60

      Споткнувшись о последнюю ступеньку, он захлопывает люк и хватает ртом воздух. В ушах ещё стоит звук скрипки, но его замечать он уж не способен, потому что здравый смысл и вся его личность растворилась в этом дыхании. В ушах колотит пульс, по запястью стекает кровь, смешанная со слюной. Как сильно нужно было укусить, чтобы прокусить кожу до крови? - Думает он в отчаянии, стараясь мыслями заглушить мысли, но уже подгибаются колени, и слабостью сводит позвоночник, потому что он знает, что это бессмысленно. Будто так долго сдерживал внутри демонов из снов, что они просочились в реальность и сейчас стихийным бедствием снесли его с ног. От беспомощности на глазах выступают слёзы и с хриплым дыханьем изо рта вырываются неразборчивые ругательства. Это слишком... Это было слишком... «Лиза, прости». Он расстёгивает штаны и берёт себя за член рукой мокрой от ещё тёплой слюны. И теперь слюна из этой гадкой пасти оказывается прямо на воспалённой плоти.

***

      Спускаясь, Лёша слышит монотонный звук льющейся воды и от кончиков пальцев мягкой вспышкой проносится тревога – а что, если мерзавец утопился, так что на секунду будто даже темнеет в глазах и сдавливает дыханье. Что, если Гречкин решил поиздеваться над ним, лишив возможности себе отомстить? Слетев по лестнице кубарем, он грубо и резко распахивает дверь ванной комнаты и встречается с его испуганным взглядом. От ударившего спокойствия едва не подгибаются колени. Жив. — Блять, лучше бы сдох, — Произносит он холодно и брезгливо поджимает губы, глядя на него сверху вниз. – Что ты делаешь? — Дрочу. Не видишь? – Отвечает тот, стыдливо сводя вместе колени, но разжать руки не может и странно смотрит на Лёшино лицо. Что-то задумал? — Тупой извращенец, даже в опасности остаёшься похотливым животным. – Выплёвывает Лёша и берёт с полочки пену для бритья. Не хотелось бы вообще к нему прикасаться, но на этом отвратительном лице успела отрасти небольшая щетина, от которой нужно избавиться. Раздражает. У самого Лёши волосы на лице растут не так быстро и он выглядит скорее помято, чем мужественно. — Ты оставил меня наедине с этим шикарным телом, конечно мне захочется его удовлетворить. – Отвечает Гречкин, сразу на автомате немного отстраняясь и с самодовольной змеиной улыбочкой оглядывает себя. Тощий с лёгкими намёками мышц под тонкой кожей и торчащими костями. Татуировки на ключице, талии и кисти, проколот пупок и вставлена серёжка с крупным шариком, поблёскивающим во впадинке, как металлическая жемчужина. Кириллу даже немного смешно становится от мысли о том, как эту красивую мордашку напротив перекосило бы, если бы этот парень узнал на что он только что мастурбировал. На него льётся тёплая вода из душа и от этого и сам Алексей немного намокает, не страшно - на улице жара. — Что, боишься заразиться от меня? – Ухмыляется своими противными зубами, вызвав под коленями лёгкую россыпь мурашек и глядит на маску на Лёшином лице, которую он от испуга забыл снять. Нет желания сейчас видеть его зубы и вспоминать что случилось — Не хочу дышать с тобой одним воздухом.       Он выдавливает на руку пену для бритья и с Гречкиным старается глазами не встречаться, потому что ещё не забылось это ощущение на кончике пальца, но тот продолжает странно смотреть на него. — Чего тебе? – Спрашивает, поджав губы. От ощущения на себе его взгляда снова становится неловко. На пальце ещё саднит его укус. — Ты накачался... - Произносит с неопределённой интонацией, но Лёша сразу накрывает ладонью его рот и размазывает по лицу мыльную пену. Гречкин немного поджимается и отплёвывается, но уже не старается вырваться, как до этого. Вытянув руку вверх, Лёша выключает льющуюся воду, хотя уже успел до нитки промокнуть под душем и мокрой рубашкой, прилипающей к голому телу вызывает в человеке напротив странную панику. Он буквально на секунду как будто выпадает из реальности, рассматривая, как мокрая рубашка облепила кубики на его животе, неосознанно глубоко потягивает носом и сразу отводит взгляд. — Что это?! – Выдыхает Гречкин, заметив в его руке блестящий предмет, а на затылке сразу липко собирается тревога. — Бритва. – Просто отвечает и сразу натягивает перчатки, валяющиеся здесь с прошлого раза. Под звуки скрипки, доносящиеся сверху, это кажется ещё более угрожающим, чем могло бы, но это теперь его новая реальность. Белая, стерильная, со здоровой покупной едой, электронными книгами, часть из которых религиозные и звуками скрипки, которые отключаются только ночью. — Чел, не надо слышь? Чувак, чувак… — Тараторит, отползая от Лёши в другой угол небольшой ванной комнаты и смотрит будто с трепетом. Хороший взгляд. Так смотрят на салют или великие картины. Так Лёша сам смотрел, как машина увозит Лизу в один конец. — Замолчи. – Выдыхает, опустившись перед ним на одно колено и берёт за подбородок. — Н-не... Мне... - Выдыхает и весь трясётся от нервов. Как приятно слышать. – Мне будет больно?       Алексей молча раскладывает опасную бритву и снова утопает в черноте его испуганных глаз. Похоже, не больнее, чем было ему и сестре. — Я собираюсь побрить тебя, идиот. – Произносит холодно и чуть наклоняется, так что нервное дыханье задевает его щёку. Такие бреют лучше, а заниматься этим часто у него нет желания. — Может, лучше ты оставишь мне бритву и я сам? – Спрашивает и от страха и нервов весь исходит ароматными эссенциями своей кожи, которые, сам того не замечая, Лёша глубоко втягивает ртом. — Чтобы ты вскрылся, пока меня нет? Нет уж. – Отвечает и начинает осторожно срезать щетину с его подбородка. Его уродское лицо слишком близко, так что не удаётся мыслить здраво. Чувствует, как под кончиками пальцев трепещет маленькая жилка на шее. Если бы он сейчас откинул его голову назад, мог бы так легко полоснуть широким лезвием по горлу. Гречкин осторожно втягивает сквозь зубы воздух, как бы от боли, будто слышит о чём он думает. Вероятно, можно было бы даже на секунду увидеть изнутри глотку. Кровь полилась бы яркой густой завесью из его шеи, окрашивая тонкую грудь, заливаясь во впадины острых ключиц, и огибая мягкие соски. Ещё какое-то время он пытался бы дышать, так что хватал бы лёгкими собственную кровь и захлёбывался. Его тело затрепетало бы в руках в бесплотных попытках оттолкнуть Алексея, пока, наконец, убийца его сестры не оказался бы в аду. Тем временем его тело осталось бы здесь. Ещё пару часов оно источало бы слабый запах мяты и глаза оставались бы живыми и блестящими. Ещё пару часов такими же мягкими и мокрыми оставались бы губы, которые снятся в кошмарах, где снова и снова нежно шепчут ему на шею о смерти, а потом снова целуют. Он сбривает мелкую щетину под косточкой нижней челюсти. Такая тонкая шея, и хрупкие кости, что трудно поверить, как до сих пор его не убило резким порывом ветра или случайно прилетевшим снежком. Как сумел двадцать лет продержаться в мире, который его так ненавидит?       От размышлений отрывает краткое ощущение укуса на нижней губе и Лёша содрогается всем телом от возвращения в реальность. Гречкин смотрит как-то неясно, будто ожидает чего-то, с улыбкой сжимая в зубах Лёшину маску. Несколько секунд он смотрит перед собой растерянно и пытается осознать, что произошло, так что не успевает сообразить что делать, когда эта мразь убирает маску, наклоняется и кратко касается его губ. — Твою мать. - Выдыхает Лёша вспыхнувшую в лёгких ярость и вдавливает кнопку на маленьком пульте в руке. Тело прошивает изнутри судорогой, так что, вздрогнув, он сразу отстраняется от Гречкина, снова растянувшегося в довольной улыбке и коснувшегося его в последний момент, чтобы Лёшу тоже ударило током. — Гондон. – Произносит небрежно и осторожно утирает с подбородка остатки мыльной пены. Этот девственник слишком соблазнительный. — Умный, блять? – Лёша в приливе какой-то жестокости опускает руки на его твёрдые колени и грубо разводит ноги в стороны. — Что? Блять, что ты собираешься делать? – Спрашивает Гречкин беспомощно и как-то безнадёжно старается отстраниться от него, но от грубости тело извращенца снова реагирует. — Есть ли хоть что-то в этом мире, что тебя не возбуждает? - Спрашивает Лёша брезгливо и густо выдавливает на ладонь мыльную пену. — Я взрослый половозрелый мужчина. Это нормально. – Хмыкает Гречкин самодовольно. – А что ты, целочка? – Усмехается ядовито, а у самого конечности дрожат, когда Лёша снова наклоняется и наносит пену ему между ног.       Сами собой закрываются глаза и по коже струится лёгкий озноб. Его пальцы в перчатках двигаются резко, но слишком осторожно, чтобы быть грубыми. Так что нервами внутри разгораются фантазии о том, как он сейчас решил бы его убить. Он думает об этом. Гречкин чувствует это кожей. В каждом выдохе и каждом касании, в каждом взгляде сквозит наэлектризованное желание сорваться и колотить по его лицу, превращая в месиво глаза и нос, пока руки по локоть не утонут в крови. Нужно продолжать болтать и отвлекать себя от ужаса разговором. — У тебя на кого встаёт?.. — Этим занимаются с теми, кого любят, Кирилл. – Отвечает и внутри снова будто искрами распускается маленькая вспышка. Он впервые назвал по имени... — Der Junge, любовь можно всю жизнь искать, а тело требует сейчас. – Он через силу улыбается и снова весь вздрагивает от того, как Лёша близко наклоняется, глядя к нему между ног. Гречкин зажмуривается и поджимает от нервов губы. Страшно и страхом этим полнится кровь, но снова звенит внутри трепетное ощущение от его пальцев. По неосторожности мальчишка задевает между ног какие-то чувствительные точки и, чуть надавив на член, касается лезвием лобка. Это похоже на какое-то издевательство. Чувак с ледяными глазами и в блядски мокрой рубашке осторожно скользит по его паху острым и блестящим металлическим предметом, так что сами собой в голове проносятся десятки самых разных мыслей. Как он сейчас отрежет его, как обхватит пальцами, как харкнет ему между ног и оттрахает или решит кастрировать и за каждую реакцию собственное тело хочется ненавидеть, будто отказывается принадлежать мыслям хозяина и возбуждается на перспективу быть убитым. Тонкая кожа под его пальцами покрывается мурашками и венка пульсирует между яичек от ожидания смерти. Алексей почти до боли натягивает кожу, скользя лезвием плашмя и сбривает жёсткие волосы. Гречкин реагирует на каждое касание, хотя его трогали уже столько раз, что бессмысленно пытаться считать. Невольно раздвигает ноги шире и старается не смотреть на это сосредоточенное лицо. Это будоражит внутри Лёши чувство жестокости. Ещё бледные и нежные ростки гадких мыслей пробиваются на воспалённой коре и благоухают ароматами мяты, так что хочется сделать ещё больнее и унизительнее. — Перестань, - Брезгливо бросает Лёша, глядя на подрагивающий член - Омерзительная мразь, о чём ты думаешь? — Х-хах... хватит так туда смотреть. – Выдыхает беспомощно, весь сжимаясь под его взглядом. Он ощущается почти физически - это презрение холодно сдавливает, заставляя ненавидеть, ненавидеть его и себя, ненавидеть собственное тело за обжигающее желание слушать снова и снова, как он оскорбляет, и бояться, и от ужаса трепетать под его лезвием. Этот человек смотрит на него с такой ледяной решимостью и пренебрежением, как доктор, которого твоё тело волнует не больше, чем работа. Будто молодой сексуальный врач решил побрить и вовсе даже не замечает наличия у тебя половых органов и реакции твоего тела ему только мешают. Он буквально чувствует, как сочится с его члена и как натягивается всё внутри под его бесстрастным взглядом. Этот человек холодно приподнимает его яйца, касаясь через перчатку и желание расколоть его броню становится почти необходимостью. Хочется снова увидеть тот его взгляд. Снова ощутить на губах этот нервный подростковый трепет от противоестественного смешения его ненависти с желанием коснуться. Запустить щупальца гнуси в благоуханные недра его непорочности. Заструиться нефтью по его венам, стать его сокровенными грехами, его бременем, его ужасом, страшной опухолью на целомудренной плоти. Лишь бы не смотрел на него так безразлично, как на насекомое. — Шлюха, хватит возбуждаться. – Произносит звучно, наполняя голосом его тело до краёв и где-то в лёгких резонируя с похотью. — Прост-то ты так смотришь. – Отвечает виновато и под его взглядом снова весь дрожит. Отвратительно. Как же гадко быть здесь и испытывать это, позволять себя касаться, ожидать, растворяться в предвкушении собственной смерти и её же бояться. Вновь бояться его появления и его же жаждать до потери сна, до желания снова коснуться самого себя и вспоминать-вспоминать, как он смотрит, как он трогает, как говорит и дышит, как он боится, как он желает. Как становится для него звуками скрипки его желание, как, сам того не понимая, он разбивает ассоциацию той девочки со скрипкой и сам становится для него этими жестокими звуками. Даже не верится, что это тот мальчик, которого видел тогда на суде. Что он может так легко и жёстко произносить слова вроде этого и каждым брошенным словом так резать на теле кожу. — Мх, блять... — Пытаюсь рассмотреть и не срезать ненароком эту мелочь. – Он поджимает губы и специально осторожно надавливает лезвием на кожу сухожилия, от чего Гречкин весь напрягается и, снова поджав на ногах пальцы, невольно сжимает рукой Лёшину маску, лежащую рядом. — Ах, чёрт, ты издеваешься. – Он едва не стонет на каждом слове и нетерпеливыми соками снова истекает тело. — Знаешь, это будет очень хорошо, если ты не сможешь иметь детей. — Произносит, оглаживая лезвием семенной канал под кожей, заставляя Гречкина жмуриться и дышать ртом. – Я сделаю миру огромное одолжение, если нахер отрежу этот отвратительный отросток. – Он чуть надавливает лезвием на кожу, заставив проклятого мажора сдавленно заскулить, и ощущает уже физическое удовольствие от его ужаса, питающего кожу всхлипами и всасывающегося через поры в кровь. Нельзя-нельзя-нельзя получать удовольствие от жестокости.       От густой влаги еле слышно хлюпает уретра и яйца поджались так крепко, что натянулась кожа. Под тонкой этой живой тканью видно соединительные канальцы, ведущие из яичек в член. От прилившей тёплой крови он стал ярче и сильнее натянулась уздечка. Трудно не разделить с древними греками идеи об эстетике маленьких пенисов – он так дрожит, что кажется почти непорочным, хоть и эрегирован. Если бы он сейчас разрезал его мошонку и извлёк оттуда яички, Гречкин больше не хотел бы секса. Компенсируя отсутствие желаний, его разум перенастроился бы. Он стал бы духовно расти, возможно, научился милосердию и даже покаялся бы в грехах? Он бы очистился, если бы сейчас лишился тестикул? Он стал бы почти свят. От размышлений отрывает зрелище того, как капля смазки сочится ниже. — Что, холодно тебе? – Спрашивает надменно и осторожно проводит лезвием прямо по члену, так что от его нетерпения на бритву мягко капает прозрачная капля. — Н-нет... – Он снова старается свести вместе колени и весь ёрзает, истекая на кафельный пол. Прикоснись. Блять, прикоснись же.       Лёша сбривает мелкие волоски под яичками, приподнимая их лезвием, и по неосторожности задевает на левой руке перчатку, но сам того не замечает, потому что дыханье этой твари наполнило звуком комнату и его самого до краёв и на волнах сглатываемой слюны под его кожей гладко прокатывается кадык. Ему страшно и это ощущается почти физически. Это тревожит внутри все инстинкты, это сигналит под кожей и заставляет дыбом подниматься на руках мелкие волоски. Этими слезами и всхлипами Гречкин против его воли и здравого смысла заставляет желать на себя охотиться. Превращает в хищника, молчаливо, но звучно умоляет растерзать себя на месте. Капля смазки обволакивает внизу тонкую кожу и Лёша случайно замечает, как он сокращается внизу. Удивительно. Это место и правда может сокращаться от нервов. Влажное тёмно-розовое отверстие. — Охуенная картинка получится. – Усмехается Лёша холодно, обтирая с лезвия пену о его дрожащее бедро и чуть царапает, оставляя на коже тонкий белый след. — Чё?.. — Здесь, везде камеры. – Ухмыляется, поджав губы и выглядит сейчас почти таким же невинным и добрым мальчиком, которого Кирилл знал. – Думаю. Твоему папочке понравится смотреть, как ты весь течёшь от того, что с тобой происходит.       Алексей поднимает взгляд на его лицо и от реакции весь вздрагивает. Начинает смеяться почти против собственной воли от того какой жгучей карамелью в нервах резонирует его выражение лица. Его отчаяние и запуганная злоба. Это невозможно. Невыносимо терпеть. Брови изогнулись и на лбу появилась небольшая морщинка, скривились губы и поджался подбородок. Такое прекрасное уязвлённое выражение — Завали! — И ребятам из его компании. Или ещё тем крысам, которых ты зовёшь друзьями и слугам. Х-ха! А что, если мы выложим это в твой инстаграм. — Заткнись, чмо тупое! — Чтобы все полюбовались, какое ты на самом деле ничт... – продолжить Лёша не успевает, потому что на секунду перед глазами темнеет от резкой тупой боли в челюсти, перетрясшей череп и, кажется, мозг в голове. Держась за ушибленную нижнюю челюсть, он глядит в сторону и пытается осознать что случилось. Гречкин смотрит на него испуганно и глаза его снова наливаются слезами. Губы поджаты, но лицо выражает беспомощную жестокость. Рука ещё подрагивает, будто готов прямо сейчас биться до смерти. Лишь бы не слушать голоса всего за год ставшего таким жестоким. — Это ты зря... – Произносит Лёша спокойно, так что Кирилл от этого тона ещё сильнее напрягается и в отчаянии вспоминает те пару приёмов, которые успел усвоить у охранников. – Вот этого не надо было делать...       Он поворачивается и судорогой прошибает его взгляд, так что в голове вновь отчаянно начинают проноситься мысли о смерти и в потоках своих задевают на теле каждую чувствительную точку. Вспыхивает и разгорается так ненавистное Не хочу умирать в голове. Этот парень отбрасывает лезвие со звоном, прозвучавшим в ушах, как панихида и Кирилл в ужасе вскрикивает, когда он резко его хватает. Хотел до смерти драться, как лев, чтобы перед смертью защитить хоть остатки своей гордости, но от одного только касания ощутил, насколько перед этим человеком беспомощен, так что сил лишь хватило, чтобы упереться коленями в его грудь и сжать руками плечи, но его это нисколько не задержало. В глазах каким-то ебучим стрёмным огоньком зажглось нечто совершенно чуждое его мягкому лицу, так что Гречкину от взгляда на него перехватило дыханье, но куда страшнее ощутилось его касание, когда он грубо схватил пальцами его член и через прорезь в перчатке мучительно прижался к нему тёплой кожей. — Стой. — Я тебя уничтожу. – Вышёптывает с холодной яростью и от жестокости, застящей глаза, перестает осознавать, что происходит с телом, так что кроме стонов и собственного голоса уже ничего даже не слышит. – Ха, он стал ещё меньше. Это теперь вообще не член. — Н-не на-ах-до... — Членокиска.       Он поднимает его ноги под колени так резко, что тот даже не успевает подумать, чтоб вырваться, и где-то в темноте за пеленой собственного гнева, почти не ощущает того, что ощущают пальцы его руки через перчатку. Он проникает так глубоко, что Кирилл содрогается всем телом и крепко сжимается. Абстрагироваться от ощущения собственного тела не удаётся, пока так тревожно и близко прижимается кожа к коже его палец через перчатку, пока проникает в мягкое отверстие сразу двумя пальцами и проскальзывает по стенке. Дыханье вырывается через влажные распахнутые губы и на пол струятся слёзы, но органы до боли сжимает желание почти одержимое: чтоб не прекращалось. Он толкается внутрь пальцами, а Гречкин уже просто не способен вырываться, потому что от ужаса и мыслей о смерти голова опустела и всё растворилось в голосе и движениях его пальцев. Он жмурится и скалится и сдавливает внутренне в себе ощущения, чтоб не позволить себя настигать удовольствию столь оглушительному, что способно с хрустом преломить в теле каждую кость. Ему нужно, чтобы он продолжал. Нужно, чтоб продолжал. Унижение пульсирует под рёбрами и иглами врезается в живот. Он едва приоткрывает глаза и смотрит на Лёшу, как на ядерный взрыв разрывающийся прямо в руках. Он такого никогда ещё не видел и даже не представлял. Жестокость его в порыве так раскалилась, что где-то в собственной ярости он потерял все на свете мысли, приведшие его сюда, и осталась только похоть. Ослепляющая и делающая таким слабым, что уже невозможно игнорировать. Лёша толкает пальцы внутрь с хлюпаньем, всё сжимая у основания его член и в жестокости своей, похоже, хочет сделать твари больно, унизить, и, слушая стоны, решимость лишь укрепляется. В какой-то момент Кирилл перестаёт сжиматься и отстраняться уже не остаётся сил, но ослеплённый Лёша этого даже не замечает. В потоке раскалённой жестокости снова и снова толкается пальцами в мягкое узкое колечко его мышц, пока отрезвляющий в его тьму не врывается стон. Сладкий стон, прорвавшийся сквозь рыдания, который, как воздух жадно в себя впитало сознание. Стон, заглушивший и жестокость и боль и непрерывные звуки скрипки.       Лёша растерянно застывает на месте. Пытаясь понять что произошло и смотрит на Гречкина, дрожащего и пульсирующего на его пальцах. Его живот залит спермой, а лицо слезами. По подбородку стекает слюна и, кажется, ничего отвратительнее в своей жизни Лёша уже не увидит. Жестокость стекает с затылка по позвоночнику и, тепло пульсируя в висках, отдаётся где-то под рёбрами. — Т-ты что?.. – Испуганно спрашивает, глядя как густо затекает жидкость ему в пупок и обволакивает шарик. – Кончил? — Долбоёб... – Всхлипывает беспомощно и тянется трясущейся рукой за душем, не в силах теперь даже поднять на него глаз. — Это как?.. — Потому что ты так долбился, чмошник.       Лёша всё глядит на него испуганно и пытается отыскать себя в рассыпавшихся мыслях, не в состоянии сморгнуть перед глазами вида этого семени, ощущения пульсации на пальцах и этого стона, всё стоящего в ушах и заглушающего на свете звуки любого порно. Разве могут парни издавать такие звуки?       Он выходит из душа, спустя десять минут, Лёша старается на него не смотреть и протягивает одежду. Белая хлопковая футболка, трусы и пара мягких чёрных брюк. Скрипка звучит где-то на периферии, но сейчас из головы пропали все звуки, оставив один только белый шум. — Оденься. Не хочу больше видеть это. – Произносит спокойно и старается не смотреть ему между ног. Тела ещё не покинули последние искорки остывшей жестокости, а мысли всё ещё волнами расшибаются о воспалённую плоть. Он точно знает, что не стимулировал его член, ни за что не стал бы этого делать, только сжимал, чтобы сделать больно, и как-то случайно так случилось... Хотелось обидеть его ещё. Хотелось снова увидеть, как этот человек плачет. Так растерялся от того, что Гречкин ударил, что снова вспомнил, каково это ощущать себя перед ним таким ничтожными и беспомощным, что захотелось удушить внутри эти мысли. Доказать самому себе кто теперь хозяин ситуации, унизить его. Но этого не ожидал. — Говно какое. – Гречкин недовольно морщится, застегнув на ноге длинную молнию, ведущую через всю брючину. — Выглядишь почти не уродливо. — Сука, астрономия врёт. Солнца не существует - мир освещает моя красота. Ясно? — На. Запиши своими фолловерам привет. – Холодно произносит Лёша и протягивает Гречкину его телефон. Уже успел изучить и уничтожить всё лишнее. Отвратительное устройство, полное телефонов случайных девушек, порно и фотографий чужого нижнего белья. На заставке фотография его леопарда. Куча рэпа и ссылок на мероприятия, пара мессенджеров и одна игра про сражения, в которую играет и сам Лёша, так что даже странно было найти у него такое – думал кроме тусовок и гонок у него нет больше интересов. Оказалось, что Гречкин умеет читать и читает на немецком в оригинале. — Чего? – Он берёт телефон и смотрит на Лёшу с осторожностью, будто боится, что накажут за то, что взял телефон в руку. Ему тоже нервно сейчас встречаться с Алексеем глазами, слишком уж отчётливо расслышал в собственном теле желание зайти ещё дальше. Заставить его сорваться. Чтобы самому увидеть, к чему это может привести. Распробовать его ненависть рецепторами собственного тела. Этот парень так внимательно всегда смотрит своими льдистыми глазами, что кажется сможет услышать его мысли, если заглянет сейчас в глаза. — Ты меня слышал. Не хочу, чтобы о тебе беспокоились... — Знаешь, я тебе желаю большого и крепкого «сдохнуть».       Он берёт телефон и садится по турецки на свою кровать под внимательным взглядом Лёши, сидящего на стуле напротив, упершись грудью в спинку. Будто какой-то пастух. — Чё говорить-то надо? — Догадайся. - Произносит тихо и лениво перебирает в руках маленький чёрный пульт с красной кнопочкой так, чтобы он оставался на виду. Гречкин отводит глаза и, плюнув на ладонь, зализывает волосы назад, снова походя на дёрганного нарка, взгляд на которого взывает к ослепительной ярости. Он хрустит шеей и начинает запись, подняв телефон на уровень глаз. Он на камеру выглядит совсем другим человеком, будто и не он вовсе в таком ужасе отталкивал от себя и плакал. — Шарк-аттак удар миддл в область живота. Панч! Юный Йошимитсу, мой ниндзюцу - шквал катан. С виду, будто Эдди Гордо, курю гром из гонга. Дурь воняет громко, сучки - мячики пинг-понга... - Прикрыв глаза он кивает, будто оседлал волну внутреннего мотива и по ней ещё скользит. - Короче, шлюхи, папка покидает ваше заМКАДье и отправляется в шарк-аттак на Дубай. - Он делает рукой какой-то неизвестный жест, а Лёша смотрит подозрительно, ощущая свою беспомощность, потому что с первого слова перестал понимать, что он говорит. - Будем сосать коку, только не колу. Лексис байт на ню с моим именем. - Он отправляет в камеру воздушный поцелуй и нажимает на боковую кнопку. Несколько секунд сидит и глядит на Лёшу. Всё ещё принц Гречкин, только с цепью на ноге. — Хватит? — Переведи, что ты сейчас сказал... - Растерянно отвечает Лёша, пытаясь вспомнить его слова, и понимая, что ему понадобится пояснительная бригада братьев. Нужно было написать на листочке текст, ведь он мог сейчас отправить им зашифрованное послание. — Сказал, что еду в Дубай и попросил у подруги эро сигну. — Это...это... Да, хорошо... — Железку мне оставишь? - Спрашивает, подняв телефон и заглядывает в глаза. — Да. Кстати, без хилера твоя команда в ХХ полное говно. — У мага бафф на броню. — Этого недостаточно, потому что один из танков себя не хиляет. — У меня один здоровый танк, который дамагом сносит фулл хп половине команды и маг с атакой по нескольким целям. — Ты после тридцатой главы без хиллера будешь сосать, особенно в подземелье. — У меня три больших титана, ты чё, я донатил, как дурачок. — Тебе реально лучше вкачать Марту, а ещё лучше Селесту - у неё крутые дебаффы. — Сколько раз ты на меня дрочил? — Я... А? - Он снова поднимает на него глаза и пытается ещё раз прокрутить его слова в голове, чтобы понять не послышалось ли, но эта наглость столь вопиющая, что кажется волоски на теле седеют. — Сколько раз... - Повторяет он медленно и глядит прямо в глаза. — Чего?.. — ...ты удовлетворял себя, думая обо мне?