляды других людей. Это было пыткой и наказанием. Сама себе виновный, сама себе судья, сама себе палач. Желтые радужки, полные разочарования, осуждения и ненависти. Н е в ы н о с и м о. Я не могла смотреть в них и не могла не смотреть… Мне хотелось прекратить это и в то же время ни в коем случае не прекращать. Я хотела видеть в них Дентейко, но видела только свое лицо. Никогда оно не казалось мне настолько отвратительным. Я не могла смотреть на саму себя, не чувствуя желания разорвать, изуродовать до неузнаваемости, уничтожить…       Рядом с моим лицом лежал осколок. Узкий, острый, напоминающий лезвие ножа… Я взяла его в руку. Края поцарапали ладонь. Мне было мало этой боли. Я сжала его крепче, намеренно надрезая им кожу, и подняла к глазам. В отражение влез только один — левый. Всё тот же желтый оттенок, красные нити полопавшихся капилляров, черный зрачок, крапинки туши, чуть обугленные ресницы… Я чуть наклонила осколок. В отражении почудилась Денатсу. Разочарованный усталый взгляд, затухающие искры надежды… В другую сторону — Дентейко. Гордый, но потерянный, обреченный, с немым вопросом «за что?» и болью… Невыносимо. Я закрыла глаза. В темноте было спокойнее. Мне больше не были видны все эти взгляды. И тут я подумала: «А, может, больше никогда их не видеть?»       Тогда эта идея показалась мне идеальной. Я села. Думать не хотелось. Ладонь с осколком поднялась к лицу. Кончик был направлен на левый глаз. Я все еще помню тот образ зависшего напротив зрачка острия… Выдох. Поднялась и вторая рука, усиливая хватку. Голова начала болеть, но я отмахнулась от неприятных ощущений. Осколок стал медленно приближаться к глазному яблоку. Я не моргала. Только пыталась сфокусироваться на острие.       Мне не хватило пары миллиметров. В комнату ввалились друзья. Как оказалось позже, Ханта и Бакуго выбили дверь Киришимой, буквально использовав его как таран… Я инстинктивно повернулась к ним, все еще держа осколок у глаза. Ханта действовал без промедлений — клейкая лента крепко обернулась вокруг моих запястий и дернула их в сторону. На скуле остался порез — после он стал шрамом, — но глаз остался целым.       — Ты ебанулась?! — заорал Бакуго. Остальные молчали. Как именно, не знаю — я была не в том состоянии, чтобы считывать эмоции других… Голова опустилась. Мне отчего-то было тяжело смотреть на друзей.       — Уйди.       Бакуго не ответил. И с места не сдвинулся. Ханта все еще натягивал ленту, крепко держа мои руки… Это не помешало мне подняться с колен и встать на ноги. Суставы тихо щелкнули. Мне показалось это отчасти забавным — как шарниры у куклы. Хотя… Я сама себя чувствовала куклой. Сломанной, способной стоять только благодаря тянущимся к ваге нитям. Обрежь кто-то леску — и я бы рухнула на пол…       — Уйдите, — повторила я. Волосы занавесом закрыли лицо. От них пахло дымом, озоном и пылью. — По-хорошему.       — Денки, поговори с нами. Пожалуйста! Мы найдем решение… — когда Мина нервничала и беспокоилась, ее голос повышался на пару тонов. Обычно, это воспринималось мной спокойно — у каждого свои особенности. Но тогда, когда внутри черепа во всю пульсировало, высокие ноты вызвали раздражение. У меня не было сил его сдерживать.       — Какое? Найдешь некроманта?! — я вылила весь свой яд в эти слова.       Опустошение сменилось жгучей яростью. В голове же, по ощущениям, что-то взрывалось, как вспышки на Солнце…       — Или ты хочешь найти Доктора Кто и угнать Тардис? Какое, блять, решение, а, Мина?! Ну же, скажи мне! — я подняла голову, уставившись на Мину. Она сделала шаг назад. Её глаза метались, осматривая моё лицо и выискивая что-то… Киришима вдруг встал перед ней. Я далеко не сразу поняла причину этого действия.       — Хей, Камибро, успокойся. Мы просто хотим помочь, — примиряюще произнёс друг и приподнял руки, демонстрируя ладони. Я оскалилась. Левый глаз кольнуло, вены жгло изнутри.       — Еще что-то скажешь из стандартного набора, м? «Мы понимаем тебя», «Все будет хорошо», «Мы со всем разберемся»… Бла-бла-бла. Такая банальность, — протянула я. — Есть еще что сказать?       Ханта молчал и смотрел на меня каким-то непонятным взглядом. Бакуго тоже ничего не говорил. Его лицо было совершенно непроницаемым, даже каменным, а руки сложены на груди.       — Раз нечего, то убирайтесь прочь.       — Нет, — сказал Бакуго. — Хрена с два.       Я опустила голову. Взгляд упал на стянутые запястья. Из-под белой ленты выползла синяя искорка и пробежала вверх по ладони. Губы растянулись в усмешке. Когда я больше всего нуждалась в малейшем разряде, его не было, но здесь…       — Значит по-плохому.       Вокруг заискрило синим. Я резко повела руками, наматывая на запястья ленту, а затем со всей силы дернула Ханту на себя. Удерживая меня, он совершил ошибку — использовал только верхнюю часть тела, а ноги оставил как есть. Стойка из-за этого не была устойчивой. Это и кипящая ярость позволили мне притянуть его к себе. Я обмотала Ханту его собственным скотчем, зубами освободила себя и окончательно связала друга. Он, как мне показалось, не особо сопротивлялся… Или просто не ждал от меня такого. Не знаю.       Левый глаз покалывал. Вены засветились синим. Они зудели, бугрились, жглись изнутри. Искры просачивались сквозь кожу и, как капли воды после душа, стекались к ладоням. Они бежали по шрамам и линиям к пальцам… Я стряхнула их в сторону Бакуго. Искры веером полетели в него — ни сбежать, ни укрыться. Они не смогли бы сильно ему навредить. Да я и не пыталась… Отвлечь, оттолкнуть от себя — вот чего мне хотелось. Я могла быть жестокой с врагом, но с близкими — никогда.       Пока Бакуго занимался мелкими разрядами и их последствиями, я направилась к Мине и Киришиме. Они стояли возле боксёрской груши. Киришима, отчего-то не покрывшийся бронёй, и Мина за его спиной. Я шла на них. Рука была предупредительно выставлена вперёд и покрыта синими разрядами тока. Подруга зажмурилась. Друг же держал глаза открытыми…       — Совсем не боишься?       Киришима криво улыбнулся.       — Нет.       Я вмазала ему по лицу. Костяшки неприятно засаднили, на коже выступили капельки крови. Как бы Киришима не храбрился, инстинкты были сильнее — броня вылезла сама по себе. Но только на одном месте. Всё остальное осталось обычной кожей. Разряды хищно поползли по ней. Киришима, подрагивая, осел на пол. Я перегнулась через него к Мине.       — А ты? Боишься?       — Да. Ты меня пугаешь, Денки, — прошептала она, открыв глаза. Подруга подняла голову. В черных склерах синели отблески искр… Я не успела ни переварить это, ни ответить, ни сделать что-либо еще. Оклемавшийся Бакуго схватил меня за плечо и рывком оттолкнул от Мины. Скулу обожгло ударом. Я по инерции отлетела к шкафу. Бакуго встал между мной и Миной. Его ладони задымились.       — Даже, блять, не смей, — рычащих ноток в его голосе стало гораздо больше. Но все же… Все же, по сравнению с его обычным боевым состоянием, Бакуго оставался спокоен. Я же теряла остатки рассудка… По моему телу поползли синие разряды. Вены вздулись еще сильнее, глаз, по ощущениям, стал игольницей, в которую раз за разом втыкали булавки, а головная боль заполняла череп, как раздувающийся воздушный шар.       Я рванула вперед с ворохом синих искр. Бакуго ударил ногой по бедру, шею и плечо обожгло жаром. Взрыв. Грохот. Меня откинуло в остатки комода. Извивающаяся по рукам молния обуглила щепки. Я поднялась, бросилась вновь. Кулак врезался ему в бок. Бакуго отбросил меня в сторону взрывом, но уже с другой стороны. Я упала на покрытый осколками пол. Подняться не успела. Нога друга прилетела точно в скрытую бинтом рану от Шигараки. Не думаю, что это было умышленно — от взрывов все кругом было в дыму. Он просто не рассчитал…       Боль была адской. Меня сложило пополам. Все мысли были сосредоточены на пульсирующей ране. Глаза слезились от дыма, горло драло от кашля… Я хотела бы лечь и не подниматься. Я хотела бы зарыдать и кричать, срывая голос. Я хотела бы сжаться всем телом и спрятаться от всего мира. Лежащий на полу и все еще связанный Ханта смотрел мне в глаза и просил: «Не вставай. Остановись»… Клокочущая ярость, поднимающаяся из самых недр моего сознания, сказала: «Вставай! Бейся до конца!» И я встала, отмахнулась от прогорклого дыма и выставила кулаки вперед. Губы сами растянулись в оскал, обнажив клыки. Молния пробежала по телу. Она поднималась из стоп, текла вверх через живот, перебегала в плечи, а из них в ладони. Я поставила всё, собрала весь ток, что был… Пылающие оранжевым ладони Бакуго ярко выделялись среди черноты дыма и разливающейся по всей комнате синевы молнии. Не знаю, кто рванул первым. Я видела только искры. Синие и оранжевые…       Никто не успел среагировать, когда Киришима рванул между нами. Рокочущий грохот взрыва, визг молнии, испуганный вскрик Мины и отчетливое во всем этом шуме «Нет!» Ханты… Я влетела в стену, то самое место, где раньше висело зеркало. Затылок ударился о бетон. Шляпка шурупа вошла между низом черепа и выпирающей части позвонка. Сначала не очень глубоко, лишь немного разодрав эпидермис. Но потом в меня влетел, откинутый взрывом Киришима… Шляпка вошла глубже. Нас с Киришимой потянула вниз гравитация. Шуруп прорезал кожу выше и оставил на черепе царапину.       Перед глазами все плыло. Дым тоже не способствовал хорошему обзору. Но даже так я успела разглядеть горящие красным глаза Айзавы-сенсея… А потом вырубилась.

***

      Исцеляющей Девочке пришлось сбрить мне часть волос на затылке, чтобы заштопать рану от шурупа. Ожоги от Даби удалось вылечить и не оставить и следа, но с «подарком» от Шигараки, ножевым на ладони и пулевыми, которые мне достались от Иори, идеально справиться не удалось. Порез под левым глазом я сама попросила оставить как напоминание… Так у меня появились новые шрамы, немного дырявая ушная раковина и новая прическа. Остальные травмы вылечились быстро и легко. Они не так важны.       Мои друзья, благо, были целы. Ничего серьёзнее ссадин и синяков у Бакуго не было. А Мина, Киришима и Ханта отделались парой царапин. Так мне сказала Исцеляющая Девочка. Я не нашла в себе сил узнать у них лично. Струсила… Храбрости хватило лишь на то, чтобы взять всю вину за драку на себя. Айзава спустил мне это на тормозах. Он к тому моменту уже знал про ба. Вошёл в положение, не стал наказывать и сообщать об этом Незу. Сенсей просто положил руку мне на плечо. Помолчал… А потом дал мне пропуск до вторника. Я благодарно ему кивнула, через балкон вернулась в свою комнату, собралась и так же, стараясь не попадаться никому на глаза, ушла с территории академии. Мне нужно было съездить к матери…       Внутри было… пусто. Словно из меня выкачали всё, не оставив ни капли. Словно выжженное и засеянное солью поле. Словно заброшенное здание, в котором осталась только пыль и отголоски былой жизни… Я вытащила из кармана куртки пачку сигарет. Щелкнула зажигалка. Затяжка… Дым полетел в лёгкие, наполнил никотиновым ядом альвеолы и вышел наружу. Не помогло. Всё ещё было пусто. Затянулась вновь, потом ещё и ещё… Было ощущение, что я пытаюсь надуть дырявый воздушный шар: сколько не выдыхай в него, всё равно не наполнится. Дым почему-то не помогал заполнить пустоту. Сигарета полетела на асфальт и смялась ботинком. Какие-то старушки кричали мне убрать за собой мусор, но мне было плевать. Я просто продолжила плестись вперёд. Каждый шаг давался с трудом. Мне казалось, что я увязла в болоте. А все вокруг куда-то спешат и несутся. Хотя… Чего я ждала? Только мой мир замер. Для всех остальных жизнь шла своим чередом. Как там было? «Улыбнись, и весь мир будет улыбаться с тобой. Заплачь, и плакать будешь в одиночестве». Не знаю, кто сказал эту фразу, но он был чертовски прав…       На станции, слава богу, случилась пересменка. Тех людей, которые видели мои правонарушения в тот роковой вечер, не было. Я прошла через турникет и направилась было к платформе, но заметила ящичек с потерянными вещами. Мой нож лежал сверху. Тот самый, который успокаивал мои тревоги по ночам. И которым я надрезала изоляцию… Сотрудники станции были заняты своими делами. Никто не смотрел на меня, а если бы и пытался, то не смог бы разглядеть в толпе. Я осторожно вытащила нож из ящика, сунула в карман и пошла дальше как ни в чем не бывало. Рукоять приятно холодила ладонь. Пальцы проходились по каждой неровности, выбоине и царапинке. Стало чуть легче… А потом мне вспомнился тот вечер. От начала и до конца, оставляя пробел лишь на состояние «синей пелены»… Пальцы разжались. Рука выскользнула из кармана.       Подошёл поезд. Я зашла в вагон и села у окна. У меня не было ни малейшего представления о том, что сказать матери…

***

      В дом я вошла тихо, почти крадучись. За всю поездку мне так и не удалось подобрать слов. Не скажу точно, хотела ли я оправдаться, сухо изложить факты или просто скулить, моля о прощении… Но точно в моей жизни не было момента тяжелее. Я вошла на кухню. Казалось, что сердце стучало оглушительно громко. Казалось, что на ногах у меня не носки, а чугунные сапоги…       Денатсу сидела на кухне. Пепельница была переполнена, а напротив нее стояла пустая на половину бутылка виски. Стаканов не было… Мать медленно курила, выдыхая дым не в сторону, как обычно, а прямо перед собой. Я застыла в дверном проеме. Отчего-то было страшно переступить порожек и зайти.       — Чего встала? — тихо произнесла она. Не разъярённо, не грустно, не с сарказмом, не с обвинением. Тихо. Шелестяще, но не шёпотом. И очень устало… Я прошла на кухню и встала перед ней, не решаясь сесть. Мать подняла на меня глаза. Обычно яркие и золотистые они казались мне потускневшими. — А ты что скажешь? Хочу услышать твою версию.       Она не орала на меня, не давила, не плакала, не пыталась отметелить первым попавшимся под руку предметом… Если я была опустошена и сломлена, то Денатсу была полностью разбита. Как моё несчастное зеркало, как вазы ба и ее извечный чайный сервиз. Осколки и черепки, ошмётки и мелкая крошка… Если я лишилась бабушки, которую на деле знала совсем немного, то Денатсу потеряла мать, которую знала всю жизнь. Она столкнулась с самым ужасным осознанием в жизни — родители не бессмертны… И это осознание ей пришлось познать так быстро из-за меня.       Я рухнула на колени, словно кто-то вдруг обрезал нити, лбом уткнулась в пол, сложив перед собой руки, и выдохнула единственное, что смогла:       — Прости…       Тело забило дрожью. Может, от холода. Может, из-за вины. Может, от страха… Денатсу молча курила. Я все еще помню то отчётливое шипение тлеющей сигареты в абсолютной тишине.       — Знаешь, если бы я не знала, что ты это не нарочно, — все также тихо проговорила она, выдыхая дым, — то вскрыла бы твою глотку и смотрела, как ты захлёбываешься собственной кровью…       Я не смела поднять головы. Злиться и пугаться — тоже. Единственное, что я могла позволить самой себе — смирение. И если бы… Если бы Денатсу решила воплотить эти слова в жизнь, то я бы не сопротивлялась. Случившееся с ба — моя вина. Чуть не ликвидированный Иори — моя вина. Я знала это. Мать, думаю, тоже это понимала.       — Иногда я задумываюсь: ты мой дар или проклятие? — продолжила Денатсу. — Сначала мне сказали, что будет мальчик. Но, когда я родила девочку, то была одновременно рада и напугана. Вроде, проще, но… Как бы не повторить ошибок моей матери? Сначала все шло неплохо, но… Не было искры. Тихая, но при этом постоянно требующая. «Мам, мам, мам, мам»… А потом разом наоборот. И я подумала: «О, отлично! Преемница». И повалили проблемы…       Она шумно затянулась, сделала глоток виски и вдавила остатки сигареты в столешницу.       — Так дар или проклятие?       Я не ответила. И до сих пор не могу ответить…       Денатсу встала и ушла наверх, опираясь на стены. А я осталась сидеть на коленях, склонив голову, на кухонном полу. На кафель упала слеза. Больше во мне не осталось…

***

      Ночь дома прошла ужасно. Я с большим трудом смогла заснуть, но, увы, это не спасло меня. Мне снились кошмары. Ба, каннибал, смерти, которые были на моей совести или которым была свидетелем, сороконожки, синие глаза, визгливые крики ному, скрипучий смех Шигараки, усмешка Даби, полные мольбы крики, кровь… Я подрывалась каждый час в холодном поту. Иногда падала с кровати. Пару раз я думала, что проснулась, а потом видела Денатсу, пришедшую меня убить, и просыпалась по-настоящему только после того, как умирала во сне…       Утром, когда это уже было невозможно вынести, я выползла из комнаты. И столкнулась с собирающейся Денатсу. Она посмотрела на меня. Я опустила голову и шагнула обратно к себе. Не знаю, по-настоящему винила ли мать меня или мне просто так казалось. Но мне до безумия тяжело было находиться рядом с ней. И дело было не в моих кошмарах и ее монологе. Нет, я просто… просто не могла. Это моя ошибка порушила все. Абсолютно все… Быть может, я все же была проклятием?       Я позволила себе выйти из комнаты только после хлопка входной двери. Но даже так было тяжело. В собственном доме я чувствовала себя чужой. Вторженкой… Не хотелось об этом думать. Нужно было срочно себя занять. Я принялась убираться. Вымыла полы, холодильник и стиральную машину, перебрала аптечку, отдраила кухню, залила химией ванную, протерла все стекла, даже вентиляционную решётку почистила…       Вечером мать не вернулась. Ночью тоже. Я ждала ее. Сидела на полу кухни с клубничным молоком, как в детстве, и ждала. Не знаю, зачем… Наверное, это была попытка в сентиментальность, вернуть все, как прежде. Самообман такая глупая вещь. Но такая манящая… Я отчётливо понимала, что этого «как раньше» уже не будет. Никогда. Но почему-то хотела надеяться. Да и оставаться одной было… страшно, наверное. К тому же я почему-то всегда немного откатывалась в детское поведение, когда была морально измотана или близка к срыву. Тогда мне очень хотелось вновь ощутить себя маленькой и слабой, забиться к большой и сильной маме под бок и знать: я в безопасности… Но мамы не было. Не к кому было прижаться, укрыться от бед и почувствовать себя защищённой. Хотелось плакать. Но все слёзы уже были выплаканы.       Когда до рассвета оставалась пара часов, я все же пошла спать. И вновь оказывалась в кошмарах, подрывалась на кровати и слушала безжизненную тишину дома…       Утром понедельника Денатсу написала мне сообщение: «Её нашли». Я чуть не упала с кровати…       «Мёртвой,» — дописала мать.       И что-то рухнуло вниз. Рухнуло, как молоток, загоняющий последний гвоздь…

***

      Тело Дентейко нашли на горе Мива-яме. Священной горе… Ублюдки осквернили все, что только могли.       От ба остался только обгорелый труп. Опознали её только по оставленным в насмешку волосам и обручальному кольцу, которое ей положили на грудь. Нашли Дентейко какие-то паломники и благоразумно вызвали полицию… Копы все оцепили, но никаких улик найти не смогли — обнаружившие тело в панике затоптали все. Затем ба передали патологоанатому. Тот вместе со специалистом смог определить причину смерти и травмы, нанесённые до. Её пытали. Долго и почти безостановочно. А потом подожгли. Заживо. От боли у неё остановилось сердце…       Денатсу поехала в морг, а затем и в крематорий без меня. С ба я так и не смогла проститься по правилам — мать на церемонию не позвала, проведя все в одиночку. Урну с прахом она закопала рядом с дедом, а потом поехала работать… Так и закончился путь Каминари Дентейко.       Мне ничего не оставалось. Только собрать вещи и вернуться в общежитие. В разгромленную комнату. К друзьям, которым я не могла посмотреть в глаза после сделанного. И на звонки и сообщения которых не отвечала.       Вновь поезд, станция, путь пешком до академии… Я залезла в общежитие через балкон. Опять. Не хотелось ни с кем встречаться глазами и уж тем более ловить полные жалости взгляды — Айзава наверняка просветил весь класс о моей ситуации. Чтобы не донимали. Ни его, ни меня…       — Я беспокоился.       От неожиданности я едва не выпрыгнула с балкона. На диване, который мне просто не удалось разрушить в приступе ярости, сидел Ханта. Немного заспанный, с растрёпанными волосами и босой. На полу больше не было осколков, щепок и кусков дерева. Я осмотрелась. Комната была чистой. Даже пустой — хотя, учитывая то, как я разворотила почти всю мебель, это было неудивительно…       — Точнее, мы все беспокоились. А еще немного у тебя похозяйничали, — невозмутимо сказал Ханта и улыбнулся, пытаясь меня подбодрить. Но, как бы не растягивал он свои губы, глаза говорили о другом. Он был печален, полон сочувствия и беспокойства… Я смотрела на него и почему-то дрожала. Ханта похлопал ладонью по покрывалу рядом с собой. В носу защипало. Рюкзак упал на пол. Я стянула ботинки, затем куртку и пошла к нему. С каждым шагом мне становилось так невыносимо горько, так больно…       На Ханту я почти налетела, сжала плечи так сильно, как падающий человек пытается уцепиться за что-то, уткнулась в плечо и зарыдала, будто бы кто-то вдруг выкрутил кран на максимум. Слезы текли рекой. Я выла, вжималась сильнее и не могла остановиться. Он гладил меня по спине, зарывался рукой в волосы на затылке, проводя пальцем по шраму от шурупа, и шептал что-то успокаивающее. А я все рыдала, и рыдала, и рыдала… Говорила, что это моя вина, моя ошибка, моя глупость. Говорила, что не могу смотреть в глаза матери. Говорила, что это я всех подставила, что не заслуживаю ни прощения, ни понимания. Говорила, что только порчу все и что никакой я не дар — проклятие… Ханта слушал. И не пытался врать мне, что всё будет хорошо. Не жалел меня, не утешал, как ребенка. Он держал и слушал. Каждый всхлип, вздох, вой… Ханта не пытался приободрить меня, заверить, что я не плохая. За всю эту истерику он сказал мне всего одну фразу:       — Я с тобой, — и это было в сотню раз лучше банальных утешений, оптимистичной лжи и прочей хрени, которую в таких ситуациях обычно говорят…       Мне удалось успокоиться только через час. Голова гудела, как это всегда бывает после слез, лицо стягивало. Я неловко шмыгнула носом, уткнувшись лбом в его ключицу… Было немного стыдно. Во-первых, из-за такой долгой истерики. Во-вторых, из-за того, что все это время я буквально сидела на Ханте, обхватив его и ногами, и руками как коала.       — Я там тебе ничего не отдавила?       — Ну… ноги точно затекли, — хмыкнул Ханта. — А еще кто-то залил мне футболку так, что придётся выжимать.       Я хихикнула. Немного нервно, немного облегченно…       — Мне с тобой так просто, что иногда даже плакать хочется…       — Надеюсь, от радости. Я польщён, — улыбнулся он. — Только давай в другое плечо. Для баланса.       Я улыбнулась. Точнее, попыталась, чуть приподняв краешек губы… Ханта снова полез пальцами в волосы.       — У тебя есть машинка для бритья? Бесит эта хрень на затылке… — сказала я.       — Нет. Но у Киришимы есть, — ответил он. — Сейчас сходим?       — Давай…       Я слезла с Ханты, неловко переминаясь с ноги на ногу. Ему для подъёма потребовалось чуть больше времени — про затёкшие конечности он все же не шутил… Мы вышли из моей комнаты. Только, когда дверь закрылась, я вспомнила — придётся пройти через гостиную. Общую… Мне захотелось обратно. Спрятаться от всех, укрыться от чужих глаз… Я была слишком уязвима в тот момент. А показывать всем свою слабость не хотелось.       — Может, я лучше через балкон? — пальцы нервно колупали кожу вокруг ногтей. — Ну, знаешь, обойду общагу, а ты мне с балкона ленту свесишь…       — Ты так хочешь увидеть меня в роли Рапунцель? — пошутил Ханта. Я смущенно отвела взгляд и с большим усердием принялась раздирать заусеницу… Его пальцы осторожно обхватили мои, убрали подальше от несчастного кусочка кожи, а затем легко сжали запястье. — Я с тобой. Мы пройдем быстро. Никто и не заметит…       Заметили. Все, кто находился в тот момент в общей комнате. С десяток пар глаз смотрели на меня. До омерзения жалостливо. В некоторых были едва уловимые нотки страха. В других — любопытство прохожих, заметивших желтые ленты полицейских и пытающих разглядеть, что же там происходит…       Мне стало противно. По языку растеклась горечь, как от съеденной шкурки лимона. Я отвернулась — выносить все эти взгляды было тяжело — и поспешила ко входу в мужское крыло. Ханта за мной пошёл не сразу, задержавшись, а после вернулся. Немного мрачный, немного злой… Но он быстро переменился и ободряюще мне улыбнулся. Мой взгляд задержался на его лице. Не знаю, что хотела увидеть. Быть может, я выискивала всё ту же жалость, с которой на меня смотрели другие, или страх, как тот, что увидела в глазах Мины, Авасы и Яомомо тогда в лесу, или Шишикуры. Быть может, хотела разглядеть фальшь, притворство или хоть один намек на то, что моей уязвимостью воспользуются в дурных целях… Я ненавидела показывать свою слабость не потому что хотела выглядеть сильной в чужих глазах, а потому что боялась ножа в спину. Но в Ханте не нашла ни крупицы всего того, что так недоверчиво пыталась найти. Удивительно, но этот хитрец был искренен со мной. Он не жалел, а сочувствовал. Не обвинял, а хотел понять. Не боялся, не злился, не искал слабых мест… Ханта просто хотел меня поддержать, стать опорой, пока я не смогу твердо стоять на ногах.       И это многого стоило. Думаю, всего золотого запаса этого мира не хватило бы, чтобы стать соизмеримой платой за то, что он делал… Я отвела взгляд. И направилась к лестнице. Ханта пошёл со мной рядом.

***

      Киришима хоть и был удивлён визитом, но был рад. И не был на меня зол или обижен. И с жалостью не смотрел…       — Машинка-то есть, — сказал он, почесав затылок, — вот только я нормально не подстригу… Мой максимум — это полностью голову побрить, и то криво выйдет.       Говорили мы, видимо, довольно громко. Потому что из соседней комнаты выглянул Бакуго.       — Чё разорались? — спросил он недовольно, в прочем, как и всегда. Затем заметил меня. — Посмотрите, кто вернулся…       Не знаю, хотел ли Бакуго еще что-то сказать. Наверняка, не самое приятное. Все же он был в полном праве злиться и обижаться на меня… Поэтому я поспешила открыть рот раньше него и сказать:       — Прости.       Замолчала. Затем добавила.       — Вы все… простите. Я перегнула палку.       Ханта поддерживающе положил руку на плечо. Киришима неловко почесал свой затылок. Бакуго тяжело вздохнул.       — Ты, это… тоже. За взрыв, — сказал он. Вновь повисла тишина. Никто не знал, что говорить…       — Как ты? — подал голос Киришима.       — Хреново. Но держусь, — ответила я. С друзьями хотелось быть честной… — По ощущениям, у меня из груди кусок вырвали. Знатный такой…       Он крепко обнял меня. Кажется, Киришима вообще не обижался на то, что произошло тогда в комнате. Ни за попытку ударить, ни за разряд тока… Бакуго сделал вид, что его тошнит от наших «сюсюканий». Я чуть приподняла уголки губ — на полноценную улыбку сил пока не было…       Машинку мы все же взяли. А еще всякие прибамбасы для покраски волос — у Киришимы отросли корни, и он предложил вместе провести все парикмахерские дела. Мину мы тоже позвали — куда же мы и без нее? — и пошли всей толпой ко мне.       Подруга на меня не дулась. Она была весела и болтлива, как и всегда. Словно ничего не произошло. Будто я не накидывалась на них всех… Брить мой затылок вызвалась Мина — подруга, оказалось, когда-то работала в парикмахерской, так что привести прическу в порядок могла.       — Не боишься больше? — спросила я, сидя на табурете в ванной, под жужжание машинки. Парни в это время сидели в комнате на полу и пытались выяснить в каких пропорциях замешивать осветлитель…       — Нет, — легко отозвалась Мина. Волосы летели на кафель. — Сейчас нет.       — А тогда?       Подруга выключила машинку, чтобы сменить насадку, и продолжила укорачивать волосы.       — У тебя глаза были синие. Точнее глаз. Конечно я испугалась…       — Прости.       — За что? Ты ничего мне не сделала.       — За то, что напугала.       Мина замолчала. Лишь продолжила жужжать машинкой, ровняя волосы.       — Знаешь… Я, на самом деле, больше за тебя испугалась. За себя тоже, конечно, но все же… — произнесла она. — Я дам тебе прощение, если ты хочешь. Но… Тебе не за что его просить, понимаешь?       — Спасибо…       В ванную заглянул Ханта.       — Вы скоро? А то Бакуго такими темпами и меня осветлит. Еще и эту кисточку в глаз воткнёт. Тупым концом.       Подруга весело захохотала.       — Главное, чтобы только в глаз. Есть ведь еще и другие места… — пошутила она. Ханта притворно испугался, сделав неплохую пародию на «Крик» Мунка. Выглядело это забавно.       Мина вскоре достригла меня. Выглядеть я стала еще более взъерошено, чем обычно, но смотрелось это даже интересно. Потом всей толпой наблюдали за тем, как Бакуго красил волосы Киришиме — мы хотели помочь, но наш взрывоопасный друг кисть никому не доверил и буквально пинками отгонял в сторону, чтобы не лезли под руку. Было весело…       А, когда все парикмахерские дела были закончены, всё как-то само собой переросло в ночевку. Ребята притащили свои матрасы, подушки и одеяла, бросили все это на пол в моей комнате… Мы улеглись все вместе большой кучей малой. Долго болтали о всякой ерунде, пока Бакуго не отметелил всех и каждого своей подушкой и не заставил утихнуть.       Мне было спокойно рядом с ними. И темнота не пугала, даже несмотря на то, что в моей комнате не осталось ни одного ночника…

***

      Мне снился дом ба. Гостиная. Целая и невредимая. Покачивались от ветерка занавески, чуть приоткрывая обзор на цветущие яблони. Было тихо. Спокойно. Я сидела на диване. На журнальном столике стояли чашки с чаем. Пар завитками поднимался к потолку… Ба сидела рядом. Живая. Здоровая. С чуть растрепавшейся косой… Я смотрела на неё и не могла оторвать взгляд. Все внутри наполнялось теплом…       А затем стало жарко. Так жарко, словно я залезла в кострище… Всё кругом посинело. Белые цветки яблонь пожухли и почернели. Пылал сад. Пылала и гостиная. Злое синее пламя заполонило комнату… Я хотела вскочить, бросаться прочь из огня, но не могла пошевелиться. Ба повернула ко мне голову.       — Почему ты убила меня, Денки? — спросила она. Её лицо начало краснеть, затем сереть. На диван посыпался пепел. Дентейко тлела и смотрела на меня пристально, не моргая. — За что ты так со мной?       Её рука, чернеющая от огня, потянулась ко мне. Я не могла ни отпрянуть, ни сдвинуться с места. Получалось только беспомощно сжимать обивку дивана пальцами… Дыхание участилось. Я глотала воздух ртом и не могла им насытиться. Всё было в синем пламени. Оно плясало и хохотало, колыхаясь языками из стороны в сторону. Чёрные, покрытые золой пальцы приблизились к лицу… Грубые сморщенные подушечки провели под левым глазом. В том самом месте, где я оставила себе порез осколком стекла.       — Я впустила тебя в свой дом, а ты привела злодеев… За что, Денки?       Из огня вышел усмехающийся Даби. В отблесках пламени он казался демоном прямиком из Преисподней. Его рваный плащ развевался за спиной как кожистые крылья, а торчащие волосы напоминали рога… Шрамированная рука легла ба на плечо. И запылала. Я хотела вскочить, оттолкнуть его от Дентейко, а затем разбить его лицо в мясо. Я хотела вцепиться в его шею, душить и яростно смотреть в бирюзу глаз, ловя каждый миг его смерти… Тело не пошевелилось. Даже не дрогнуло. Только пальцы беспомощно сжимали обивку дивана. Ба сгорала у меня на глазах. Она тлела, чернела, обугливалась… Желтые глаза были полны печали и вопроса «почему?», с лица падали темные лоскуты кожи.       Мгновение, и от ба остался лишь обгорелый труп… Который Даби вдруг поднял и закружил в танце. Это был вальс. Даби вышагивал, придерживал тело, а кругом полыхал синий огонь. Я не могла отвернуться. Голова просто не поворачивалась, вынуждая меня наблюдать за этим… Кто-то протянул руку. Моё тело, словно подчинённое какому-то марионеточнику, активно дёргающему за нити, повернулось. Возле дивана стоял Шигараки. Издевательски улыбающийся и протягивающий руку, приглашая на танец. Мне стало противно.       Ладонь против моей воли легла в его. Шигараки поднял меня с дивана и повел в танце. Хотелось яростно вцепиться в его лицо и разодрать кожу ногтями до мяса и костей. Хотелось пустить молнию и смотреть, как он дёргается в конвульсиях и умирает. Хотелось впиться зубами в его шею, вырвать кадык и, измазавшись кровью, хохотать до слез… Не получалось. Я могла лишь послушно вышагивать в чертовом вальсе и яростно пялиться на его лицо. Противное, мерзкое, со слишком сухой кожей, выступающей светлыми чешуйками. Он был как Змей, Полоз, злое и отвратительное существо, хранимое в сознании остатками архаики. Я ненавидела его.       — Злишься? — насмешливо проскрипел Шигараки. — Правильно, злись. Тебе больше ничего не остаётся, малышка Райдзю. Только яростно скалить клыки в беспомощности…       Он захохотал. Неприятно. Гадко. Что-то между громким карканьем городской вороны и звуком несмазанных проржавевших петель калитки. Левый глаз закололо. Сердце забилось ритмом боевых барабанов, зовущих в атаку… Бок сжала чья-то ладонь. В том самом месте, которое задел Шигараки в реальности. Стало больно.       Вокруг все еще полыхало синее пламя. Даби и ба не было. Были только я и Шигараки. Который разрушал мой бок. Никогда не забудется это ощущение, когда ты буквально рассыпаешься в прах. Это адская боль. Сначала высыхает и сыпется кусками кожа. Затем дело доходит до мышц. Ощущается так, словно тебе на открытую рану сыплют пригоршню перца, после чего прикладывают раскалённый кусок металла и вжимают со всей силы в плоть. Иссушаются кровь, мышцы… И эта зараза расползается по всему телу, как огонь по листу бумаги.       Это была непереносимая боль. Даже не представляю, как Айзава-сенсей мог продолжать биться, чувствуя это тогда в USJ и не издавая ни единого крика… Потому что я кричала. Потому что это ощущалось настолько неестественно, настолько неправильно… Думаю, умирать от пулевого или ножевого ранения, яда или удушья гораздо более понятно. Ты знаешь, что будет, когда истечешь кровью, когда почувствуешь внезапный привкус миндаля на языке, когда не сможешь вдохнуть. Но, когда ты живьём обращаешься просто в горстку пыли, ты не знаешь. Это ненормально. Это страшно. Это больно-больно-больно…       Я проснулась до того, как это разрушение во сне дошло до костей. Подскочила на матрасе, ртом пытаясь поймать воздух. Было душно. Но даже так я дрожала от холода. Ледяные руки и ноги. Дрожь по всему телу. Одеяло не помогало согреться. Близость теплых тел моих друзей — тоже. Голова шла кругом. Мысли были только о том, чтобы согреться… В каком-то полубредовом состоянии я на четвереньках выползла с нашего лежбища, кажется, случайно отдавив кому-то ноги, и все в том же положении направилась в ванную. В душевую кабину залезла так, как была — в футболке и штанах. Затем включила воду. Горячую. Очень близкую по температуре к кипятку. Ну, или мне так просто показалось. Я сидела, подтянув колени к груди, под обжигающими струями воды, растирала руками плечи и стучала зубами. Холодно. Как же холодно мне было…       Я была так погружена в свои мысли, что совершенно пропустила момент, когда в ванную, матерясь и чертыхаясь, ввалился Бакуго вместе с разбуженными ребятами. Не помню, что именно они говорили тогда, как реагировали… Я сама заметила их присутствие только тогда, когда Бакуго, залезший в душ, отключил воду. Футболка неприятно липла к телу и с каждым мгновение теряла тепло. Я дрожала.       — Енотоглазая, тащи ей шмотье. Соевый соус, полотенце, — командовал Бакуго. Его голос слышался приглушённо, как сквозь толщу воды. — Дерьмоволосый, нужен чай.       Думаю, даже устрой мне какой-нибудь психолог сеанс гипноза, я все равно не смогла бы точно описать, что было в ту ночь. Кажется, Ханта долго обтирал меня полотенцем. А, может, это был Бакуго. Не помню. Переодевала меня Мина. Волосы мне сушила тоже, вроде, она… Могу сказать лишь то, что меня закутали в одеяло, отпаивали чаем, кажется, ромашковым, а затем положили в самый центр нашего лежбища. Кто-то напевал. Не помню, кто и что именно. Может, это и вовсе было игрой моего воображения…       Точно знаю, что уснула я тогда спокойно и крепко, больше не подрываясь из-за кошмаров. Одеяло было тяжелым. И кто-то гладил меня по голове. Осторожно и нежно…

***

      В среду я пришла на уроки. Не по форме, но никто не стал мне ничего предъявлять. Даже блюститель правил Иида. Все понимали, почему я пришла в черном, и держали рты на замке. Но косились. Осторожно, исподтишка, спешно отворачиваясь, когда их замечали… Постоянно хотелось сбежать. Подальше от них, жалостливых взглядов и шепотков, сразу затихающих, стоило мне повернуть голову в их сторону или пройти мимо. Хотелось уйти куда-нибудь далеко-далеко. Может, в лес или горы. Может, в невозвратное прошлое… Но я продолжала сидеть на уроках и слушать лекции. Как бы не пылало желание убежать, мне было ясно — в одиночестве будет ещё хуже. Ведь в этом безмолвии никто и ничто не сможет заглушить все эти чёртовы мысли, жужжащие в голове и сводящие с ума. Я бы хотела убежать от всех этих людей: одноклассников, учителей, героев, злодеев… Но от себя не смогла бы.       Для человека нет ничего страшнее, чем остаться один на один с собой. И дело даже не в том, что мы — люди — существа социальные. Нет. Просто мы все ненормальные. У каждого есть проблемы, архив самых поганых и дрянных воспоминаний, тревога, хаос в голове… И, если рядом нет никого, кто смог бы отвлечь от всех этих накручиваний, то рано или поздно любой сойдет с ума. Не выдержит. Отшельничество под силу лишь всяким блаженным и высокодуховным людям. Хотя я не уверена, что они сами нормальные. Скорее более сумасшедшие, чем все мы, но умеющие свое сумасшествие контролировать. Направлять свой головной хаос в космос, или куда они там отправляют свои запросы? Не знаю…       Но сбежать все же хотелось. Я даже знала, куда именно… В наш маленький бакусквадный мирок, где были только мы и никого более. Я, Бакуго, Мина, Киришима и Ханта. Они были оплотом моего спокойствия. Без них я бы уже давно слетела с катушек и, думаю, стала бы чудовищем гораздо более страшным, чем Все за одного. Нет ведь в мире ничего более ужасающего и неудержимого, чем стихия. Яростная, беспощадная, разрушительная… Я была лишь малой её частью, да. Маленькой молнией. Но что мешает этой молнии перерасти в грозу, шторм? Почти ничего, на самом-то деле. Пока её держат якоря, все будет хорошо…       Моими якорями были друзья, Денатсу с Иори и Дентейко. И они держали меня на плаву. Но… Якорей стало меньше. И мне было неведомо, что станет, лишись я еще одного, двух, трех, всех…       Я думала об этом всю среду. Размышляла, когда вместе с друзьями пыталась уснуть на нашем лежбище. Думала на рассвете в четверг, но так ни к чему не пришла. Да и не до того стало…

***

      В четверг день начался с попыток распутать конечности. Легче всего выползти из нашей кучи малы было Мине и Бакуго — эти двое спали в позе «морской звезды» и, обычно, занимали большую часть пространства. Но в этом был и минус, так как оставшиеся на них обычно ложились или закидывали части тела. Ханта постоянно запутывался ногами со всеми и был «большой ложкой». Киришима, как бы забавно это не звучало, был «маленькой», заползал кому-нибудь под бок, а еще любил забирать одеяло. Я же предпочитала устраивать на ком-нибудь голову или ноги… Думаю, и так понятно, что к утру мы переплетались так, словно во сне играли в «твистер».       Но вернёмся к четвергу. Мы проснулись, разбежались по комнатам, чтобы собраться, а потом всей толпой завалились на кухню. Готовил Бакуго. Мину и Киришиму он к плите просто не подпускал, а Ханта в нашей компании по утрам обычно занимался напитками. Меня же едва хватало на то, чтобы сварганить что-нибудь Тодороки, который к этому времени уже как штык был на кухне и медленно распивал матчу…       Я точно помню, что готовила падавану оякодон в то утро. Бакуго делал запеченную рыбу и какой-то салат. До начала занятий был еще час. Немного моросило, было прохладно… Мой телефон зазвонил. Какой-то неизвестный номер. Сначала я не хотела брать. Еще и руки были заняты; нужно было срочно помешать курицу на сковородке. Я попросила Мину принять звонок. Она поставила на громкую.       — Да? — весело спросила подруга в динамик.       — Каминари Денки? Вас беспокоят из городской больницы Осаки, — ответил мужской голос. — Вы указаны как ближайшая родственница Каминари Денатсу…       — Да, это моя мать, — сказала я, выключив плиту. — Что…       — Каминари-сан находится в реанимации. Прямо сейчас ей проводят операцию. Когда вы сможете подъехать?       Деревянная лопатка с грохотом упала на кафельный пол. Меня замутило. Из носа пошла кровь. Она размеренно, неспешно текла вниз к губам… Я дышала ртом. Шумно, загнанно, как лесной зверь, что долго-долго бежал от охотничьих собак, но так и не смог уйти от них. Забившийся в угол и ждущий броска. То ли своего, то ли покорных псов, что разорвут, растерзают и притащат к хозяину… Кровь все текла. Скатывалась по раскрытым губам в рот, наполняя все своим вкусом. Все казалось мне мутным. Словно я смотрела на мир через кусок полупрозрачного исцарапанного пластика. Пол, казалось, раскачивался, как палуба корабля в шторм. Меня повело в сторону. Едва не упала. Повезло, что Тодороки успел сделать мне ледяную подпорку. Я ухватилась за нее ладонью. Но помогло это мало. По телу бежали мелкие электрические разряды. Лёд начал таять, трещать… Кровь потекла по подбородку, затем вниз по шее и к вороту футболки.       — Вы слышите меня? Алло? Когда вы сможете подъехать?       — Через два часа. Может полтора, — ответила я. И рукой попыталась стереть кровь с лица. Не получилось. Только размазала по щеке.       Вопрос о якорях навис над головой тем самым роялем из старых мультфильмов. Я не хотела знать, что случится, когда он рухнет на мою голову…

***

      В больнице было шумно. Не прям грохот, крики и прочее. Нет. Звучали разговоры, раздавались шаги и шуршания бахил, слышалось дребезжание колесиков каталок, пищали приборы, тихонько звенели шприцы, когда по ним щелкали для избавления от пузырьков воздуха… В палате Денатсу было тихо. Она лежала на койке. К вене была подсоединена капельница.       Я сидела на стуле возле койки матери, опустив голову и нервно дергая коленом. Напротив на небольших диванчиках сидели совсем еще молодые герои — они тоже состояли в подполье и участвовали в той самой миссии вместе с Денатсу. Честно, не помню как их звали. Вроде, Коралл и Импульс. Первый был аквакинетиком и разбрызгивал вокруг себя морскую воду. Второй умел быстро перемещаться и использовал в бою аркан. Денатсу они неплохо подходили в напарники… А еще много извинялись. Прям очень много. Когда я только переступила порог больницы, эти двое тут же подскочили ко мне и чуть ли не на коленях принялись кланяться, моля о прощении. Мне пришлось их поднимать на ноги и требовать рассказа о случившемся. Добиться объяснений удалось не сразу. Коралл и Импульс начали говорить, а не извиняться каждые три секунды, только после того, как я на них гаркнула…       Подробностей самого задания они мне рассказать не могли — протокол, как-никак, — но о том, как Денатсу получила ранение, поведали, перед этим извинившись еще раз десять. Итак, в процессе боя Коралл и Импульс увлеклись преследованием одного противника, напрочь позабыв о другом. Это им аукнулось, и этих двоих идиотов едва не прикончили, если бы не моя мать. Денатсу приняла весь удар на себя и ликвидировала преступника, но чуть не погибла сама. Состояние у нее было критическим, «Скорая» не успевала, и Импульс, используя причуду, доставил Денатсу в ближайшую больницу.       У нее было проколото обломком ребра легкое, сломано плечо, сотрясение, вывих колена, множество гематом, ушибов и три остановки сердца. Реанимировали. Спасли. Плечевую кость пришлось буквально собирать по кускам и скреплять титаном. Она была близка к смерти. Это сводило меня с ума. Было тяжело. И страшно. Я не была готова потерять вновь так скоро…       Страх сменялся яростью. Я чуть не подралась с Кораллом и Импульсом прямо в больнице. Не потому что винила их — хотя, признаться честно, это тоже было в моей голове. Просто… Просто гнев так сильно клокотал во мне, что хотелось выплеснуть его из себя хоть как-то. И получить самой в драке. Мазохизм и наказание, да… Не знаю. Это сложно передать словами. Я задыхалась от ужаса, злости и бессилия. Медицина не была моей сильной стороной. И на этом поприще я ничего не могла сделать. Моим максимумом было оказать первую помощь и надеяться на удачу, что так часто от меня отворачивалась.       Все внутри содрогалось. Нервы были на пределе. Натянутые, даже не как тетива, а рыболовная леска, за которую зацепилась какая-нибудь крупная рыбина и тянет глубоко под воду, а ты держишь, пытаешься вытянуть… Я не могла есть из-за тошноты, но и тошнило меня от голода. Во мне не было сил даже подняться со стула. Сидела на нем, как припаянная, и трясла коленом от напряжения. Мне было страшно отойти от койки Денатсу. Казалось, стоит покинуть ее, как с ней что-нибудь случится… Я не пила, не уходила курить, не отлучалась по нужде. Только сидела и смотрела невидяще куда-то в пол.       Мне было страшно, что мать не очнётся. Что оставит меня, что умрёт в чертовой Осаке… Мне было страшно, что, когда она придет в себя, Денатсу прогонит меня, оттолкнет, откажется, отринет. Я боялась. Очень боялась…       Она пришла в себя к вечеру. Пустой, не осмысленный взгляд, сонный. Будто бы ее разбудили посреди ночи после долгого изматывающего бодрствования. Денатсу отходила от наркоза. Была под лекарствами, которые ей кололи… Она подняла глаза сначала на потолок. Провела языком по пересохшим губам. Посмотрела на Коралла и Импульса.       — Кретины, — медленно, протяжно, едва ворочая языком, произнесла она. Затем повернула голову. Сначала на капельницу, потом заметила меня. Денатсу помолчала. Недолго, но мне показалось вечностью… — Уйди.       Глухо, коротко. Больно. Тупым лезвием по телу, оставляя рваную рану. Ноющую, пульсирующую, разрывающую… Я молча вышла. Челюсть сводило от несказанных слов и с трудом удерживаемых рыданий. Хотелось выть во всю глотку, кричать, срывая голос, и хрипеть, сипло и долго, прерываясь только на всхлипывания.       Те, кто говорят о черных и белых полосах, бессовестно лгут. Эти полосы не как «зебра». Они как широкое шоссе со стершейся на половину разметкой: двойной сплошной в центре и пунктирной. И ты идешь по этому шоссе поперек, по посеревшему асфальту с выбоинами и трещинами, спотыкаешься, падаешь, разбивая колени, а белые полосы такие тонкие, редкие, что ты даже и не замечаешь их на своем пути. Все идешь и идешь, ждешь когда пронесутся мимо машины, а шоссе все не заканчивается и не заканчивается…       Я вышла из больницы, наплевав на бахилы. И шла, шла, шла, пока не заболели мышцы в ногах, пока не увидела старенький, обклеенный рекламой и объявлениями таксофон. На нем даже не кнопки были — колесо. Ржавое, но все еще крутящееся. Я пошарилась по карманам в поисках монет. Нашлись. Всего несколько йен, но для звонка было достаточно. Это было импульсивным решением, возможно, глупым, но мне было очень нужно это в тот момент. Я начала крутить колесо, набирая номер. Сняла трубку, слушая гудки. Их было ровно тринадцать. Только тогда Иори принял звонок.       — Алло?       — Привет, — тихо сказала я в трубку. После той встречи в доках мы с отцом не связывались. Не до того было. Еще и опасно. — Это… Ма в Осаке. В больнице. С ней все окей, но… Я… Забери меня, пожалуйста.       — Где ты сейчас? Знаешь точный адрес? — спросил Иори.       Пришлось залезть в навигатор, но свое местоположение отцу я назвала. Он попросил подождать. Затем перезвонил все на тот же таксофон.       — Через двадцать минут за тобой подъедут. Отвезут в безопасное место. Мне тут кое-что порешать еще надо… Вечером приеду.       — Хорошо, — ответила я, положила трубку и принялась ждать.       В назначенное время, пусть и с небольшим опозданием, у таксофона остановился огромный синий мотоцикл. Его мотор рычал на всю округу, как лев, заявляющий свои права на территорию. Вел эту громадину крупный мужчина. Лица сначала было не разглядеть — шлем. Но вскоре мужчина его снял. Ему на вид было немного за сорок. Рыжие волосы были коротко подстрижены почти под ноль. Кривой, явно сломанный несколько раз нос, шрам на брови и хитрющие зеленовато-серые глаза.       — У-у-у, какая большая. Долго же Иори тихарился! — весело пробасил он. — Меня звать Каэдэги. Дядька твой.       Я от такого несколько опешила, но смогла быстро собраться.       — Здравствуйте! Я — Денки. Рада знакомству.       Он широко улыбнулся и протянул мне свой шлем.       — Держи и запрыгивай. Прокатимся с ветерком.       — А куда едем?       — Домой. Познакомишься со всеми, а то батька твой секретничает.       Я надела шлем и уселась позади Каэдэги в седло. Завизжали шины, зарычал мотор. И мы понеслись куда-то далеко-далеко, прочь от одинокого и позабытого всеми таксофона…

***

      Родовое гнездо семьи Зурузо находилось в получасе езды от Осаки. Возможно, на машине это было чуть дольше — Каэдэги предпочитал разгонять своего железного коня почти до максимума. Я не свалилась в процессе только из-за того, что мертвой хваткой вцепилась в своего безбашенного дядюшку и крепко сжимала ногами мотоцикл. Иначе меня бы просто снесло на асфальт и по инерции откатило в кювет…       Итак, Зурузо принадлежал старый, сделанный по японской традиции дом, большой участок земли и несколько полей, которые сдавали в аренду — одни были рисовыми, другие чайными. Это мне рассказал Каэдэги, когда мы заехали в деревню и он, наконец-то, сбавил скорость. Дядюшка вообще был довольно болтливым. Не в том плане, что на одном духу выложит все секреты. Нет, это больше напоминало хитрую игру «я прикинусь дурачком-балаболом, от которого ты не ожидаешь подвоха, и вот тут-то я из тебя все-все вытяну». И Каэдэги был в этом чертовски хорош. Но, к его неудаче, Иори уже проворачивал подобный трюк — хотела бы я сказать, что только на моих глазах, но мне тоже однажды пришлось стать жертвой такого развода — и научил в эту ловушку не попадаться. Так что расколоть меня дядюшке не удалось. Чем он, на удивление, оказался доволен.       — Молоток, племяшка! Правильно делаешь. А то знаешь сколько мошенников развелось, а? Куча! Я, когда второй срок мотал, стольких повидал… Такие схемы придумывают, закачаешься!       Я понимающе промычала, чтобы хоть как-то скрыть свое чувство неловкости. Мда, кому расскажи, не поверит: дядя-преступник едет на одном мотоцикле с племянницей-героиней (почти) и травит ей байки о мошенниках и своей отсидке в тюрьме… Это было немного странно. Но любопытно. А еще отвлекало от мыслей о ба, Денатсу, вине, предателе, мести, убить-растерзать-уничтожить, сраной Осаке, дырявой ушной раковине, синем пламени, синем глазе, страхе, ярости, жалости в чужих глазах… Я слушала болтовню Каэдэги, разглядывала поля. А затем смотрела на большой дом, словно сошедший с какой-нибудь открытки «Привет из Японии». Вокруг него, в саду высились клёны, все еще красные, но уже вовсю теряющие листья.       — Классно, да? Меня в честь них назвали, — улыбнулся Каэдэги, закатывая мотоцикл под навес. — Я когда родился, они в тот же день покраснели, а потом вдруг обратно в зеленый! Прикинь? Отец как это увидел, так сразу мне имя придумал… А тебя кто назвал?       — Мать. Хотя… имя скорее было продиктовано традицией семьи, — ответила я. С дерева слетел алый кленовый лист. Рука сама потянулась поднять его и поднести к глазам, крутя за черенок. — У нас у всех женщин имя на «Ден» начинается. Денки, Денатсу и… Дентейко…       Дядюшка не мог не заметить заминки. Но внимание на этом — спасибо ему большое — акцентировать не стал. Только хлопнул по плечу и чуть приобнял.       — Ну, пойдем. Познакомлю со всеми. Мама уже наверняка стол накрыла, — сказал он, ведя меня ко входу в дом. — Такое событие!

***

      Когда Иори отправлял меня в гости к своей семье, он, видимо, забыл меня предупредить о небольшом нюансе… Все Зурузо были связаны с криминалом. Я бы даже сказала «повязаны». И, возможно, мне не стоило так удивляться. Но одно дело один Иори, которого хорошо знала, а другое дело — целая семья…       Прямо, конечно, никто не говорил, но кричащие намеки имелись. Первое, что бросилось мне в глаза, когда все, после долгих объятий и внезапной тактильности (меня с таким удовольствием трепали за щеки, что, казалось, оторвут), уселись за стол, это отсутствие обоих мизинцев у деда и главы семьи. Его звали Кохаку. Он был довольно крепким и бодрым стариком с густыми бровями и лисьими глазами. А еще у него была татуировка ловца жемчуга, которую дед вообще не скрывал… Картинка в голове сразу сложилась: дед был в якудза и, видимо, пальцами откупился, чтобы вытащить семью и себя из мафии.       Вообще, татуировки были на каждом члене семьи, кроме еще мелких сыновей Каэдэги: у дядюшки был набит Кинтаро, у его супруги Соры была Хагоморо-Тэннё, а у бабушки Тоши — тигр! Признаться честно, мне было немного страшновато находиться с ними в одном помещении. Вероятно, из-за этого во мне проснулся аппетит, и я во всю уминала угощения… Думаю, всю эту ситуацию можно было охарактеризовать фразой «чужой среди своих». Хотя, вероятно, мне стоило ожидать такого поворота. Осинки и апельсинки, все-таки… К слову, об апельсинах: почти все были рыжими. И дядюшка, и дед (в его седине проглядывались рыжие волосы), и сорванец Такуя, и карапуз Ясуо… Даже бабушка! Но она явно красилась. Только я и Сора выбивались из общей массы — у тёти волосы были тёмно-синие, как ночное небо…       Но вернемся к теме «будущая героиня за одним столом с семьей мафиози». Я совершенно не знала, сказал ли им всем Иори о месте моей учебы. И, если нет, то стоял вопрос: а как быть? Я не знала этих людей и то, как они отреагируют. Да, они вроде как отошли от дел, но… Но вдруг предвзятость к правоохранительным органам осталась? Это нервировало и не давало расслабиться.       А потом мой вопрос поставили ребром и мне что-то надо было отвечать.       Всю трапезу я старательно увиливала от «опасных» тем. Но под самый конец, когда мое напряжение чуть спало, увильнуть не вышло.       — Денки-чан, а где ты учишься? Уже решила кем будешь? — спросила бабушка Тоши. Я чуть не подавилась кусочком сашими. Каэдэги от всей души похлопал меня по спине… Я же, кашляя, судорожно думала над ответом. Солгать или сказать правду?       — Ну… В UA… — осторожно протянула я, готовясь в случае чего выпрыгивать на террасу и драпать через клёны. Повисло молчание. Дед тяжело вздохнул.       — Денки, нельзя такую информацию в лоб. Надо аккуратно заходить… Или солгать хорошо. Тебя Иори совсем не учил? — произнёс он. Я моргнула.       — Чего?       — Придумала бы что-нибудь интересное. Тьфу! Что за поколение растет?! Врать не умеет, юлить — тоже… Обман — это искусство! Лгать надо красиво, — со знанием дела сказал дед.       В этот момент в комнату зашел Иори. Как всегда, с иголочки, но все же по выражению лица и жестам было видно — чертовски устал.       — Мы с её матерью все же предпочитаем учить её честности, — проговорил отец. — Чтобы наших ошибок не повторила.       Дед недовольно закряхтел, но все же улыбнулся и обнялся с Иори. Затем снова начался сеанс тактильностей. К моему счастью, уже не со мной… Отец тепло поприветствовал каждого члена семьи, затем ухватил со стола темпуру и повернулся ко мне.       — Как плечо? — как бы невзначай спросил он.       — Нормально. Шрам, — ответила я. — У меня больше претензий к уху…       Иори немного виновато усмехнулся и развел руками.       — Без обид.       Я театрально надула губы и скрестила руки на груди. Мы рассмеялись.       А затем распрощались со всеми — меня опять затискали — и поехали в сторону города… Первые минут пятнадцать в машине была тишина. Я не знала, осталась ли в салоне прослушка, а Иори не спешил начинать разговор. Но после того, как мы выехали за пределы деревни, отец нарушил молчание.       — А теперь подробно обо всем, что случилось после нашей встречи, — сказал он спокойно, но все же чувствовались в голосе требовательно-стальные нотки. Я неловко поёрзала на сидении, оглядываясь. — Нет тут ничего. Я убрал все в другую машину.       Я облегченно выдохнула и начала рассказ. Про выволочку, про возвращение в общежитие, про глупую ошибку, про Дентейко, про бой в её доме, про потерю, драку, шрамы, поездку домой, про Денатсу… Я говорила обо всем. Не всегда последовательно. Сумбурно и эмоционально. Просто вываливала все накопившееся. Я говорила, говорила, говорила… А машина продолжала ехать. Прочь из Осаки, прочь из префектуры Хёго. Мы ехали, изредка останавливаясь на заправках. Я делилась переживаниями. Плакала. Много. Иногда с трудом сдерживала гнев. Иногда замолкала и пялилась в окно, после чего вновь начинала говорить… Кажется, за весь тот путь мы выкурили целую пачку сигарет на двоих. Не помню, кто начал дымить первым.       Мы все ехали. Сменялись префектуры, мелькали города, деревни. Темнело.       — Пиздец, — сказал Иори, когда я закончила рассказ. — Вычислить крысу сможешь?       — Не знаю, — ответ вылетел вместе с дымом последней сигареты. — Я не мастер интриг. Мой максимум на горячем поймать. И убить…       Отец хмыкнул.       — Ну так устрой ловушку, — сказал он. — А о Дене не переживай. Я с ней поговорю…       Иори высадил меня в центре Мусутафу — подвозить до академии было рискованно. Мы попрощались. Он уехал. А я пошла вперед, размышляя. Идея с ловушкой крепко засела в моей голове…       Я так сильно погрузилась в свои мысли, что даже не заметила, как вошла в общежитие. Мне представлялись образы расправы над предателем, его вопли, мольбы и крики. Я грезила о том, что сделаю с ним, когда поймаю. Вырвать язык, сломать ноги, руки, пальцы, методично выбивать зубы, топить в воде и доставать каждый раз, как он будет выпускать последние пузыри воздуха…       — Денки? Мы можем по-…       — Мне не до тебя, — перебила я, даже не осознав, кому сказала это. И пошла дальше в свою комнату… А Джиро осталась стоять у входа.       Я — Каминари Денки. Моя бабушка погибла по моей вине. Мать ненавидит из-за этого. Отца я тоже чуть не угробила из-за своей ошибки. Но я исправлюсь. Отомщу всем, кто виновен. Найду чертова предателя UA и заставлю платить по счетам…