60

      Когда здесь один становится немного страшнее в особенности от того, что вообще неизвестно чего ожидать. Немного, потому что рядом с тем человеком тоже страшно, но легче видеть его и бояться, быть готовым к новому удару, чем изводить себя догадками о том, что теперь будет. Остался в этом белом помещении один, но от страха даже пошевелиться не хотелось. Не появилось свойственного человеку интереса к миру вокруг себя, хотелось только прятаться.       Это такое жутковатое зрелище - собственная нога, брючина прадовского костюма, а из него его ступня с тяжёлым железным браслетом на щиколотке и от того, что для него оказался велик, он болтается и заставляет помнить о себе всё время. Перемежается с почти красивым звуком цепи, только теперь этот звук отдаётся ознобом в позвоночнике. Он теперь на цепи, как какая нибудь хищная хуйня из зоопарка и в ошейнике. Ещё отвратительнее тянутся эти часы в одиночестве, когда преследует звук ёбаной цепи. Уже успел пару раз поплакать, но легче вообще не стало. Тот парень теперь может всё, что угодно сделать. Может затопить его здесь может поджечь или отравить газом, а может вовсе оставить его здесь и дистанционно любоваться, как он умирает и разлагается.       Смерть это отсутствие, которое некоторым его невольным собеседникам в силу особенностей мышления или состояния и вообразить было трудно. Ему и самому было трудно представить, пока мысли о смерти не стали успокоением. Пока не начал чаще представлять, как умрёт. Пришёл к выводу, что смерть это пустота, а чем может являться пустота, как не той слабой дымкой, каковой ощущается собственное тело и пространство на границе после побуждения, за тем лишь исключением, что быстро стирающимися под гнётом нового агрегатного состояния "снами" являются воспоминания о жизни. Для него смерть это холодный сон без сновидений и гадких пробуждений с похмелья. Он умирал уже столько раз, что и не сосчитать. Убивал себя и отрубался где-то, позабыв о том, где он и что, полностью опустошив в химических формулах мозги, он засыпал и не видел снов, не помнил и не ощущал себя, но, к сожалению, всегда просыпался.       Чёрт, здорово же он просчитался, когда решил, что мальчишка подарит ему лёгкую смерть. Но есть ещё какое-то странное ощущение удовлетворения. Значит, сумел всё-таки задеть его? Сумел довести аж до того, что он похитил его. Удивительно на что ради него смог пойти тот сопливый нытик из зала суда. И это ради него... Пиздец. Сколько времени прошло? Что-то типа года? Почти забыл об этой надежде. Не его самого забыл – его забыть не получилось. Приходилось просить новых, чтобы говорили, что ненавидят. Закрывать глаза и погружаться в голос для которого ты так важен, что он тебя ненавидит. Он на тебя до слёз злится. Ему даже смотреть на тебя противно. Только начало удаваться кончить без фантазий о том, как он убивает, как он появился снова.       Он-то решил, что мальчик личностно вырос и вышел из ситуации эмоциональным победителем. Не утратил святости своих слёз, а Кирилл, как и положено – остался неудачником. Как заслужил - остался со своими ядами наедине. Но как же стало охуенно приятно, когда вдруг узнал в этом опущенном взгляде таящий лёд. Приятно, но до ужаса страшно. Как могут вообще сосуществовать эти понятия? Сколько ещё ожидать и чего ожидать вообще? Этот парень к нему так прикасался, что казалось может сделать всё, что угодно сейчас, вплоть до того, что сожмёт его своими сильными пальцами и отрубит ступню огромным тяжёлым тесаком. Как будто морально этические блокаторы рассыпались в голове и осталась чистая жажда. Первобытная жестокость направленная на него одного. Злоба, горящая только для него.       Кирилл вслушивается в тишину, стараясь как бы нутром прочувствовать где может находиться. Было бы не так страшно ожидать своей смерти в каком-нибудь другом помещении, не белом и не стерильном. Ожидание смерти вытворяет с сознанием странные финты, так что усиливается ощущение каждого мгновения, как если на скоростях не шевелиться - наслаждаться вдохами и выдохами, но больше оно усиливается от этого человека. От зияющей тьмы, которую он источает с дыханьем. От его присутствия.       Он доносится сперва отдалёнными приглушёнными звуками скрипа и шагов, а после врывается в его реальность звуком открытого люка и неожиданным звуком скрипки откуда-то наверху. Что за?! Проникает в его мир, как опустившийся холод и нервные окончания снова прошивает истовая тревога. Весь он теперь материальное чувство страха. Стоит напротив и глядит безразлично на Кирилла, сжавшегося в углу. Раньше от слёз его лёд таял, был живым и таким чистым, он хотел докричаться, а сейчас будто вовсе и не на человека смотрит и от взгляда этого хочется скрыться. — Иди нахуй, а? Я не выспался. – Протягивает недовольно, якобы расслаблен. А внутри всё колотится. Что, если сейчас подойдёт, схватит рукой за голову и одним мощным ударом разобьёт его череп о кафель, как сырое яйцо? - Ну, чего стоишь, смотришь, пойди погуляй. – Вальяжно машет рукой в сторону, но стоит Лёше шагнуть вперёд снова содрогается всем телом до последнего позвонка. Лёша подходит молча, глядит сверху вниз и только сейчас Кирилл замечает у него в руках резиновые перчатки и пару больших ножниц. — Чего ты придумал-то? Причёску мне намутить собрался? - Выдыхает и, кажется, язык прилипает к нёбу от вида этих больших ножниц.       Алексей опускается перед ним на одно колено почти деликатно и от этого становится только страшнее, будто осторожничает, устанавливая капкан. Кирилл старается поджаться целиком, как бы ни кончиком пальца не попадая в границы его личного пространства и снова вжимается в стену, сохраняя при этом царственно недовольное выражение лица. — Ну и? - Произносит, закатив глаза и недовольно цыкает в этой своей издевательской манере. - Да тебе хоть яиц-то хватит чтобы что-то сделать? - Снова растягивается в улыбке и, вытянув вперёд тонкую ногу, едва касается пальцами Лёшиного бедра, но, стоит тому резко схватить за щиколотку, содрогается всем телом и застывает на месте. Хочется кричать от одного только ощущения его пальцев на щиколотке. Всего в сантиметре от его пальцев... Пожалуйста, не смотри. — Да чё тебе надо, уёбок? - Вскрикивает и слабо пытается вырваться. Это ещё страшнее от того, что он молчит. Подносит ножницы к самой щиколотке и страшно становится даже дышать. Зрачки расширяются и горячая кровь разносится по всему телу от ощущения его пальцев. Тихо скрипнув ножницами, он наклоняется и начинает медленно резать ткань дорогущих брюк прямо на его ноге. Осторожно скользит по коже металлом, поднимаясь выше и методично избавляет от блестящей серебристой обёртки. Медленно меж редких волосков на коже, вверх. Едва задевает остриём колено, заставив яйца поджаться, и выше. Кирилл смотрит, не дыша, и ловит каждое движение расширившимися зрачками, не в силах даже подумать о том, сколько этот костюм стоит. Спокойно, как почистить банан разрезает на нём брюки и безучастно глядит, как скользит металлом прямо по его бедру. Невыносимо молча глядеть, как этот парень хладнокровно разрезает на нём одежду и ощущать, как скользят ножницы прямо недалеко от члена, так что соски твердеют и снова сдавливает желудок. Теперь он закончит и воткнёт эти ножницы мне в живот? - все мысли мгновенно рассыпаются, стоит ему взяться за пояс и, изредка касаясь кожи тёплыми пальцами, начать стягивать с Кирилла вторую брючину. Он отворачивается и глядит в сторону, ощущая каждое неосторожное касание его пальцев. Если посмотрит сейчас на него, точно возбудится. — Ххах... что ты? - Выдыхает почти беззвучно, понимая, что остался в одних трусах и пиджаке на голое тело. — Снимай. - Бросает кратко но звучно, так что даже мысли не появляется, чтобы ослушаться. Стараясь не встретиться с ним взглядом, он расстёгивает на себе хрустальные пуговицы и от накатывающего ощущения стыда дрожат пальцы. Он чувствует его взгляд. Он смотрит... Даже не пожелал раздеть его, хочет полюбоваться, как он сам разденется перед смертью, будто могилу заставляет себе копать. — Слыш, может сделаешь мне приятно перед смертью. - Гречкин выдавливает из себя смешок и с гнусной улыбочкой изображает неприличное действие. Лёша на это не сморит. Он на него голого вообще не хотел бы смотреть, особенно сейчас, когда у извращенца стоит, так что натянулись на бёдрах обтягивающие чёрные трусы. — Заткнись. - Произносит он холодно и хватает тварь за ошейник. Удавить бы его прямо сейчас.       Протащив за шейник по полу, он грубо швыряет его об стену душевой кабинки. Не так, правда, сильно, как мог бы, но достаточно, чтобы вышибить из лёгких вздох и глядя всё так же безразлично надевает резиновые перчатки. — Что, твою мать, ты собираешь делать? – Едва не вскрикивает Гречкин и уже едва не рыдать готов от вида этого отсутствующего выражения и от неизвестности, когда Лёша окатывает его водой. — Заткнись. – Отвечает тихо и, взяв губку, спокойно намыливает. Так отсутствующе, будто вовсе не находится сейчас здесь, от чего ещё жутче становится на него смотреть. — Да пошёл ты, сиротка ебаная. Чё ты кому докажешь, а? - Грохочет, стараясь заглушить в ушах стук собственного сердца и старается покрепче сжать бёдра и чуть наклониться вперёд корпусом, чтобы как-то прикрыть эрекцию. Лёша выдавливает на губку гель для душа и опускается напротив него. — Да блять, отвали. Отвали! - Выкрикивает Гречкин и пытается ударить по руке, но Лёшины пальцы впиваются в его глотку так быстро, будто методам удушения учился не меньше, чем у змей. Его взгляд застывает и чуть раскрывается рот. Так что все силы из тела пропадают перед страхом от перспективы быть сейчас же удушенным. Слабеют конечности, пульс колотится под его пальцами и ресницы дрожат, как бы немного размывая его перед глазами, так что не видно и толики жалости в его ледяных глазах. Ни намёка на человеческое сострадание. Откуда-то сверху продолжает литься тонкий звук скрипки.       Это я с ним сделал. Он для меня таким стал.       Он держит его так и в груди сжимается теплотой ощущение возможности сейчас же отнять его жизнь. Гречкин смотрит прямо ему в глаза, приоткрыв рот и пару раз как бы дёргается, будто рыбка корчится на полу, но инстинкт самосохранения не включается и он продолжает беспомощно висеть в его руке, не пытаясь себя спасти. Проходит около минуты прежде, чем Лёша ослабляет хватку, но продолжает крепко удерживать его за шею и начинает густо и интенсивно намыливать его плечи. Так сильно, что он вновь пытается увернуться. — Чмошник. - Произносит Гречкин и пытается вдохнуть или вырваться, чтобы хоть как-то спастись от ощущений льющихся по телу с холодной мыльной пеной. Он оттирает его с каким-то остервенением и брезгливостью, заставляет вздрагивать от каждого движения. Что он собирается делать? Хочет вымыть сразу, перед тем, как уложит в гроб или разрежет и приготовит? Чёрт возьми. Куда он вляпался и какого сорта психопату попался на этот раз? Дышит мелко и часто, будто во много раз сократился объём лёгких как бы синхронизируя дыханье с сердечным ритмом. Даже всхлипывать стало страшно.       Он холодно скользит по его телу через эти отстойные резиновые перчатки, будто даже напрямую касаться брезгует. Страшно пошевелиться, поднять глаза под ощущением этого безразличного взгляда. Будто ты только тело, которое методично и бережно разрезает патологоанатом, который как-то пропустил по запарке тот факт, что ты ещё жив, а тебе даже напомнить об том страшно. Лёша отпускает его шею и несильно прижав грудь коленом, берёт руку за запястье и вытягивает. Гречкин следует каждому движению ломано, нервно от давящего, поджимающего яйца экзистенциального ужаса перед ощущением собственной смерти. Однажды он его уже испытал и теперь оно знакомо. Даже вспоминать его жутко. Смотрит на его лицо внимательно и утопает в ощущении мурашек прокатывающихся по коже. Как он смотрит... — Блядь. Да отвали ты! – От унижения и трепета тело само собой взбрыкивает и пытается оттолкнуть. Но Лёша легко перехватывает его запястье одной рукой и надавливает коленом на грудь ещё сильнее. Сдавливает запястье со всей силы, так что из тощей груди прорывается жалобный стон. — Тупая тварь. - Цедит сквозь зубы и начинает оттирать так яростно, что кажется у него сейчас будет слезать кожа. Каждое движение отдаётся в теле, не больно только от того, что случилось с болевым порогом. Приятного от этого мало, потому как в напряжении продолжает удерживать страшная перспектива умереть, но и она же клубится в животе ядовитыми парами какого-то извращённого томления. Если его сейчас голыми руками задушит этот красивый парень... Лёша оттирает его яростно, закусив губу, будто возможно оттереть с него всю мерзость, которой покрылся за двадцать лет и кружит голову его ужас. Он испаряется с его тела крохотными частицами и, прорываясь сквозь мыльную пену, заполняет стены ванной комнаты ароматом отчаяния, сливается с его прерывистым дыханьем и нежно обтекает Алексея по коже со всех сторон, сжимая сдавливая, будто погружая его с головой в само существо этого страха. Кое-что в Гречкине по настоящему прекрасно - его отчаяние. Выдавливая новые нервные стоны, Алексей жёстко проходится губкой по груди и плоскому животу. Пена стекает по его телу вниз и заставляет всего трястись от холода и ужаса. — Что ты собираешься делать? – Спрашивает вдруг тихо и так жалобно, что почти становится его жаль. — Я велел тебе закрыть свой рот - Выругивается Алексей гневно и, подхватив под колено тонкую ногу, заставляет раздвинуть бёдра. — Не смей! Отвали! – Он сразу на полном автомате пытается отстраниться и прикрыться руками, но тут же без предупреждения получает краткий, почти невесомый, но ощутимый удар током, как бы напоминающий о том, что эмоции здесь запрещены. Привалившись к стене он сидит перед этим человеком с раздвинутыми ногами и с ужасом смерти мешается гадостное унижение. Он ощущает на теле его режущий взгляд. — И это твой член? – Произносит с издёвкой и смотрит так холодно между ног, так что Кирилл нервно поджимает губы, глядя на его лицо. Слишком, слишком стыдно находиться под этим взглядом голым. — Пошёл ты. - Выдавливает из себя дрожащим голосом. - Я ебу деньгами. Неудачники так не умеют. - Он ухмыляется всеми своими острыми зубами, как бы позабыв, что так стыдно, что мурашки выступают на бёдрах. Невольно вспоминаются образы всех тех унижений в школе и где бы он ни оказался. Как унижениями обернулась первая симпатия. Как потом тот мальчик громко над ним смеялся. Как кто-то трахнул на выпускном просто, чтобы кончить, даже презик забыл внутри. И как с точно таким же жестоким презрением смотрит и этот красивый парень. — Кто бы мог подумать, что у такого пафосного уёбка такая маленькая хреновина?       Гадко. Стыдно. Он трясётся на полу с пеной, сочащейся по всему телу и холодом прокатывающимся по мокрым плечам. Ёжится от ощущения того, как скользит между ног его ледяной взгляд. — Заткнись нахуй! – Выдыхает, зажмурившись, снова пытается сдвинуть колени и звенит цепью. - Знаешь, как бабки тёлок заставляют кричать?.. Ха-ха, целочка, нихера ты не знаешь, да? Акх...       Лёша легко и грубо раздвигает его ноги вырвав слабый вздох и снова уничтожающе смотрит. Не смотрел бы, если бы не видел, какую каждый его взгляд вызывает реакцию. — Интересно. Ты сумел хоть раз в жизни удовлетворить этим кого нибудь? Это больше похоже на мягкую пастилку. – Произносит и с холодной иронией усмехается. — Мамашу твою... - Всхлипывает Гречкин, остро ощутив, как этот смешок, как на струнах, запутался в артериях и зазвенел во всём теле. - Ах да, у тебя её нет! У тебя вообще никого нет, сиротка.       Шипит сквозь зубы, дрожа от этого тяжёлого взгляда. Он заставляет твердеть соски и что-то стыдливо поджиматься между ног. Лёша заносит над ним губку и, крепко сжав, выпускает новые потоки прохладной мыльной пены прямо ему между ног. — Блять... - От невров и стыда у Гречкина по струнке вытягивается позвоночник и сами собой сдвигаются ноги. На глазах выступают слёзы и снова пропадают какие либо силы отвечать. Что происходит с мозгами? Страшно и холодно, но так сильно хочется, чтобы он убил, что хуй стоит. Чтобы снял перчатки и, прижав коленом яйца к полу, выдавливал жизнь из него голыми руками и своими ледяными глазами смотрел на его предсмертную агонию. — Что, стесняешься? Чего тебе стесняться, ты ведь такой богатенький Буратино? — Соси, мудак. - Выплёвывает он, весь содрогаясь от Паганини, звучащего сверху. — Ха-ха, посмотри. Как он поджимается. Становится ещё меньше... Это уже даже больше не пенис. Тебе не кажется? – Спрашивает и легко щёлкает по нему пальцами в перчатке. — Ах... Да пошёл ты нахуй! Нахуй! – Выкрикивает вдруг Кирилл на остатках сил и резко и сильно выбросив ногу вперёд старается заехать ублюдку по плечу. Лёша принимает удар безразлично и, схватив за щиколотку, задирает вверх его тощие ноги. — Что-что-что ты собираешься?! – Выдыхает судорожно. Безуспешно пытаясь вырваться, чувствует мыльную губку прямо между ног. Дыханье срывается и слёзы льются по лицу от ощущения его руки. Хочется не просто провалиться сквозь землю, а рассеяться в воздухе, чтобы исчезнуть навсегда вместе с памятью о себе в головах других людей. Его блядские руки касаются каждого чувствительного места межу ног и до дрожи грубо натирают, так что сами собой поджимаются пальцы ног и дрожит голос. Гречкин весь поджимается и всхлипывает, старается потерять ощущение связи с собственным телом. Эти фантазии о смерти становятся ещё изощрённее и отвратительнее, пока по телу стекает мыльная пена, а человек с жестокими ледяными глазами снова тянет его за ошейник и заставляет сесть спиной к стене. Он открывает на полную ледяную воду и, игнорируя вопли и рыдания, снова оттирает с него эту грязь. Жестоко и неумолимо Кажется, будто и сам очищается в этой холодной воде, будто в его криках и слезах, в звуках скрипки, утопают тяжёлые и дурные мысли. Эти плохие мысли, которые всё чаще лезут в голову.       Он медленно стягивает перчатки и от одного только взгляда на это, кажется скукоживаются внутри органы. Он собирается снова коснуться его?.. — Открой рот. Будем чистить зубы. — Блять. Ты идиот какой-то? Дебик совсем? – Глядя, как он берёт в руку зубную щётку, он прерывает поток ругательств, когда тело пронзает новый звенящий разряд. - Кх-хы... Хах, слушай! Послушай! Н-недавно умер критик Циммерман, ты знаешь? - Тело дрожит и ещё сильнее начинают литься слёзы. - Мы трахались. Он переписал на меня недвижимость и счета. Эй, ты слушаешь?       Лёша молча подносит к нему руку и от одного только этого становится мерзко. Только не зубы. Гадко. Тупо. Как в школе. Это, блять, хуже всего на свете. Он часто втягивает воздух ртом. А тёплая рука оттягивает нижнюю челюсть. — Ты жил в детском доме, я знаю. Ты не знаешь, что всё можно купить. Правда, не слушай вот это вот всё из книжечек детских. Их пишут нищеброды для нищебродов, - Он чуть прерывается на рыдания, когда Лёша выдавливает на щётку пасту. - Ты сможешь купить вообще всё. Чел, я знаю, о чём говорю. Купить можно всё. Друзей, врагов, религию, даже любовь... Кх-хы... - Он глотает слёзы и дрожит, а Лёша как под гипнозом, снова берёт его за подбородок. Зрачки расширены и он глядит только на это плачущее лицо перед собой. Красиво. — Чувак, она как настоящая, ты не отличишь. Чел, прости, не помню, как тебя зовут. Ты ещё два таких детских дома построить сможешь! – Выдыхает чуть громче и вырывается из его ладони, но тёплая рука его снова ловит и сжимает гораздо крепче. — Открой рот. – Произносит и надавливает на кость пальцами. Он всхлипывает, глотая слёзы и дрожа от холода сводит вместе колени. Такое жалкое и уязвлённое выражение лица, что у Лёши мурашки выступают на лопатках. Гречкин чуть приоткрывает рот и позволяет откинуть себе голову. Это омерзительно. Ощущая собственные слёзы и беспомощность, открывать перед этим человеком рот, позволять ему увидеть... Но самое страшное, так это пульсирующее между ног ожидание смерти. Лёша смотрит на него с неприкрытым жестоким отвращением и даже наклоняется ближе, чтобы лучше рассмотреть. Гречкин весь содрогается и жмурится от рыданий и холода. От того, что рот открыт и голова запрокинута дыханье звучит громче. — Надо же, до чего отвратительная у тебя пасть. – Произносит с лёгкой улыбкой и глядит с каким-то ожесточённым, убогим удовольствием. Как он беспомощно рыдает и как дёргается его кадык в попытках сглотнуть скопившуюся слюну. — Отвали от меня. - Он слабо упирается руками в его плечи и весь съёживается под его взглядом. Так гадко слушать оскорбления от красивых людей. Эти насмешки и ощущение их нерушимого превосходства. — Нет уж. – Снова усмехается и смотрит прямо в его рот. Потому что видит какую реакцию это вызывает. Рыдает и от слёз выглядит таким жалким ничтожеством. Алексей ни за что не стал бы трогать его член и не стал бы так близко разглядывать эту мерзость у него во рту, если бы не видел, как он каждый раз реагирует, когда речь заходит об этом. — Чё доебался? Зубы, как зубы, блять. – Выдыхает небрежно и пытается оторвать от себя его руку, но Лёша снова хватает его за запястье и оттягивает пальцем вниз нижнюю губу. Такая надменная тварь становится вдруг таким уязвимым и почти не может этого скрыть, когда давят на больное место. — Чего же новые не вставил? — Занят был - мамаше твоей вставлял. – Выдыхает со свистом и даже чуть вскрикивает, когда Лёша поворачивает его обратно, резко надавив на челюсти ещё сильнее.       Как же его украшают слёзы. Из Гречкина рта на его ладонь медленно течёт тёплая слюна, а Лёша уже не в силах разжать пальцы и продолжает рассматривать униженную морду и рот. Так часто и в ужасе втягивает воздух дрожащими губами и язык подрагивает, стараясь удержать внутри слюну. Капля течёт по его пальцам и он на неё смотрит как зачарованный. Застывший, с ощущением человека дрожащего от холода и его движений, со звуками слабых стонов путающихся в дыхании. Тёплая капля слюны, скользнув по ладони, стекает на запястье. Мокрое свидетельство его беспомощности прямо из такой уязвимой темноты его рта, так дрожащего под его взглядом. Где-то жестокость искорками трещит за ушами, так что он поднимает руку и, как-то не подумав, проталкивает пальцы внутрь. Прямо в это жаркое мокрое пространство источающее нервное дыханье. — А-ах... - Стонет на выдохе и весь содрогается, ощутив во рту его пальцы и неосознанно крепко поджимает пальцы ног. — Удивительно, каким ты становишься мерзким, когда ревёшь. Смотреть противно.       А внутри эти зубы. Острые и неровные. Как мелкий каменный забор. Слёзы всё сочатся из испуганных глаз. Он вслушивается и его дыханье, кажется, становится громче, а сознание всё затягивает в мокрую черноту его рта. Он надавливает кончиком пальца на лезвия неровных клыков и, кажется, порежется, если будет неосторожен. — Настоящая крысиная пасть.       Там внутри такой же, как у всех почти бархатный мягкий язык на который он почему-то надавливает, утопая в мучительных приливах его тёплого дыханья и глядя в плачущие глаза. По запястью всё течёт его слюна, кажется, вся ладонь уже мокрая. — И из этой пасти постоянно льётся такая гнусь. - Произносит он ровно, продолжая изучать эти отвратительные зубы касаниями пальцев. – Неудивительно, что тебя все ненавидят.       Гречкин выдыхает особенно жарко, глядит в его глаза не моргая и продолжает глубоко и влажно дышать на его ладонь. Он никогда не думал, что у кого-то может быть такой взгляд, когда он смотрит на него. Особенно на этом лице. Он это видит. С ним это тоже происходит. И как он касается, что страшно пошевелиться, будто сейчас этот парень вспомнит кто он и где и разорвёт ему рот руками. Он смотрит и тяжестью наливается горячее дыханье. Он так близко наклонился, что выдохом касается его губ. Интересно, он сам не замечает как сейчас дышит и как смотрит? А замечает, что у него стоит?       Лёша смотрит расширившимися зрачками, уже не ощущая собственного тела. Нечего было мне улыбаться. Нечего было шептать мне на ухо. Нечего было целовать и в поцелуе прикусывать язык. В голове пусто и глаза закатываются, кажется вся личность собирается в ощущении слёз, мешающихся со слюной и острых кривых зубов. В ощущении запаха мяты. Он делает это неосознанно, просто в эту тесную черноту так тянется каждая в теле клетка, что он чуть двигает локтем назад и, скользнув по острым резцам, снова проталкивает пальцы внутрь. Глубоко. Так скользко и пахнет его ужасом. Ещё глубже. В горло, выдыхающее с едва слышимыми стонами. Вдруг Лёша содрогается и, словно очнувшись от глубокого сна, глядит перед собой. Пальцы сдавила страшная боль и по запястью, мешаясь со слюной стекает капля крови из прокушенной кожи. Ещё секунду Гречкин сжимает его пальцы зубами, глядя как затравленный грызун, но стоит ему разжать зубы, этот человек шумно вдыхает, разворачивается и, чуть не поскользнувшись, бросается вверх по лестнице.